Растянутое мгновение расстрела
(Что остаётся от ЧСЗ, когда некому рассказать?)
Автор: Юрий Кошеленко, Ростов-на-Дону
Предыдущая глава эссе о ЧСЗ закончилась ловушкой: любой рассказ об «растворении эго» становится новой регалией. Тогда возникает вопрос, что будет, если убрать зрителя. Не рассказчика, а саму публику, из-за которой ЧСЗ вообще есть чем питаться.
Предлагаю рассмотреть два предельных случая: лишения (депривация), навязанные силой и быстрая, и то же, но выбранные добровольно и растянутые на два месяца.
Первый случай — Достоевский
22 декабря 1849 года на Семёновском плацу в Петербурге: двадцать одного петрашевца вывели на мороз, зачитали смертный приговор и начали готовить к расстрелу. Первую тройку привязали к столбам. Достоевский стоял во второй, и несколько минут он жил в полной уверенности, что это финал. Потом прозвучал отбой и зачитали указ о замене расстрела каторгой. Это была инсценировка, заранее задуманная императором, и в этом её главный парадокс для нашей темы. Казнь не состоялась, но она была знаком: государство разыграло спектакль, а ужас у людей на плацу был настоящий. Симулякр казни произвёл вполне реальное переживание.
В тот же день Достоевский написал брату Михаилу, что жизнь — дар и что каждая минута могла быть веком счастья. Позже в «Идиоте» князь Мышкин расскажет о последних минутах приговорённого, и это тот случай, когда литература сохранила опыт, который нельзя было ни проверить, ни повторить.
На плацу и последующей каторге в Омске писатель полностью разочаровался в революционных и социалистических идеях. Он пришел к глубокой религиозной вере, почвенничеству и убеждению, что спасение человека возможно только через духовное очищение, а не через насильственное переустройство общества. То, что случилось с мировоззрением и здоровьем писателя, — результат всей цепи: арест, плац, четыре года омской каторги. Выделить из неё одно утро важно, и я полагаю этот символический расстрел стал главным в цепи безусловно. Возможно именно благодаря ему мы теперь читаем: "Идиота", "Братьев Карамазовых", "Бесов", "Преступление и наказание" и др.
Второй случай — Николя Жажер, французский врач и альпинист
Фото Нипс Рафо
С 27 июля по 27 сентября 1979 года он провёл шестьдесят суток в одиночестве на Уаскаране, на высоте около 6700 метров. Формально это был медицинский эксперимент: он изучал на себе эффекты «сверхакклиматизации». Я предлагаю читать его иначе, как растянутые во времени мгновения Достоевского: то, что на плацу произошло за минуты и принудительно, здесь развернулось за два месяца, по собственной воле и под наблюдением самого экспериментатора. Это моё прочтение, а не его формулировка.
По его запискам [«Carnets de Solitude»], первые недели ум продолжал спорить с коллегами, мысленно оставаясь в Париже и удерживая привычный образ «успешного исследователя». Потом ментальное топливо иссякло. Если пользоваться языком Делёза и Гваттари (термин ТбО они позаимствовали, «Тело без органов» (ТбО) — это поэтический образ, придуманный французским драматургом и теоретиком театра Антоненом Арто в 1947 году), границы между тканью палатки, собственным пульсом, разреженным воздухом и горой перестали быть различимыми. Чаньские мастера сказали бы про зеркало, которое отражает облака, само оставаясь неподвижным. В гностической рамке, которую я использовал, можно назвать это пробуждением высшего начала. Но это снова имя переживания, а не доказательство, как и «Присутствие» на Нуптзе. К тому же здесь работает та же неопределённость, что и в прошлом эссе: гипоксия, холод, одиночество и истощение дают сходные состояния сами по себе.
И последнее. Жажер взял в палатку кинокамеру и по возвращении сделал фильм и книгу. Фильм получил приз UIAA на трентском фестивале 1980 года.
Фото из архива Николя
Выходит знак возник и здесь, причём сразу. Жажер сам снимал фильм об этом эксперименте, а в том же 1979 году вышла его книга. Затвор без зрителя оказался затвором с камерой, которую держал сам испытуемый. ЧСЗ не понадобился второй человек, хватило объектива.
Через год он ушёл в Гималаи и пропал на Лхоцзе Шар. Зритель высотный оператор у Жажера в этот раз был, это Билл Россер (Bill Rosser). Эти кадры сохранены, и их можно увидеть. Знак возникает часто потом. Поэтому честнее не называть затвор Жажера «истинным» в отличие от «ложного» затвора с женщинами и вином. И все же, все эти пограничные состояния, которые часто происходят в альпинизме безусловно влияют на последующее мировозрение.
Нейробиология описывает механизм работы мозга, но не дает ответа на философский вопрос о природе самого опыта. Переживания благоговения перед масштабом природы могут сопровождаться изменением самооценки, уменьшением ЧСЗ и пересмотром жизненных приоритетов. И тут мы подходим к главному вопросу...
Почему некоторые люди после встречи с предельными состояниями становятся более свободными, спокойными и открытыми миру, а другие — более тревожными, зависимыми от риска и стремящимися снова и снова воспроизводить экстремальный опыт?
Идентичность: когда альпинизм становится способом существования. Человек постепенно отождествляет себя со способностью преодолевать предельные трудности. Сначала он просто ходит в горы. Потом становится тем, кто ходит сложные маршруты. Затем это превращается в важнейшую часть того, кем он себя считает. Спортивная психология называет это спортивной идентичностью: степенью, в которой человек определяет себя через роль спортсмена.
Если ценность человека измеряется сложностью задач, которые он способен решать, то остановка воспринимается как потеря самого себя. "Самоощущение поднимается и падает вместе с успехами и неудачами в тех областях, в которые человек вложил свою ценность . Если эти области внешние и требуют подтверждения от других, как репутация и статус первопроходца, самооценка оказывается шаткой и обходится дорого." (Уильям Джеймс писал об этом ещё в 1890 году).
Это тот же ЧСЗ, но глубже: он питается уже не отдельным знаком, а образом себя, который требует всё новых подтверждений. Человек перестаёт быть вполне свободным в выборе маршрута: он обязан соответствовать собственному образу.
Опаснее всего идентичность, которая сложилась без поиска альтернатив: в психологии это называют преждевременным закрытием идентичности. Я вспоминаю фразу на Нуптзе: «Ты же не сможешь уйти без вершины». Это было обращение не к погоде, вечерней горе, а к идентичности. Не берусь утверждать, что она сработала именно так, но сказать такое можно только тому, для кого вершина стала частью того, кто он есть.
Моя гипотеза состоит в том, что зрелость заключается не в способности выдерживать всё больше, а в изменении отношения к необходимости преодолевать.
Возможно, существует такая последовательность:
Проверка себя. Человек хочет узнать, на что способен.
Преодоление. Он обнаруживает, что способен на большее, чем думал.
Освоение. Он учится управлять страхом, риском, собственными возможностями.
Исследование. Его интересуют уже не пределы выносливости, а новые задачи и способы их решения.
Свобода. Он перестаёт нуждаться в постоянном доказательстве собственной силы.
Свобода, скорее всего, означает не перестать быть альпинистом, а перестать быть только им.
Это связано и со стилем. Если главное — подтверждение собственной исключительности, стиль постепенно приносится в жертву результату, сложности и признанию. Если главное — качество решения, чистота стиля и исследование неизвестного, необходимость постоянно увеличивать риск может исчезнуть. Человек продолжает стремиться к сложным восхождениям, но уже не обязательно к более опасной жизни.
Возможно, настоящая свобода альпиниста заключается не в том, чтобы научиться жить на пределе, а в том, чтобы перестать нуждаться в пределе для ощущения полноты жизни. И я оставляю открытым один вопрос: может ли человек, однажды испытавший предельную интенсивность существования, найти такую же глубину в обычной жизни, или ему всегда будет казаться, что настоящая жизнь начинается только там, где возникает опасность?
От редакции: Сердечное спасибо компании БАСК за поддержку, благодаря которой вы читаете эти материалыЧитайте на страницах Mountain Club:
Гора, возвращение и знак
Слишком сильное прикосновение
Забаним Банна, или Предельность и привилегия: диалектический разбор альпинизма
Альпинизм, как экспериментальная философия
Плотность жизни. Что мы ищем и находим в альпинизме
Гормональная карта Альпинизма: Охота против Пахоты
«Dahusim»
Альпинизм хорошо пьется
Дахусим. 13 минут с амбассадором компании BASK Юрием Кошеленко
Дахусим. Привет всем классикам
Дахусим КГО. Новый маршрут в Западном Соло Кхумбу
Аппарат захвата
Две карамельки в Аксу
Альпинизм и имманентность
«Территория» или «Земля»?
К вершине. Продолжаем отделять мух от котлет
Два бога на одной стене
Культурные коды альпинизма. США и Япония
Монолог альпиниста из Советской Античности
Когнитивный код альпинизма
Философия риска в альпинизме
Ордовикские граниты Занскара. Будет ли попытка в 2025-м?
Попытка на «Мглистой стене»
Занскар как Ренессанс для исследовательского альпинизма
