Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 4. Часть 2
Сербия (1737)
Императору Карлу VI Габсбургу необходимо было сохранить русское признание Прагматической санкции (которая должна была обеспечить переход власти в Империи к его дочери Марии Терезии). Для этого он в 1737 году присоединился к войне России против османов. Планировалось, что имперцы выставят вспомогательный корпус, который окажет помощь основным силам русских в районе черноморского побережья нынешней Румынии. Однако вышло так, что русские предпочли вести войну на Украине и в Крыму, оставив Карла VI в одиночку нести бремя войны на Балканах. Оперативный план имперцев предусматривал наступление трех армий, одна из которых должна была двинуться на запад от Белграда – в Боснию, вторая – на восток – в Валахию, а третья – на юго-восток – к Видину. Видин находился более чем в 120 милях вниз по Дунаю и был важным турецким гарнизоном за Железными воротами, расположенными недалеко от места, где встречались Сербия, Валахия и Болгария. Видинский корпус под командованием фельдмаршала Зекендорфа был самым крупным из трех и насчитывал около 26 000 пехотинцев, 15 000 кавалеристов и 3000 иррегулярных войск. Командование этой армии было раздираемо противоречиями и ссорами между фельдмаршалами графом Шметтау и графом Людвигом-Андреасом фон Кевенхюллером, которые командовали соответственно пехотным и кавалерийским контингентами. Зекендорф тщательно спланировал доставку припасов для армии по Дунаю на лодках до самого Видина, а также оборудовал на берегу склады. Однако, к его ужасу, в последний момент целью похода стал не Видин, а Ниш. Он находился примерно на том же расстоянии, но дорога к нему лежала по суше вдоль долины Моравы. Шметтау в своих «Секретных мемуарах» описывал, как офицеры «приказами, проклятиями и даже палками» подгоняли вперед измученных жарой солдат. Стратегический расчет, стоявший за маршем на Ниш, был здравым. Он исходил из того, что Босния образовывала выступ, и, заняв Ниш и Видин, ее можно было отрезать от турецких подкреплений из Болгарии или Румынии. Однако армии Габсбургов были слишком разбросаны, а вскоре стали и слишком малочисленны для реализации этого амбициозного плана.
В начале августа 1737 года Кевенхюллер был направлен в сторону Видина с отрядом численностью около 9000 человек, выделенным из основной армии, которая только что взяла Ниш. Он с трудом спустился по долине Тимка, 10 августа перешел через удачно названный «Пассо Ангусто» или «узкий перевал», а затем остановился в Брегово и Ракитнице или «Раконице» (северо-запад современной Болгарии - прим.Мещанина). Один фланг его лагеря находился на небольшом холме у берега Дуная (скорее всего, на месте современной деревни Куделин), а остальная часть лагеря протянулась на юг, оказавшись слишком близко к «большому болоту», образованному дельтой Тимка.
14 августа австрийская кавалерия провела рекогносцировку укреплений Ниша, но понесла при этом столь тяжелые потери, что Кевенхюллер начал терять веру в возможность даже организовать осаду. Зекендорф был поставлен в известность об этой пессимистичной оценке и направился на соединение с силами Кевенхюллера. Он достиг Раконица к концу месяца. Однако на этом этапе поступили тревожные сообщения о том, что кампания в Боснии пошла наперекосяк, и что тылам Зекендорфа теперь угрожают восставшие боснийцы. Он тут же сократил отряд Кевенхюллера до примерно 5000 человек, что, конечно, было слишком малой силой для организации осады Видина. Вскоре Кевенхюллер отступил через Тимок в деревню Радуевац (восток современной Сербии), которая, как и Ракониц, располагалась на берегу Дуная. Есть план имперского лагеря близ Радуеваца, составленный современником. На нем видно ничем не укрепленный лагерь, линии полков, деревню Радуевац и Дунай. К северу от лагеря располагался солидный двухэтажный «Contumaz Haus», или карантинный пункт (такие пункты занимались сдерживанием вспышек чумы во владениях Габсбургов). Можно предположить, что в данном случае он использовался в качестве госпиталя. Кевенхюллер надеялся удержаться на берегу Тимка, однако 28 сентября турки построили понтонную переправу через Тимок, и после упорных боев янычарам удалось захватить плацдарм на имперской стороне. Имперцы прижали турок к берегу, но не смогли отбросить их назад через Тимок. Благодаря этому турки, судя по всему, стали угрожать узкой Кусякской теснине вдоль Дуная, которая была единственным путем отступления для отряда Кевенхюллера. В итоге он поспешил туда со своими «подавленными и измученными» людьми.
Затем Кевенхюллер направился вдоль реки (Дуная) к Ключу, выступу, образованному Дунаем на пути между Брза-Паланкой и Кладово . Так он провел октябрь. Там же Кевенхюллер, как и многие другие офицеры, заболел, поэтому в конце октября его сменил генерал-майор граф Леопольд фон Зальм, которому было приказано держать оборону в Брза-Паланке. Однако у Зальма было для этого слишком мало сил. Когда ему начала угрожать турецкая армия в 15 000 человек при поддержке речной флотилии, Зальм поспешил по южному берегу Дуная к Оршове, преследуемый турецким авангардом. Чтобы оторваться от османов, войска Зальма за день и ночь 11 ноября прошли маршем тридцать миль до села Терегова. В тот же день турки атаковали Форт Святой Елизаветы с суши и с воды (автор не указывает, где находился этот форт, а также не дает его местоположение на карте, судя по контексту, можно предположить, что он находился где-то в районе этого самого Ключа).
От каких болезней страдали солдаты во время этой кампании? Устья различных притоков Дуная (в том числе Тимка), всегда были очагами малярии, а лагеря близ Ракитницы и Радуеваца еще и были разбиты вблизи болот в местности, которая до начала XX-го века оставалась самым болезнетворным регионом Болгарии. Анонимный биограф Кевенхюллера приписывал вспыхнувшую эпидемию сырой земле и плохому воздуху и хвалил Кевенхюллера за то, что он прислушался к совету врачей отступить от Ракитницы. Биограф утверждал, что Венгрия «всегда была кладбищем немцев», но в том году воздух был «особенно губителен» для иностранцев из-за «сырой и дождливой погоды». Сезонный разлив Дуная в том году начался поздно и пришелся как раз на сезон кампании. В итоге заливные луга превратились в топи, блестевшие мелкими лужицами. Чередование жары с ливнями создало идеальные условия для Anopheles Sacharovi, вида, в то время широко распространенного на Балканах. Эти комары предпочитали людей всем остальным источникам крови. Описанные Шметтау симптомы «горячки» очень похожи на симптомы малярии, которая, конечно, была компонентом эпидемии. Но насколько значительным компонентом?
Армия Габсбургов была усилена контингентами из государств империи, отправленными их князьями. От двух таких вспомогательных подразделений осталась хорошая документация. Полк Зоммерлатта из состава брауншвейгского контингента отправился в свой долгий поход в начале мая - сравнение с маршрутом армии Миниха (рис.4.2) показывает, что брауншвейгцы прошли большее расстояние. Последние этапы своего путешествия от Линца до Белграда полк преодолел на речных судах. Затем войска высадились в Вишнице, примерно в четырех милях вниз по реке от Белграда. Это была низменная местность в пределах намыва, прорезанного Дунаем. К этому моменту в полку «почти не было» больных. Брауншвейгцы отдыхали в Вишнице в течение 15 дней, а затем 12 августа отправились вниз по реке к Оршове. А вот в это время солдаты уже «сильно страдали» от болезней, и 200 человек пришлось отправить в Белград. Первая кривая на рис.4.5 показывает, что число больных резко возросло в период с 12 по 21 августа, то есть между отбытием из Вишницы и вскоре после прибытия в «Contumaz Haus» близ Радуеваца. Инкубационный период P. Vivax (один из штаммов малярии) длится от 12 до 18 дней, что полностью соответствует тому малярийному недугу, который поразил брауншвейгцев в Вишнице и «разгулялся» по пути к Радуевацу.
Сравнение с другими вспышками малярии среди солдат, дислоцированных вблизи болот, позволяет предположить, что Полк Зоммерлатта действительно был поражен малярией. В июле 1748 года ближе к концу Войны за австрийское наследство британские войска разместились в Зеландии (имеется в виду провинция Нидерландов). Клинические наблюдения поразившей их болезни, составленные Принглом, крайне занимательны, несмотря даже на то, что он видел причину эпидемии во «влажности и дурном воздухе». Эпидемия началась через две или три недели после того, как войска отправились в Зеландию. Драгунский полк «Королевские шотландские серые» стоял близ Ден-Бош, «окруженный лугами, которые либо были под водой, либо лишь недавно были осушены». Этот полк оказался одним из наиболее пострадавших подразделений – к тому времени, когда эпидемия начала ослабевать (середина сентября), в нем «насчитывалось лишь около 30 человек, которых болезнь полностью обошла стороной». Другой полк, стоявший всего лишь в полутора милях от «Серых» (и от болот), почти не пострадал. Заболеваемость была тем ниже, чем дальше подразделение находилось от места размножения комаров. Пусть они и способны пролетать до семи миль за ночь, комары предпочитают двигаться как можно меньше. Наконец, Прингл отметил, что «...смертность не была пропорциональна ни числу больных, ни степени тревожности их симптомов». В двух драгунских полках с большим количеством выбывших из строя по болезни была зафиксирована всего 31 смерть. Однако, из строя малярия выводила надолго. Шметтау, автор «Секретных мемуаров» - главного нашего источника по событиям 1737 года, слег в конце сентября с тем, что он сам называл «горячкой», и оставался в постели целых шесть недель. Для наших целей малярия важна, прежде всего, не как смертельная болезнь сама по себе, а как «болезнь перехода», которая надолго дезорганизовывала войска и делала их уязвимыми к другим болезням и несчастьям, связанным с халатностью, грязью, переохлаждением и скученностью во время форсированных маршей и поспешных отступлений. Потому что одной малярией нельзя объяснить статистику смертности – Полк Зоммерлатта в период с июля по январь 1737 года (см. рис.4.5) потерял 57.6% личного состава из-за болезней (боевые потери составили лишь 35 человек погибших и раненых в бою под Радуевацем). При этом среди офицеров потери были ниже: дюжина из сорока офицеров полка погибла, однако почти три четверти так или иначе были поражены болезнями.
15 августа полк выступил к Нишу, прождал там, должно быть, недолгое время, а затем снова двинулся маршем с Зекендорфом к устью Тимка и достиг его самое позднее к 22 сентября. К этому времени судьба брауншвейгцев Зоммерлатта переплелась с судьбами саксонских вспомогательных полков фон Рохау и Гакстенгаузена, которые также входили в состав имперского резерва. Саксонцы прошли маршем весь путь от Кракова и опоздали на первое рандеву с основной армией, но последовали по ее пути и нагнали Зекендорфа в Нише. Сохранились tabellen (учетные документы) Полка Рохау, из которых можно сделать вывод о том, что потери полка по болезни составили 36%, что значительно меньше, чем у Полка Зоммерлатта.
Одно из возможных объяснений этого обстоятельства заключается в том, что 27 сентября больные саксонцы были эвакуированы из лагеря у Радуеваца в Форт Святой Елизаветы – на следующий день случился шестичасовой бой, в ходе которого турецкие всадники смогли проскользнуть в имперский лагерь и убили около 230 больных, оставленных без защиты. Однако назвать эвакуированных саксонцев «счастливчиками» язык не поворачивается. Лейтенант фон Габленц 6 октября писал в жалобном письме своему капитану:
...никто не может поверить в эти нелепые страдания, которые нам, офицерам, приходится терпеть здесь, в Оршове. Никто не помогает нам двигаться дальше, а большинство наших рашан (сербов) больны или сбежали. Мы не сможем отправиться дальше по реке, пока наш корабль не отбуксируют на четверть мили, поэтому мы вынуждены ждать. Это перо не может описать всю глубину наших страданий. У нас уже 48 погибших (и) сегодня 8-й день без хлеба; этой ночью к вышеупомянутым 48 погибшим, присоединилось еще 7 человек.
Три четверти больных из полков Рохау и Гакстенгаузена, которых в конечном итоге все же переправили из Оршовы в Белград, погибли по пути. А большинство тех, кто дожил до Белграда, умерли в госпиталях один за другим. В конце октября умирало по три человека в день, что было равно примерно 10% от ежедневного количества новых больных. Генерал-майор фон Ясмунд использовал для описания смерти простонародные и грубоватые термины – «пожрал травы» (inß graß beißen wird), «сдох», «квакнулся»… хотя однажды он проявил поэтичность собственной натуры, заметив, что один из писарей «никогда больше не услышит крик кукушки». Фон Ясмунд определил бушевавшие болезни как «горячку» (hitzigen fieber) и дизентерию (dissenterie) и отметил, что врачи в госпитале «более пригодны для воровства, чем для врачевания». Он также обрушился на спекулянтов, которые «скупили весь сыр, масло и вино и оставили простым солдатам только пайковый хлеб (kommisbrodt)». В целом, саксонскому контингенту не повезло. Войска были вынуждены оставить одеяла и палатки в Кракове в самом начале своего эпического марша. То, что осталось от их обоза, было разграблено (самими имперцами) во время боя при Радуеваце. Были проблемы с чистой водой. Медики не смогли вовремя изолировать заразных больных и не смогли излечить их недуги. Не хватало транспорта, чтобы доставлять больных в госпитали, а сами эти госпитали были убогими, переполненными и отвратительно снабжались. Какое бы преимущество ни получили саксонские больные, избежав резни в Радуеваце, оно вряд ли им сильно помогло. Скорее, более низкая смертность в Полке Рохау по сравнению с Полком Зоммерлатта объяснялась тем, что у саксонцев была месячная фора. К 21 августа у Зоммерлатта было 499 больных, тогда как саксонцы начали страдать от сопоставимого по опасности недуга лишь через месяц – примерно в то время, когда Кевенхюллер перенес лагерь своего корпуса из Ракитницы в Радуевац.
Так насколько малярия («горячка») была главным компонентом эпидемии и прямой причиной смертности? Возможно, нетипично низкие показатели смертности среди британских солдат в Зеландии имели своими причинами хорошее медицинское обеспечение и скорее окончание войны. Кроме того, важно понимать, что малярия обычно была косвенной причиной смерти, создавая уязвимость перед более распространенными и более смертельными заболеваниями, такими как дизентерия. Общий уровень смертности в двух рассматриваемых полках составил 36% и 56% соответственно, и это может отражать диапазон потерь от болезней по армии в целом. Солдаты Зоммерлатта, несомненно, заразились малярией во время остановки в Вишнице, а солдаты Рохау заболели, когда стояли лагерем рядом с малярийным болотом в месте впадения Тимка в Дунай.
Имперские армии постоянно терпели поражения в ходе кампании 1737 года и в двух последующих кампаниях. В итоге Габсбурги были вынуждены уступить свои завоевания к югу от Дуная и Савы. Это обозначило пределы их экспансии вплоть до злополучной аннексии Боснии и Герцеговины в 1908 году. Таким образом, стратегически кампания 1737 года была более важным делом, чем захват какой-нибудь крепости на Рейне, которая потом все равно разменивалась на мирных переговорах. Почти во всех тематических исследованиях, посвященных болезням на войне, нет точной оценки стратегических последствий эпидемии, поскольку обе стороны, как правило, страдали примерно одинаково. Исход кампании 1737 года, да и всей той войны, в значительной степени объясняется тем, что Габсбурги пытались сделать слишком многое, задействовав для этого слишком малые силы. Да, их армии были ослаблены эпидемиями, но нет никаких свидетельств того, что османам жилось лучше, за исключением того факта, что их армия подошла к Видину позже, чем корпус Кевенхюллера, и сезон наибольшей активности анофелеса к тому времени был ближе к своему завершению. Наконец, хотя дунайские водно-болотные угодья и слыли «кладбищем немцев», смертность от болезней на Балканском театре военных действий не всегда превышала показатели Рейнской границы. Достаточно вспомнить тяжелые потери по обе стороны Рейна осенью и зимой 1734-35 годов. Однако Люш правильно отмечает, что уровень смертности от болезней на Балканах в 1730-х годах был лишь «немного ниже», чем шестьдесят лет назад. Таблица 4.3 в целом подтверждает это мнение, но также напоминает о том, что одна эпидемия никогда не бывает идентична другой – очень многое зависит от времени, места и конкретных обстоятельств.
Богемия 1742
Памятуя о своей дипломатической изоляции во время Войны за польское наследство, к началу следующего конфликта Бурбонов и Габсбургов Франция заручилась поддержкой двух крупных германских государств - Пруссии и Баварии. В Войне за австрийское наследство (1740-48) французы не удовлетворились разорением Пфальца и пробными рейдами через Рейн, а распространили свою экспансию на восток дальше, чем когда-либо прежде. Поэтому, когда в июне 1742 года Фридрих Великий Прусский со свойственным ему двуличием заключил сепаратный мир с Габсбургами, крупная французская армия застряла в Богемии, будучи отрезанной от своего оставшегося союзника – Баварии. Командующий этой армией маршал де Брольи был вынужден отступить к Праге. Большинство его солдат стали лагерем на излучине Молдау (Влтавы) к северу от города и прорыли непрерывный прикрытый путь, защищавший участок берега и пригород Кляйнсайте (Мала-Страна) на западном берегу Молдау. Не было никакой опасности того, что австрийцам удастся взять город штурмом – гарнизон был слишком силен. Однако точно известно, что как минимум 742 французских солдата погибло от вражеского огня, а еще 1325 были ранены. В целом потери на данном этапе трудно разделить на боевые, от болезни и от дезертирства. В письме Первому министру Людовика XV кардиналу Флёри де Брольи утверждал, что в середине сентября он терял по 50-60 человек в день из-за бомбардировок и обстрелов, однако, скорее всего, это было преувеличение вызванное желанием маршала скрыть масштабы потерь от дезертирства и болезней. Шарль-Луи-Огюст Фуке, герцог де Бель-Иль, один из разочарованных подчиненных де Брольи, предупреждал своего покровителя, военного министра де Бретейля о том, что оптимизм де Брольи не имеет оснований: ежедневно в госпиталях «по нашей собственной вине» умирало по 20 человек, и такая ситуация сложилась еще в июне, а не к середине сентября. Также де Бель-Иль жаловался на «очень большое» количество дезертиров, что находит свое подтверждение и в австрийских источниках, например, известно, что 28 августа в австрийский лагерь пришли около 30 французских дезертиров – им удалось ускользнуть со своих постов под покровом ночи. По словам этих дезертиров, их было бы еще больше, если бы другим удалось «найти способ убежать». Здравый смысл подсказывает, что дезертирство и болезни были показателям плачевного положения французских войск – связь между этими явлениями прослеживается достаточно четко во множестве примеров. В 1809 году Веллингтон проводил прямую связь между «лишениями и бедствиями», с одной стороны, и дезертирством – с другой. Таким образом, вполне вероятно, что стратегическое ослабление армии де Брольи было обусловлено примерно в равной мере боями, дезертирством и болезнями.
Заболевших солдат распределяли по пяти большим импровизированным госпиталям, а также размещали в частных домах. Все эти госпитали, за одним исключением, были оборудованы в церквях, самой большой из которых был иезуитский Клементинум – целый комплекс общежитий и монастырей в Альтштадте (Старе-Место) на восточном берегу Влтавы. Преобладающим недугом была «необычная лагерная лихорадка», которая имела «большую смертность». Бель-Иль говорил о лихорадке и «сопровождающей ее головной боли», а местные врачи отмечали тошноту, лихорадку, головную боль и бред:
...одним словом, симптомы напоминали симптомы злокачественной петехиальной лихорадки (сыпного тифа), свидетелями которой мы все были в этих регионах Германии. Один (симптом) был заметен прежде всего и почти универсален, а именно диарея. Я не могу сказать, какой из симптомов указывал на выздоровление или ухудшение, но я скажу, что среди симптомов, которые, по утверждению врачей, обычно сопровождают злокачественную лихорадку, есть один, который заслуживает особого внимания: в привычных условиях при злокачественной лихорадке у наших людей появляются петехии, сыпь и пустулы (miliaria alba). Но ни в одном из описаний французских врачей (да и местных тоже) не упоминаются пациенты, страдающие от сыпи.
Местное медицинское сообщество критиковало своих французских коллег за то, что они без разбора пускали кровь во всех случаях лихорадки, «один, два, три раза в день и даже чаще, пока пациент не испускал дух». Клизмы назначались чаще одного раза в день, а также применялись рвотные и слабительные средства, даже в тех случаях, когда пациент страдал от непрекращающейся диареи. Рвотные средства считались подходящими для ранней стадии сыпного тифа, а венозная резекция (в частности, рассечение вены на лбу) была рекомендована как средство для облегчения бредового состояния и головных болей, так что, судя по всему, французские медики считали, справедливо или ошибочно, что они имеют дело с эпидемией сыпного тифа или «больничной лихорадки». Возможно, они ошиблись в своем диагнозе, учитывая очевидное отсутствие сыпи у их пациентов. Точно так же, судя по всему это не была вторая фаза сезонного эпидемиологического цикла из дизентерии, брюшного тифа/малярии и сыпного тифа, так как тифозные пятна или «пурпуры» не появились. При брюшном тифе должен был бы наблюдаться резкий рост числа госпитализированных в сентябре-октябре – то, что наблюдалось, например, в Сен-Жане (см.Главу 2), однако в Праге этот показатель лишь немного колебался: от 3000 в начале июля до 2500 на 20 сентября, 4000 на 30 октября и лишь около 2000 к середине декабря.
В целом, вполне вероятно, что сильная диарея образовала фоновый шум эпидемии. Продовольствие и, особенно, корм для лошадей были на исходе, и к июлю «пошатывающихся от голода» рабочих лошадей забивали на мясо. Де Брольи со свойственным ему необоснованным оптимизмом утверждал, что «солдаты съедают фунт конины в день так же легко, как говядину, и пока это не вызвало никаких заболеваний». Пражские врачи говорили стандартные вещи: лишения, простуды, неправильное питание (в частности, переедание конины) и долгие караулы. Кроме того, они говорили о грязи госпиталей, где пациенты, страдавшие от тяжелой диареи, размещались в забитых маленьких палатах и «очень часто» справляли нужду прямо рядом со своими кроватями, загрязняя тем самым воздух «гнилостными выделениями». В таких обстоятельствах было бы удивительно, если бы несчастные больные солдаты вообще избежали сыпного тифа или «госпитальной лихорадки». Известно, что старший офицер Наваррского полка в середине сентября тяжело страдал от «злокачественной лихорадки».
Маршал Жан-Батист Демаре, маркиз де Мальбуа, вел с Рейна армию на выручку. 14 сентября он достиг города Амберг в Верхнем Пфальце (Бавария). Оттуда, имея не менее 60 000 человек, он двинулся к Эгеру (Хебу) (имеется в виду город на западе современной Чехии, не путать с городом Эгер на севере современной Венгрии), сразу за границей Богемии. Полководец Габсбургов Карл Лотарингский разместил свою армию между войсками де Брольи и де Мальбуа. Последний отказался вступать в бой и вскоре после этого был отозван. А Де Брольи тайком покинул Прагу, занял пост командующего армиями в Германии и оставил руководить гарнизоном Праги Бель-Иля – тот принял командование 27 октября 1742 года. Бель-Иль, будучи посланником при Имперском Рейхстаге, выступал одним из главных проводников воинственной политики по отношению к Австрии и отстаивал претензии Карла Альбрехта Баварского на императорский титул. Поэтому в том, что именно ему теперь предстояло справляться с последствиями собственных воинственных усилий, была некоторая справедливость. А последствия эти были ужасны, о чем Бель-Иль не переставал напоминать де Бретейлю.
Бель-Илю предстояло вырваться из города и привести армию к ближайшему французскому гарнизону в Эгере – более чем в ста милях к западу. В противном случае французская армия оказывалась в ловушке и попросту проиграла бы, что стало бы «позором и унижением». У Бель-Иля было время до середины декабря, прежде чем закончатся припасы. Это был крайний срок, но Бель-Илю удалось немного сдвинуть его. Австрийцы вернули к Праге всего 18 000 солдат – этого было слишком мало для плотной блокады. Принц фон Лобковиц, которого оставили командовать этими силами, очистил сельскую местность в радиусе шести миль вокруг города и разместил свою основную армию примерно в 20 милях от Праги, на восточной стороне Молдау, оставив только отряд гусар для наблюдения за французами.
Бель-Иль провел отступление скрытно, быстро и с немалым мастерством, заслужив аплодисменты кардинала де Флёри, который, лежа на смертном одре, выражал «огромное удовольствие» от вылазки Бель-Иля из Праги и от его «уверенного» командования. Бель-Иль не взял с собой больных, прикованных к постели, а также многочисленную прислугу, которая была при армии. Он оставил в городе бригадира (чин в армиях Нового времени между полковником и генерал-майором, собственно, командир бригады) Франсуа де Шевера со сводным отрядом в примерно 900 здоровых солдат из всех полков, чтобы они «развлекали австрийцев видом гарнизона и заботились о больных». Шевер смог продержаться до 26 декабря - в тот же день Бель-Иль достиг Эгера. Этого было достаточно для того, чтобы капитуляция имела выгодные для французов условия – две трети людей Шевера смогли отправиться на соединение со своими в Баварию (правда, многие дезертировали по дороге), а для больных австрийцы даже выделили телеги. В качестве военнопленных были оставлены около 2000 самых тяжелых больных, которые «не могли пошевелить ни ногой, ни даже ступней ноги».
Бель-Иль распространял дезинформацию и рассылал сообщения-приманки, которые должны были убедить фон Лобковица в том, что вскоре к юго-западу от города будет проходить французский grand fourage (видимо, имеется в виду крупный караван с припасами). Это отвлекло фон Лобковица, и он проигнорировал первые сообщения о выдвижении неприятельской армии. А солдаты Бель-Иля тем временем маршировали по Пльзеньской дороге всю ночь и весь день, преодолев за один переход все 26 миль до Тухловице, где вражеская кавалерия, наконец, начала их беспокоить. Бель-Иль разделил армию на пять автономных дивизий, каждая из которых имела собственную пехоту, кавалерию, артиллерию и обоз. Это снижало скорость французской армии, зато повышало ее боеспособность. 18 декабря армия Бель-Иля отдыхала до восхода луны. После этого первая из пяти колонн двинулась в путь, за ней через определенные промежутки времени выдвинулись остальные – последняя выступила на рассвете. Второй этап марша представлял собой непрерывный бой, в котором гусары и хорватская легкая кавалерия атаковали авангард, середину и арьергард, но французам удалось задействовать полевую артиллерию и наказать имперцев за их самонадеянность. После этого прореженные всадники повисли на арьергарде и флангах отступающей армии, но полностью не отстали. К Эгеру вели две дороги: через Пльзень на юге и через Карлсбад (Карловы Вары) на севере. Лобковиц направил все имевшиеся у него войска на блокирование этих дорог. В ночь на 22 декабря после восхода луны, или между одиннадцатью и часом ночи, французы выступили из Штебена по дороге на Карлсбад, но через три мили повернули налево и направились в сторону южной дороги прямо по заснеженным холмам.
Авторитеты того времени повторяли банальность о том, что армия должна отступать, как «раненый лев», но более вдумчивые авторы признавали, что столкновение с преследованием при отступлении было самым суровым испытанием для командующего. Они сходились во мнении о том, что колонны должны маршировать медленно и неуклонно, никогда не останавливаясь, но и не скатываясь в «безрассудную спешку», соблюдая строгий порядок, жертвуя арьергардом и сжигая обоз, если это необходимо, но никогда не оставляя свое оружие в качестве трофеев. Фридрих Великий, который во время войн с Марией Терезией получил богатый опыт как наступлений так и отступлений в условиях Богемии, в статье XVI своих «Военных инструкций» оставил конкретные указания для войск, отступавших под атаками иррегулярной кавалерии. Разумеется, прусский король начал с самоуверенного заявления о том, что «гусары и пандуры страшны только тем, кто их не знает», но далее Фридрих все же признает, что «при переходе через леса, ущелья и горы потери почти неизбежны».
Бель-Иль почти все в этом отступлении делал по актуальной военной науке. Исключением было лишь это решение сойти с дороги. Он не питал иллюзий относительно предстоящих испытаний и писал из Штебена, что «теперь, когда мы в горах, будет намного хуже». Четвертый, пятый и шестой этапы марша на карте выглядят не длиннее предыдущих, но, учитывая пересеченную местность, их прохождение заняло больше времени и отняло больше сил. Например, четвертый этап французские колонны начали задолго до рассвета, а добрались до Лудица (Жлутице) только к полуночи того дня. Поэтому в Лудице удалось отдохнуть лишь несколько часов. На седьмой этап французы отправились в полночь, а в рождественское утро вышли к труднопроходимым ущельям и крутым, поросшим соснами, склонам Кёнигсварта (Кинжварт) в восточной части Теплеровского нагорья – это стало самым тяжелым испытанием из всех.
К этому моменту Бель-Иль был слишком слаб для того, чтобы держаться в седле, однако его носилки были везде, и везде он подбадривал и подгонял солдат, потому что боялся «невыносимого холода», который косил людей во время привалов и стоянок, «особенно ночью». Маркиз де Вовенарг, капитан Королевского полка, считал, что Бель-Иль давил слишком сильно:
Армия все ускоряла свой бег через леса и снега. Мы маршировали, не останавливаясь. Болезни, голод и изнеможение одолевали наших людей. Бедняги! Я видел, как они ложились на снег, оставленные всеми. Костры во льдах освещали их последние мгновения, а мерзлая земля становилась их вечным ложем.
Судя по всему, де Вовенарг и сам стал жертвой этого марша – спустя пять лет он умер от затяжной «maladie de poitrine» (чахотки или плеврита), которую подхватил во время отступления из Праги. Однако Бель-Иль был прав – более частые остановки были бы ошибкой. Отставших или тех, кто осознанно решал сдаться гусарам, обычно убивали на месте или обирали до гола и оставляли умирать в снегу. Апологеты Габсбургов благоразумно игнорировали подобные зверства, но смаковали обстоятельства гибели французов: «Дороги были усеяны трупами, сотнями окоченевших тел солдат и офицеров». Французские источники, со своей стороны, отвергали сообщения об ужасающих потерях, списывая их на Габсбургскую пропаганду.
Но какими на самом деле были последствия этого марша для людей Бель-Иля? Вынужденные спать на снегу и льду, выживающие на скудном пайке из замороженного хлеба и изводимые безжалостной легкой кавалерией… «Ни одна европейская армия никогда не испытывала больших страданий» - это мнение было высказано одним из писателей всего за восемь лет до отступления Наполеона из Москвы. В настоящее время средняя температура декабря в окрестностях Кинжварта составляет -1,7°C. В Вильнюсе примерно столько же, но нужно понимать, что на Кинжварте все время дует сильный и холодный ветер. Еще до того, как добраться до Теплеровских гор, Бель-Иль жаловался на «невыносимый» северный ветер. По прибытии в Эгер он отправил в госпиталь 800 человек, и «большинство из них потеряли ноги из-за обморожения». Это значит, что температура в течение длительного времени была ниже -4°C: кристаллы льда, которые сужают кровеносные сосуды в конечностях (пальцы рук и ног, нос и уши), не образуются при более высоких температурах. Выше уже проговаривалось, что всего несколько часов пребывания на холодном ветру могут спровоцировать переохлаждение. После дрожи, спутанности сознания, невнятной речи и онемения жертва поздней стадии гипотермии становится очень сонливой, что дает нам тот распространенный образ альпиниста или полярника, который хочет лечь и отдохнуть, но товарищи строго предупреждают его, что если он заснет, то уже не проснется. Автор подложных мемуаров герцога Ришелье вплетает этот художественный троп в драматическое беллетризованное повествование об отступлении армии Бель-Иля:
Им пришлось преодолеть самые высокие горы Европы на высоте 1000 футов над уровнем моря - там, где властвовал "смертельный" холод. Семь тысяч человек погибли при переходе через горы близ Эгера от простуды, с которой не могли справиться ни тренировки, ни еда. Руки, ноги, носы и уши были обморожены. Холод навевал на многих из них сон, и их товарищи ранили засыпавших штыками, чтобы те проснулись. Те, кто остался в Праге, выздоровели, в то время как те, кто отправился в поход, по большей части умерли.
Далее этот автор утверждал, что министры, находившиеся в тепле и уюте Версаля, ничего не знали о трудностях, с которыми столкнулся Бель-Иль, и что ему лучше было бы остаться в Праге, где он мог добиться от австрийцев выгодных условий для отступления. В подтверждение этой позиции он утверждает, что половина всех, кто отправился в этот марш, погибла в его ходе. Это очевидное преувеличение. На самом деле, в сообщениях того времени говорится о гораздо меньших потерях. Через несколько дней после прибытия в безопасный Эгер Бель-Иль писал военному министру, что потерял до 1500 пехотинцев и всадников. Он пребывал в мрачном состоянии духа и, судя по всему, не скрывал своих проблем - чуть ниже по тексту письма он сообщал о "бесконечно большом количестве" больных и признавался, что его армия "кончилась" ("au bout"). Мориц Саксонский, который не был другом Бель-Иля, в своем письме де Брольи сообщал о том, что враг взял в плен 400-500 человек и уничтожил "еще больше". Кроме того, Бель-Иль насчитал 1165, а Мориц Саксонский 1309 человек, которые пропали без вести, то есть, скорее всего, погибли от тягот марша, а не попали в плен или были убиты гусарами. Следовательно, более позднее сообщение о том, что в общей сложности при отступлении было потеряно около 3000 человек, вполне заслуживает доверия.
"Хорошо исполнено": за 11 дней по пересеченной местности и в условиях пронизывающего холода Бель-Иль довел до безопасного места четыре пятых части своей армии. Однако они прибыли в поистине плачевном состоянии. Помимо большого количества больных, Бель-Иль потерял 800 человек из-за обморожения. Скорее всего, им ампутировали ноги, на чем их солдатская карьера, разумеется, завершилась. Кроме того, к этому моменту во французских войсках разгулялся сыпной тиф. Считается, что именно французские войска, отступавшие из Праги, принесли в Амберг в Верхнем Пфальце и в соседний Вайден, где у них были квартиры, "маленькую эпидемию". "По всей вероятности" это была эпидемия "kriegstyphus" (нем."военного тифа"). В обоих городах в тот год погибло до 7% населения, что вдвое превышает обычный уровень смертности среди европейскийх горожан раннего Нового времени. В Вайдене сохранилась хорошая документация по захоронениям, из которой видно, что семипроцентная смертность была самым резким всплеском за период с 1671 по 1745 годы.
В совокупности потери от болезней до, во время и после отступления были тяжелыми: не считая 1600 дезертиров из числа эвакуированных бригадира де Шевера, Бель-Иль потерял 35% своих людей из-за болезней в период с сентября 1742 по конец января 1743 года. И это был лишь один этап, хотя и самый тяжелый, в длительном периоде повышенной смертности, который хорошо прослеживается на примере солдат первого батальона Наваррского полка. Согласно батальонным contrôles (учетные документы), на начало 1742 года в батальоне числилось 479 солдат. К концу года только 198 человек (41%) из этого числа все еще были в списках личного состава. Несколько человек погибли в бою, и их вполне можно отнести к тем 78 солдатам, потери которых были связаны с категорией "другие причины". Почти 38% "умерли", а еще 16% числились "пленными". К последней категории (правда, не по конкретному батальону, а по всей армии) нужно отнести 1800 "умирающих", которые были оставлены в Праге, когда де Шевер двинулся к Амбергу, а также отставшие, попавшие в руки австрийских гусар. Всего за один год до 54% солдат батальона погибли по причинам, прямо или косвенно, связанным с болезнями.*
*кажется, здесь есть какие-то проблемы с расчетами. 41%+38%+16%=95%, но 78 человек, это не 5% от 479, а 16%. Возможно, в течение года состав батальона пополнялся, тогда такая разница понятна, но в тексте указания на это нет.
Заключение.
Мы рассмотрели различные примеры, иллюстрирующие три тактических сценария: пребывание в лагере, осада и марш. На первый взгляд, последние два сценария должны быть особенно опасны из-за длительной неподвижности при осадах и стремительных перемещений при маршах. Конечно же, прилагаемый график (рис.4.7), показывающий различные траектории смертности, указывает на то, что поход Миниха к Крыму, по Крыму и обратно демонстрирует одно из самых резких падений. Однако он не так уж сильно отличается от показателей по Сербии и Чехии, несмотря на относительно меньшую смертность в этих случаях. Наваррский полк потерял больше половины своей численности, однако эти потери растянулись на целый год, в то время как Миних потерял такую же часть своей армии за вдвое меньшее время. Отметим также, что сопоставимые по смертельности вспышки произошли в лагерях в Сен-Жан (Руссильон) и Дандолке (Ирландия). К этому можно добавить опыт французских полков, расквартированных в Рейнской области зимой 1734-1735 годов - некоторые из них потеряли от 30% до 60% процентов своей численности, причем Виваресский полк потерял 47% только за декабрь (см.Главу 3). Какой из этого можно сделать вывод? Наибольшее значение имели условия, в которых оказывались больные, когда их отделяли от здоровых, и сами обстоятельства этого разделения. Тактические же факторы оказывали на тяжесть эпидемии до удивительного малое влияние.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.