Альпинизм, как экспериментальная философия

Ко дню Альпинизма и памяти моего друга Саши Кленова, у него сегодня (08.08.2026) ДР

Автор: Юрий Кошеленко, Ростов-на-Дону

Охотник, пахарь и линия ускользания

Есть старый спор в антропологии — когда именно человек совершил главную ошибку своей истории. Большинство учебников называют это прогрессом: переход от охоты и собирательства к земледелию. Надёжность вместо риска. Урожай вместо удачи. Оседлость вместо кочевья.

Юваль Харари назвал это крупнейшим мошенничеством в истории. Пшеница одомашнила человека, а не наоборот.

Жиль Делёз назвал бы это иначе: момент, когда тело окончательно организовали.

Тело без органов

Делёз — философ неудобный. Он не даёт готовых ответов и намеренно избегает ясности там, где ясность была бы ловушкой. Но одна его идея пробивается сквозь терминологическую чащу с неожиданной физической точностью.

«Тело без органов» — не анатомия, а философский концепт. Это состояние тела до того, как оно было расписано по функциям, закреплено в роли, встроено в структуру. Тело в потенциале, до организации. Тело, которое ещё не знает, чем оно должно быть — но уже знает, что может.

Охотник в саванне — это тело без органов в действии. Он не «работник», не «крестьянин», не «солдат». Он не выполняет функцию в системе. Он движется по территории, которая не имеет заранее размеченных путей, реагирует на сигналы, которые нельзя предсказать, становится чем-то иным в зависимости от того, что встречает. Зверь уходит влево — он уходит влево. Ветер меняется — меняется его положение.

Делёз называл это интенсивностью. Не скоростью и не силой — именно интенсивностью: качеством присутствия, при котором тело полностью совпадает с моментом. Нет зазора между восприятием и действием, между намерением и движением. Охотник не думает о том, как бежать. Он просто бежит.

Линии ускользания

У Делёза есть ещё одно понятие, которое здесь работает точнее любого психологического термина — линия ускользания. Это не побег и не уклонение. Это движение, которое выходит за пределы заданной структуры — не разрушая её, но и не оставаясь внутри.

Охотник живёт на линиях ускользания. Каждый выход на охоту — это выход за периметр известного. Территория не закончена, карта не нарисована, маршрут не проложен. Он движется туда, где структура заканчивается и начинается открытое.

Земледелец, напротив, живёт в том, что Делёз называл стратой — зафиксированной, организованной, размеченной системе. Поле имеет границы. Сезон имеет календарь. Тело имеет функцию: сеять, мотыжить, убирать. Каждое движение предопределено не зверем, а структурой. Тело организовано до того, как вышло в поле. Оно уже знает, что будет делать. И именно это убивает интенсивность.

Страта — это не плохо в моральном смысле. Это просто другое состояние тела. Состояние, при котором непредсказуемость устранена как угроза. Но вместе с угрозой устранено и то, ради чего тело эволюционировало миллион лет.

Гормональный контур охотника

Представьте мужчину-охотника. Конкретного — с копьём, в саванне, за антилопой.

Он увидел зверя. Тело мгновенно переключается: адреналин поднимает давление, сужает периферийное зрение, обостряет слух. Время субъективно замедляется. Он весь — внимание и действие, больше ничего. Прошлого нет, будущего нет, есть только этот момент и этот зверь. Это и есть делёзовская интенсивность — не как абстракция, а как физиология.

Он догнал. Победил. Дофамин накрывает волной — то самое ощущение, ради которого люди потом тысячелетиями будут искать суррогаты: азартные игры, наркотики, экстремальный спорт. Но здесь это не суррогат. Это оригинал.

Он вернулся в племя с добычей. Соплеменники встречают его. Окситоцин — гормон связи, доверия, принадлежности — завершает цикл. Он не просто поел. Он получил подтверждение: я здесь нужен, я часть этого, я справился.

Ночью — серотонин, счастливый сон. Тело знает, что всё правильно.

Это замкнутый контур. Каждый элемент усиливает следующий. Риск — победа — признание — покой. Линия ускользания пройдена, тело вернулось, обогащённое интенсивностью. И завтра снова готово к выходу за периметр.

Гормональный контур пахаря

Теперь земледелец. В Ур Халдейском, пять тысяч лет назад.

Он встаёт до рассвета и идёт мотыжить землю. Кортизол — гормон хронического стресса — уже в крови. Не острого стресса охотника, который сжигается за секунды погони. Хронического, тихого, изматывающего.

Он сеет. Кортизол. Он охраняет всходы. Кортизол. Он ждёт дождя, которого может не быть. Кортизол. Он убирает урожай в страхе не успеть. Кортизол.

Раз в году наедается досыта — но с жёстким акцентом на углеводы. Инсулиновый скачок. Короткая эйфория. И снова кортизол, потому что нужно думать о следующем сезоне.

Никакого дофамина победы. Никакого окситоцина от возвращения с добычей. Урожай — это не победа. Это выполненная функция. Страта сработала как задумано.

Делёз сказал бы: тело полностью организовано. Каждое движение приписано к роли. Интенсивность устранена. Линия ускользания заросла сорняком — потому что выходить за периметр поля опасно, там нет ничего твоего, там чужая земля или дикий зверь.

И это, заметьте, свободный крестьянин. Не раб. Не «говорящее орудие» того же Ура, которое выполняет те же движения, но ещё и без права уйти. У раба даже иллюзии линии ускользания нет — страта замкнута снаружи, не только изнутри.

Но ладно, а что в нашем времени? В эпоху капиталистических отношений.

Присвоение вершины

Капитализм не завоёвывает территории силой. Он делает это элегантнее: он делает их удобными.

Сначала появляется дорога. Потом указатели. Потом кто-то замечает, что люди едут — и открывает кафе. Потом кафе становится сетью, дорога расширяется, указатели заменяются билбордами, и в какой-то момент оказывается, что территория полностью размечена, взвешена и монетизирована. Дикого места больше нет. Есть продукт.

С альпинизмом произошло именно это.

Логика присвоения

Маркс называл это отчуждением — но говорил о труде. Рабочий отчуждается от продукта своего труда: он его производит, но не владеет им и не узнаёт в нём себя. Готовый продукт существует отдельно, живёт своей жизнью в системе обмена.

С альпинизмом капитализм проделал ту же операцию, только с опытом, а не с трудом. Восхождение — это изначально нечто, что нельзя отделить от человека, который его совершает. Оно и есть сам альпинист в моменте: его страх, его решение, его тело на этом конкретном рельефе. Это предельно личное и предельно непередаваемое.

Но капитализм нашёл способ это отделить.

Опыт восхождения был разложен на компоненты: высота, маршрут, вершина, фотография, сертификат. Каждый компонент получил цену. Высота продаётся отдельно — «вы поднялись на восемь тысяч». Вершина продаётся отдельно — «вы стояли там, где Хиллари и Тенсинг». Фотография продаётся отдельно — она и есть главный продукт, потому что её можно показать. Сертификат продаётся отдельно — он подтверждает, что продукт был получен.

От самого восхождения — от интенсивности, от линии ускользания, от гормонального контура охотника — не осталось ничего. Осталась его оболочка с ценником.

Общество перенасыщения

Бодрийяр писал об этом раньше и точнее, чем принято вспоминать. В обществе перенасыщенного потребления товары давно перестали продаваться как вещи — они продаются как знаки. Вы покупаете не автомобиль, а статус. Не одежду, а идентичность. Не отпуск, а фотографию отпуска, которая сообщает другим, кем вы являетесь.

Восхождение на Эверест с кислородом, с гидом, по верёвкам, которые провесили шерпы — это чистый знак. Он сообщает: я из тех людей, которые делают такие вещи. Я принадлежу к этому классу опыта. Я достаточно успешен, чтобы позволить себе это, и достаточно смел, чтобы захотеть.

Реальное содержание знака при этом не важно. Важна его читаемость. Фотография на вершине читается одинаково — неважно, шёл ли человек в альпийском стиле или его фактически несли в кресле-носилках последние двести метров. Знак одинаковый. Значит, продукт одинаковый.

Это и есть логика симулякра: копия без оригинала. Восхождение без охоты. Вершина без самостоятельного выбора пути.

Что именно присвоили?

Важно понять точно, что именно было изъято.

Не гора, вершина осталась. Не высота, она тоже осталась. Было изъято то, что Делёз называл интенсивностью — качеством присутствия, при котором тело полностью совпадает с моментом и с неизвестностью. Именно это нельзя продать, потому что оно возникает только там, где нет гарантий.

Гарантия убивает интенсивность. Это не метафора — это физиология. Адреналин охотника возникает именно потому, что исход неизвестен. Дофамин победы силён именно потому, что успех был реальным. Уберите неизвестность — уберёте гормональный контур. Останется кортизол усилия и скачок непонятно чего от вершинной фотографии.

Коммерческий альпинизм продаёт гарантию. «Мы доставим вас на вершину» — это буквальный рекламный текст многих операторов. Доведём. Как будто вершина — это место, куда можно довести. Как будто охоту можно организовать так, чтобы зверь ускользания гарантировано был пойман.

Но организованная охота — это уже не охота. Это скотобойня.

Благородная деятельность и её судьба

Капитализм особенно охотно присваивает именно благородные деятельности — те, что связаны с подлинным риском, мастерством, традицией. Именно потому, что они несут в себе заряд подлинности, которого так не хватает миру симулякров.

Серфинг был субкультурой изгоев и бродяг — стал индустрией образа жизни с брендами, чемпионатами и корпоративными спонсорами. Йога была духовной практикой — стала фитнес-продуктом с сертификацией инструкторов и фирменными ковриками.

Механизм везде одинаков. Сначала капитализм замечает подлинность и её притягательность. Потом извлекает из неё визуальный язык, эстетику, словарь. Потом продаёт этот язык без содержания. Потом содержание окончательно вытесняется языком — потому что язык масштабируется, а содержание нет.

Подлинность не масштабируется. Первовосхождение в альпийском стиле нельзя поставить на поток. Но фотографию человека в гортексе на фоне заснеженной вершины — можно.

Сопротивление

Делёз говорил, что линия ускользания — это не революция и не отказ от системы. Система слишком тотальна, чтобы от неё можно было просто отказаться. Линия ускользания — это движение внутри системы, которое тем не менее выходит за её логику. Не разрушение страты, а нахождение в ней трещинки, через которую можно выскользнуть.

Альпинизм в его подлинном виде — это такая трещина.

Он существует в экономике, пользуется её инфраструктурой, платит за пермиты, летит самолётами. Но в момент, когда связка выходит на неизвестный маршрут без перил и гарантий — система заканчивается. Там нет продукта, нет потребителя, нет знака. Там есть только рельеф, погода, два, три человека и открытый вопрос.

Два способа восхождения

Альпийский стиль — это охота. И это тело без органов.

Маленькая команда, минимум снаряжения, неизвестный маршрут. Никто не знает заранее, есть ли там "добыча" — будет ли погода, тонок ли лёд, хватит ли сил. Маршрут не размечен. Роли не распределены жёстко — сегодня ты ведёшь, завтра я, послезавтра посмотрим по рельефу. Тело остаётся открытым к тому, что встретит.

Это и есть делёзовская линия ускользания в чистом виде: выход за периметр известного без гарантии возвращения с результатом. Неизвестная стена — это территория без карты. Каждая верёвка — это решение, принятое здесь и сейчас, в ответ на то, что есть, а не на то, что было запланировано.

Адреналин во время первого взгляда на предполагаемую линию, норадреналин первых верёвок на неизвестном рельефе — не спортивный, эволюционный. Тело не знает разницы между суровым микстом стены и саванной. Оно знает: неизвестность, ставка, действие. Интенсивность нарастает не потому что страшно — а потому что тело наконец полностью совпало с моментом. Зазор между восприятием и действием исчез.

Дофамин вершины — если она случается — это не медаль. Это замкнувшийся контур: я вышел за периметр, я прошёл линию ускользания до конца, я вернулся другим.

Коммерческая экспедиция — это пахота. И это страта.

Клиент платит деньги и встаёт в очередь к вершине. Маршрут размечен, перила провешены, роли распределены жёстко и заранее: гид ведёт, клиент идёт, шерпы несут. Каждое тело организовано до выхода из базового лагеря. Территория известна — тот же маршрут, что в прошлом году и позапрошлом. Карта нарисована, периметр размечен.

Делёз назвал бы это идеальной стратой: максимум предсказуемости, минимум интенсивности. Линия ускользания заменена линией подъёма — провешенной, закреплённой, с известным концом.

Кортизол ответственности за чужую жизнь. Кортизол погоды. Кортизол клиента, который платил много и хочет вершину. Иногда вершина случается. Но дофамин победы — чей он? Клиент получает фотографию. Гид получает зарплату. Охоты не было. Был урожай — запланированный, с заранее известным маршрутом эвакуации.

Михаил Хергиани

Когда Хергиани лез на Су-Альто в 1969-м — маршрут, на котором он погиб — он шёл охотиться. Без подпорок, без перил, без клиентов. Только рельеф, который ещё не знал его, и он, который ещё не знал рельефа.

Делёз написал «Анти-Эдип» в 1972-м — через три года после гибели Хергиани. Они никогда не встречались и вряд ли слышали друг о друге. Но если бы Делёз искал пример тела без органов в действии — тела, которое не организовано функцией, не встроено в страту, движется по линии ускользания до самого конца — он мог бы просто показать фотографию сванского охотника на доломитовой стене.

Интенсивность. Совпадение с моментом. Выход за периметр без гарантии возвращения.

Это не романтизация гибели. Это описание того, как устроено живое тело, когда оно наконец занято настоящим делом.

Нам всем надо понять, что такие личности, как Михаил Хергиани нужны обществу.

Дело не в осуждении земледелия или коммерческого альпинизма. Страта кормит человечество. Организованная экспедиция даёт людям горы, которых они иначе никогда не увидят.

Но важно понимать, что именно происходит и чего именно не хватает.

Тело помнит охоту. Не умом — глубже. Когда вы оказываетесь в связке на неизвестной стене, без перил, без гарантий — что-то внутри узнаёт это состояние. Не как воспоминание, а как возвращение к тому, чем тело умеет быть.

Делёз назвал бы это становлением. Не «я альпинист» как роль и функция. А движение, в котором тело перестаёт быть организованным и снова становится открытым.

Охотник внутри вас просыпается и знает, что наконец вышел на линию ускользания.

И что подлинность бытия где-то там, выше.

Хергиани жил до эпохи коммерческого альпинизма — ему не нужно было ни от чего ускользать, потому что система ещё не добралась до его гор. Нам нужно. Мы платим за пермиты той же системе, которая продаёт симулякры восхождений туристам. Мы пользуемся такими же базовыми лагерями, иногда теми же маршрутами в нижней части горы.

Но выше — там, где перила заканчиваются и начинается неизвестное — мы выскальзываем.

И зверь интенсивности и ускользания там всё ещё есть.

Читайте на страницах Mountain Club:

Плотность жизни. Что мы ищем и находим в альпинизме

Гормональная карта Альпинизма: Охота против Пахоты

«Dahusim»

Альпинизм хорошо пьется

Дахусим. 13 минут с амбассадором компании BASK Юрием Кошеленко

Дахусим. Привет всем классикам

Дахусим КГО. Новый маршрут в Западном Соло Кхумбу

Аппарат захвата

Две карамельки в Аксу

Альпинизм и имманентность

«Территория» или «Земля»?

К вершине. Продолжаем отделять мух от котлет

Два бога на одной стене

Культурные коды альпинизма. США и Япония

Монолог альпиниста из Советской Античности

Когнитивный код альпинизма

Философия риска в альпинизме

Ордовикские граниты Занскара. Будет ли попытка в 2025-м?

Попытка на «Мглистой стене»

Занскар как Ренессанс для исследовательского альпинизма