Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 3. Часть 1
Глава 3. Осады
Традиционная модель инфекционного заболевания складывается из трех обстоятельств. Внешнего агента (вируса, бактерии или другого микроба), восприимчивого носителя и окружающей среды, благодаря которой агент переходит к носителю или жертве. Агент и носитель являются необходимыми, но не достаточными условиями. Осады имели две характеристики окружающей среды, которые могли завершить эту триаду. Первое - это скученность, а второе - неподвижность.
Осаждающие и, особенно, осажденные жались друг у другу в тесных каменных или земляных бастионах. Однако степень столпотворения могла быть разной. На изображении ниже дано сравнение территорий трех осажденных городов (Дерри, Вена и Рига) с двумя осадными лагерями (под Белградом и Филиппсбургом) и одним полевым лагерем (Альте Весте) , связанным с квази-осадой. Для удобства в качестве единицы измерения взят французский туаз (toise) примерно равный двум метрам. Во всех случаях, кроме Филиппсбурга, конфигурация определялась окружением. В Филиппсбурге был «противовес» в виде тыловой линии, части которой выступали в сторону от осажденного места, однако не было ярко выраженного фронта. Осаждающих от осажденных отделяла затопленная речная пойма. Край затопленной территории обозначен ломаной линией. Также на иллюстрации указаны наиболее достоверные оценки численности населения лагеря или города, округленные до тысячи.
Солдаты и горожане в осажденных городах, таких как Вена или, прежде всего, Дерри (численностью около 100 000 и 20 000 человек соответственно), были гораздо более стеснены, чем обитатели полевых лагерей, таких как лагерь Валленштейна в Альте Весте в 1632 году. В Альте Весте на площади в четыре квадратных мили разместилось более 100 000 солдат и спутников лагеря (маркитанты, обслуга, проститутки). Есть авторитетное мнение, что эта площадь была «не слишком перенаселенной», но есть и наблюдение о том, что такое количество людей производило по четыре тонны человеческих экскрементов в день, и в связи с этим лагерь должен был «кишеть крысами и мухами, распространявшими болезни». Как отмечалось в Главе 1, в этих «амбулаторных городах» (здесь исходное значение слова «амбулатория» - подвижный, ходячий, то есть имеются в виду «ходячие города» - здесь и далее прим.Мещанина) из рваного и вымокшего палаточного полотна не было таких городских удобств, как выгребные ямы, коллекторы, водяные насосы, мусорные баки или сухие капитальные дома. Конечно, в осажденных городах тоже быстро возникали проблемы с этими удобствами (часто из-за перегрузки), и их жители вынуждены были существовать в еще более стесненных условиях, чем солдаты и спутники лагеря, кишевшие в осадных лагерях. Взгляните на очертания Вены и Дерри, чтобы понять, насколько они были перенаселены (хотя в Дерри во время осады территория была увеличена за счет внешних сооружений) по сравнению, например, с главным осадным лагерем под Белградом, в котором было около 72 000 ртов. Можно рассуждать о том, как городское жилое пространство могло быть расширено за счет использования верхних этажей и подвалов, но этого все равно было недостаточно, чтобы компенсировать чудовищную недостаточность площади. Скученность в значительной степени способствовала распространению заражения – передаче болезнетворных веществ от человека к человеку.
Второй важной характеристикой осад является статичность этих операций – тысячи и десятки тысяч людей оказывались обездвижены на довольно длительные промежутки времени. Вплоть до середины XVII века относительное преимущество было на стороне осажденных, которые могли месяцами и даже годами отсиживаться за толстыми бастионами, как это было, например, в Остенде (1601-1604). Во второй половине означенного столетия преимущество перешло к осаждающим. Эту перемену можно объяснить систематизацией осадных работ, связанной с Вобаном (1633-1707), главным осадным мастером Людовика XIV. Применение массированного артиллерийского огня (включая новое ужасающее оружие – мортиру) и тактика стремительных атак живой силой в пробитые артиллерией бреши сократили время осад. Для этого, правда, нужно было серьезное численное превосходство и, например, во время французской (1692) и англо-голландской (1695) осад Намюра нападавшие имели преимущество шесть к одному. Наконец, защитники все реже были склонны «биться, как турки», до «последней крайности» (турки тоже становились к этому менее склонны). Благоразумный комендант капитулировал в тот момент, когда врагу удавалось закрепиться в «прикрытых путях», которые образовывали внешнюю линию обороны крепостей эпохи барокко. Все осады, которые мы будем рассматривать, длились от шести до пятнадцати недель. Единственным исключением станет осада Риги (1709-1710), которая затянулась на десять месяцев. Ну, а чем дольше существовал лагерь, тем больше накапливалось грязи и тем опаснее становилась эпидемиологическая обстановка.
Взяв за основу обстоятельства скученности и статичности, давайте обратимся к следующим трем примерам.
Дерри 1689
В марте 1689 года Ричард Тэлбот, граф Тирконелл, лорд-наместник Якова II в Ирландии, направил небольшую армию под командованием генерал-лейтенанта Ричарда Гамильтона в Ольстер, чтобы усмирить мятежный Протестантский союз. Гамильтон последовательно разгромил силы Союза близ Дромора, графство Даун (14 марта), в Портгленоне, графство Антрим (10 апреля) и в Кладифорде, графство Тирон (15 апреля), чем вынудил оставшихся в живых отступить к окруженному стенами городу Дерри, который был фактически последним местом в Ирландии, где сторонники Вильгельма III еще продолжали сопротивляться.
Это была хорошая крепость. Город стоял на том, что первоначально называлось «Островом Дерри», и оставался, по сути, островным. На акварельной карте 1685 года Томаса Филлипса в восточной части города можно увидеть протяженный кряж, примыкающий к излучине реки Фойл с севера на юг. А к северо-западу начинается участок (впоследствии удачно названный «Болотистой стороной») с топкой почвой. Этот участок был частично проходим благодаря дренажу. Прямоугольная структура Дерри имитирует геометрическую сетку римского каструма с четырьмя дорогами, расходящимися от центральной площади или «алмаза» (как такие перекрестки называют в Ольстере) под прямым углом, и ведущими к воротам в «очень прочной стене», непробиваемой ни для чего, кроме артиллерийского огня в упор. Ветряная мельница отмечала самую высокую точку в округе – она находилась в полумиле к юго-западу от Епископских ворот в городских стенах. Это было очевидное место для осаждающих, чтобы разместить там свои орудия. Именно поэтому первый военный губернатор города, «проклятый» Ланди, построил перед Епископскими воротами равелин.
Первым шагом любой осады было окружение или «обкладывание» города. Якобиты исполнили это должным образом, однако их войска оказались очень растянуты, а кольцо осады, соответственно, непрочным. 21 апреля осажденные во главе с вдохновенным полковником Адамом Мюрреем совершили вылазку, чтобы прощупать слабое место осады примерно в миле к северу от города, где речка Пенниберн впадала в Фойл. Руководивший осадой генерал-лейтенант Франсуа де Момон быстро собрал столько кавалерии, сколько смог, рассеял всадников Мюррея и погнал их к городским стенам. Однако по ирландским всадникам стали вести огонь протестантские мушкетеры, укрывавшиеся в соседнем саду. Им удалось убить де Момона и его заместителя. Результат стычки при Пенниберне был двояким. Протестантам удалось устранить двух высших офицеров в якобитской цепочке командования. В итоге руководить осадой стал Гамильтон, который «не был ни опытным осадным командиром, ни великим генералом вообще». С другой стороны, эта стычка утвердила господство якобитской кавалерии над окружающей Дерри местностью. Уже 25 июля, в последние дни осады, голодные фуражиры позарились на скот, пасшийся за позициями якобитов, и совершили вылазку. Но «Битва за коров» закончилась кавалерийской атакой якобитов, отбросившей фуражиров назад. У осажденных не было шансов вырваться.
Но и осаждающие не могли прорваться внутрь. Помимо небольшого отряда на восточном берегу Фойла, у них было около 7000 человек, расположившихся полукругом, отрезавшим город от суши. Это было едва ли больше численности гарнизона. Якобиты дважды пытались захватить холм с ветряной мельницей. В ночь с 5 на 6 мая 3000 ирландских солдат возникли из темноты, отогнали заставу вильгельмитов и начали окапываться на гребне от Болотной стороны до Фойла. Основной план этой атаки состоял в том, чтобы загнать гарнизон внутрь городских стен и лишить его доступа к фуражу и родниковой воде. Однако уже на следующий день контратака вильгельмитов сбила ирландцев с холма. Мюррей, запоздало осознав слабость позиций у мельницы, завершил укрепления, начатые врагом. Благодаря этому осажденные имели дополнительную территорию за пределами городских стен.
4 июня, спустя 84 дня осады, якобиты предприняли еще одну попытку. Но их атака «могла бы быть спланирована более осмотрительно» (очень великодушная оценка). Боевой строй ирландцев медленно наступал средь бела дня под шквальным огнем для того лишь, чтобы обнаружить, что земляные укрепления вильгельмитов высотой 12 футов непроходимы без штурмовых лестниц. Якобиты отступили, понеся самые тяжелые потери за все время осады: «Благословен Бог! Мы одержали большую победу над ними, к их большому разочарованию», - ликовал капитан Томас Эш в городе. Последняя атака этой осады была предпринята 28 июня, когда отряд из всего 200 человек атаковал Мясницкие ворота, выходившие к Болотной стороне, но был быстро отбит. Чуть более месяца спустя Корабль Его Величества «Ласточка» прорвался через Фойл, вслед за ним прошли два торговых судна, груженных говядиной, горохом, мукой и сухарями. Шансов взять Дерри измором больше не было, поэтому якобиты отступили в ночь на 31 июля.
Если обратить внимание на количество погибших в трехмесячном позиционном тупике, можно наткнутся на мнение, согласно которому «...это была одна из самых катастрофических битв нашего времени». Это гипербола и ее можно отбросить, но относительные потери защитников Дерри (о якобитских потерях мы просто не знаем) действительно были тяжелыми. Капитан Джозеф Беннет утверждал, что в городе было 12 000 «людей с оружием». Для начальной стадии осады это могло быть правдой. Однако Беннет рано был отправлен из города в качестве курьера и смог проскользнуть через линии якобитов. Более достоверную цифру в 7020 рядовых, составлявших восемь названных полков, приводит преподобный Джордж Уокер, одно время бывший губернатором Дерри. Так или иначе, общая картина заключается в том, что гарнизон резко сокращался, причем темпы этого сокращения нарастали.
Осажденные одержали верх в большинстве стычек, а их потери убитым составили не более 100 человек. Также долю этих тяжелых потерь составили дезертиры, которых Гамильтон в начале осады по наивной снисходительности пропускал через линию своих войск вместе с гражданскими лицами, тогда как общей практикой было загонять так называемые «бесполезные рты» обратно в осажденный город, чтобы они продолжали потреблять там провизию. В начале осады французский посланник Д'Аво ворчливо отмечал, что каждый день Гамильтон позволяет 50-100 мирным жителям покинуть город, «вопреки приказам». Также известно о пяти капитанах, которые дезертировали во время осады, и пропорциональное количество солдат (возможно, около 300-400), несомненно, последовало их примеру. Вычтя из общих потерь боевые потери и потери от дезертирства, можно говорить о том, что болезни унесли жизни чуть менее 32% гарнизона.
Чем можно объяснить столь большое число умерших всего за три месяца? Рассказы выживших содержат, в традициях галеновой медицины, перечисление «состояний»: Джон Маккензи обвинял «лихорадки» и «воспаления» («от которых погибло множество людей»), «недостаток отдыха и еды», а также простуду, подхваченную перепуганными людьми, которые выбежали на улицу и провели «всю ночь, лежа у стен» из-за страха артиллерийского обстрела. Высокопарный диалог между губернатором Генри Бейкером и его преемником Джоном Майклберном, приведенный в драме последнего «Сохраненная Ирландия», весь по Галену:
БЕЙКЕР: я чувствую себя очень нездоровым; и то, что меня вызвали из моей теплой комнаты, боюсь, вызвало новый приступ моей хвори, которая взялась за меня всерьез. У меня есть некоторые опасения, что это может привести к летальному исходу.
МАЙКЛБЕРН: Не дай Бог; вы ведь простудились только во время того позднего мероприятия, пробыв на улице от заката до восхода солнца, но я надеюсь, что ваш недуг пройдет, если вы будете осторожны. Не подвергайте себя резким ветрам этой холодной весны…
Но прежде всего, выжившие в Дерри говорили о голоде. В «Сохраненной Ирландии» слово «голод» встречается десять раз, «болезнь» - трижды, а «flux» или «лихорадка» - вообще ни разу. Коллега Бейкера Джордж Уокер (они занимали пост губернатора совместно) подчеркивал важность голода и описал цены на такие продукты питания, как конина и собачатина. Это было за несколько дней до прибытия помощи. А закончил Уокер свой рассказ описанием случая с «толстым джентльменом», который поспешил скрыться, когда увидел, как «некоторые страдавшие от голода солдаты смотрят на него жадными взглядами».
Поначалу продовольственного пайка было достаточно: каждый солдат еженедельно получал «лососину, два фунта (около 900г) говядины и четыре кварты (больше 4л) овсяной муки. Хорошее крепкое пиво также продается по пенни за кварту». Но к концу дневной паек солдата составлял «полфунта жаренного сала с кожей и пинту (0.57л) муки». Источник, ссылавшийся на генерал-майора Перси Кирка, утверждал, что к тому моменту, когда его спасательный флот преодолел блокаду, жители только «начали испытывать нужду» и что «несколько первых дней после встречи» сводились к совместному поеданию конины и сухарей. У Кирка был мотив для того, чтобы преуменьшать тяготы, пережитые жителями Дерри – это должно было защитить его от обвинений в медлительности и нерешительности при освобождении осажденного города. Однако другие источники скорее подтверждают слова Кирка. 27 июля капитан Томас Эш записал в своем дневнике:
Видит Бог, мы никогда так не нуждались в припасах; сейчас в гарнизоне нет провизии даже на одну неделю. Похоже, необходимость все же вынудит нас сдать город и стребовать для себя наилучшие условия, какие только сможем. Следующая среда - наш крайний срок, если до нее не подоспеет помощь. Сегодня были забиты шестнадцать коров и двенадцать лошадей. Кровь коров продавалась по четыре пенса за кварту, лошадиная – по два пенса. Собак здесь давно не видно – всех убили и съели.
На первый взгляд, это звучит, конечно, мрачновато, но факт заключается в том, что солдат все же держали на скромном пайке, а не морили голодом. Описанные лошади и коровы были забиты всего за три дня до снятия осады. Припасов едва хватало, но ни один солдат не умер от голода. Внимательное прочтение мемуаров, оставленных Джоном Хантером из Магеры, графство Дерри, который служил рядовым, наводит на те же мысли:
Я сам съел бы даже самую худую кошку или собаку, которую когда-либо видел в жизни. Голод был настолько велик, что многие мужчины, женщины и дети умерли от недоедания. Я был так слаб от голода, что однажды утром уронил свой мушкет вниз, когда шел по стенам. Бог дал мне сил остаться на своем посту на всю ночь, я играл роль солдата, как будто я был вооружен и также силен, как всегда. Но мое лицо потемнело от голода. Мне было так тяжело, что я едва мог говорить или ходить.
Голод терзал Хантера, ослаблял его, но не убивал. Горожане вполне могли гибнуть от голода, но солдатам выдавалось достаточно провизии, чтобы не испустить дух. Хотя один источник утверждает, что «многие сотни» солдат также умерли от голода. В Главе 2 мы уже обсуждали, что недоедание, безусловно, усугубляло течение лагерных болезней, но вряд ли увеличивало риск заразиться в первую очередь.
Главной проблемой осажденных был недостаток воды, а не продовольствия. Дерри еще долго будет мучиться от недостаточности водоснабжения, даже в мирное время. Воды реки Фойл были тогда и остаются сегодня слишком солеными, чтобы использовать их для питья, и до 1800-го года горожанам приходилось носить воду из колодцев, расположенных за городскими стенами, поскольку того, что можно было набрать из насосов внутри, было недостаточно. Позже, вплоть до середины XIX века, растущему городу приходилось брать чистую воду из водохранилищ на набережной, на другом берегу Фойла. В условиях военного времени источники воды внутри стен, и так всегда грязные, были, по предположению Карло Геблера, загрязнены еще больше из переулков, утопавших в человеческих экскрементах. Именно это произошло в аналогичной ситуации в Белграде шестью годами ранее, когда солдаты справляли нужду на улицах и в переулках, несмотря на прямые муниципальные запреты. Для осажденных в Дерри ближайшими источниками чистой воды были три колодца Святого Колумбы (гэл. - recte Colmcille's). На карте осады 1689 года, составленной Невиллом, они расположены в Болотистой стороне примерно в 60 метрах от двойного бастиона в юго-западном углу города. Шестьдесят метров, это серьезное расстояние при плотной осаде. Колодцы находились у подножия крутого склона на ничейной земле перед укреплениями на холме с ветряной мельницей и сразу за ними. Уже 14 мая Джордж Уокер жаловался на «большие трудности» в достижении колодца, «...за который они часто сражались и который стоил некоторым из них крови. У одного джентльмена бутылку прострелили в тот момент, когда он подносил ее ко рту. И все же вода в городе была настолько мутной и неспокойной из-за этой постоянной пальбы, и так много людей облегчалось в нее, что мы были вынуждены подвергаться этим опасностям ради колодезной воды». Спустя месяц ирландцы, наконец, осознали критическую важность колодца Святого Колумбы и попытались подобраться к нему поближе. 20 июня капитан Эш оставил в дневнике такую запись: «теперь они подобрались вплотную к нашим позициям, и никто больше не может без большого риска добраться до «Кольм-Килле» - это колодец». Почти никто не шел на этот риск: «Я не мог, - ворчал Джон Хантер, - выпить чистой воды». Очевидно, он пил грязную.
Вывод о том, что водоснабжение в Дерри было загрязнено, дает основание утверждать, что основным компонентом эпидемии, унесшей треть гарнизона за три месяца, был брюшной тиф. Дизентерия, как оговаривалось в Главе 2, не могла иметь столь высокий уровень летальности.
Рига 1709-10
Разгром Петром Великим шведской армии под Полтавой в 1709 году служит напоминанием о том, что даже в ту эпоху, когда в войнах преобладал размеренный осадный темп, все еще могли происходить сражения, которые были по-настоящему решающими, как с тактической, так и со стратегической точки зрения. После Полтавы русская армия двинулась на Ригу, город прибалтийских немцев, который представлял собой главную шведскую крепость в Ливонии – эта область охватывала территорию современной южной Эстонии и северной Латвии. К 27 октября (7 ноября) 1709 года фельдмаршал Шереметев (sic) осадил город и заблокировал реку (Западную) Двину или Даугаву. Он располагал внушительным артиллерийским эшелоном из 300 пушек и 63 мортир и расположил свои орудия вдоль берегов Двины, чтобы сдержать любые возможные попытки шведского флота пройти небольшое расстояние вверх по реке от шведского форта Дюнамюнде (Даугавгривская крепость), расположенного на берегу Рижского залива. Взять Ригу сразу Шереметев не мог, потому что валы и рвы были слишком массивными, а гарнизон в 10 414 регулярных войск - слишком многочисленным.
С 25 ноября город начали обстреливать русские мортиры. 12 декабря один из снарядов вызвал пожар, который перекинулся на главный пороховой склад, размещавшийся в одном из бастионов цитадели. Произошел взрыв, в результате которого был разрушен близлежащий госпиталь. На тот момент в нем находилось около 1200 больных солдат. Еще «600 здоровых солдат взлетели на воздух». Один из осажденных вел дневник, в котором с ужасом описывал, как видел «мужские сапоги и оторванные ноги на улицах и младенцев, лежавших у груди своих мертвых матерей после мощного взрыва».
Бомбардировки вселяли ужас, но редко действительно предопределяли исход. Бомбардировки Риги непрерывно продолжались до июня, когда их темп увеличился в пять раз. Однако определяющими оказались другие события. 9 июня 1710 года шведская эскадра прибыла в Дюнамюнде и попыталась пройти к Риге вверх по реке, однако была отброшена сильным артиллерийским огнем береговых батарей. Город был окончательно отрезан. К 7 июня гарнизон питался кониной и испытывал сильный недостаток хлеба, дефицит которого в городе продолжал нарастать, а цены на злаки в период с марта по июнь выросли втрое. 1 и 2 июня русские всерьез угрожали решительным штурмом, прорываясь в разных местах оборонительного периметра. Упомянутый выше осадный дневник является нашим основным источником, и он внезапно обрывается 18 июня – за двенадцать дней до окончания осады (предположительно, его автор погиб). 30 июня начались переговоры о сдаче города. 5 июля губернатор Стромберг капитулировал под давлением городских бюргеров и духовенства, которые были готовы сдаться, если им пообещают сохранение их традиционных прав и свобод. Русские предложили щедрые условия, по которым они не только сохраняли традиционные права, но и восстанавливали те городские привилегии, которые были отменены шведами, а также признавали статус немецкого языка и лютеранской веры. Кроме того, Стромберг и сам прекрасно понимал, что его люди голодны, безнадежно отрезаны от своих, а также гибнут от «морового поветрия».
«Мор» часто являлся синонимом чумы, но была ли указанная болезнь в действительности чумой? Эта эпидемия, достигшая Прибалтики в Данциге (современный Гданьск) в январе 1709 года, к августу 1709 года распространилась на восток вдоль побережья до Кенигсберга (Калининграда), а затем на северо-восток до Вильнюса, где она появилась поздней осенью 1709 года, и Курляндии (Курземе – запад современной Латвии). Следуя мнению Франдсена, я полагаю, что эта балтийская эпидемия была вызвана «чем-то похожим» на Yersenia pestis (чумная палочка), или, другими словами, она принадлежала к одному из двенадцати штаммов и биоваров Yersinia pestis.
Удивительно, но ни в одном из документов, созданных во время осады, не упоминается чума как таковая. Полковник Густав Эрнст Альбедилл в своих раппортах от 30 мая и 6 июня 1710 года жалуется на то, что его солдатам не доплачивают сверху, чтобы они могли купить еду по завышенным ценам, а также на то, что офицерам трудно удерживать солдат от поедания туш скота и от охоты на кошек и собак.
Так была ли это вообще чума? Болезнь, подробно описанная главным пастором Бартоломеусом Депкиным (он сам заболел 8 июля), имела широкий спектр симптомов: лихорадка, упадок сил, диарея и головная боль. Если все ограничивалось этим набором, то «милостью Божьей появлялась надежда на жизнь». Но если появлялись «бубоны, карбункулы и пятна», надежды было мало. Поскольку бубоны появлялись далеко не всегда, неудивительно, что первые вспышки балтийской эпидемии чумы 1709-10 годов часто описывались, как вспышки «горячки».
От всех болезней, которые мы уже успели обсудить, чуму отличала абсолютная смертоносность. Бубоны были самым драматичным симптомом чумы, и почти в 60% случаев смерть наступала через три-пять дней после их появления. Легочный вариант начинал развиваться, когда в легких появлялась Yersenia pestis. Это «почти всегда быстро приводило к летальному исходу». Однако число погибших в гарнизоне Риги на первый взгляд не указывает на чуму.
Потеря 51% регулярных войск гарнизона за девять месяцев ни в коем случае не была чем-то беспрецедентным – эти потери сопоставимы, например, с тем, что произошло в Дандолке за более короткий срок (см. Глава 2. Часть 2). Некоторые из этого 51% погибли от неприятельского огня, например, те 600 человек, которые, возможно, погибли от взрыва порохового склада в середине декабря. Однако, данные за 10 июля фиксируют положение дел на ранней стадии эпидемии, которая продолжила свирепствовать в Риге до октября, следуя обычной сезонной картине чумы. Более того, нарастание темпов эпидемии можно проследить по отчетам Альбедилла за пять дней с 1 по 5 июня – он сообщает, что за это время умерло 132 военнослужащих всех званий, а еще 230 заболели. Если предположить сохранение таких темпов смертности (а они, скорее всего, еще увеличились), мы получим 1056 умерших в период с 1 июня по день капитуляции. На 1 июня численность гарнизона, по оценкам, все еще составляла 6188 человек. Однако с этого момента болезнь стала более серьезной угрозой, чем непрестанные бомбардировки. Прорывы русских сил начали происходить из-за того, что шведов способных стоять на ногах теперь было недостаточно для плотной обороны. И их становилось все меньше с каждым днем. К моменту капитуляции 49% выживших были больны, и большинство из них были обречены. Если бы кто-то в то время взялся подчитать количество погибших позже, начиная с августа, мы бы говорили не о 51%, а по крайней мере о 70% умерших от болезни.
Франдсен приходит к выводу, что чума достигла Риги в середине мая 1710 года, в то время как Меттиг в «Истории Риги» 1897 года говорит о том, что чума началась после сдачи города. Кроме того, Меттиг все еще говорит о миазмах (Александр Йерсен идентифицировал Yersinia pestis всего за три года до работы Меттига): «Свежий воздух, проникший в город, казалось, всколыхнул заразные миазмы и распространил их по ослабленным телам жителей». Однако в другом месте Меттиг все же признает, что чума разразилась до капитуляции, утверждая, что «более 20 000 жителей города погибли от чумы во время осады и в течение двух последующих месяцев (августа и сентября)». Кстати, если эти цифры верны, можно говорить о гибели около 60-70% населения Риги. Это наихудший показатель смертности по сравнению с недавними оценками для других крупных городов Прибалтики (таблица 3.4).
Шереметев сообщал о случаях чумы среди своих войск, начиная с 14 мая, предположительно, среди тех сил, которые находились к югу от Двины. Он приказал своим войскам (можно предположить, что зараженных в тот момент было немного) отступить на северный берег реки, которая должна была выступить естественным санитарным кордоном. Эта предосторожность не помогла: в одном из русских источников есть анекдот о собаке с двумя головами, которая пришла из Курляндии и переплыла Двину. Двуглавые собаки не входят в число животных, считавшихся предзнаменованием чумы. Арабский врач Авиценна предупреждал, что предзнаменованием чумы могут быть лягушки, змеи, мыши и василиски, покидающие свои норы, когда чумной дух поднимается из под земли, чтобы испортить воздух, который потом будет разнесен ветрами. Однако адский пес Цербер ассоциировался со смертью, и в греческой мифологии трехглавый Цербер охранял вход в Аид на берегах реки Стикс. Таким образом, адский пес, переплывавший реку, символизировал смерть, исходившую из Аида, или, в данном случае, из Курляндии. Царь Петр забрасывал Шереметева советами держать здоровые полки отдельно от пораженных чумой во время «болезненных сезонов» лета и осени, изолировать больных солдат и поить здоровых вином и камфарой. Несмотря на советы царя, русская армия сильно пострадала и потеряла во время этой вспышки 9 800 человек. Именно из-за этих тяжелых потерь штурмы, запланированные на май, пришлось отложить на месяц.
В город чума была занесена, скорее всего, от русской блокады, либо через нее – от дезертиров или беженцев. В осадном дневнике, например, есть запись от 4 мая о том, что «ночью прибыл фермер, бежавший от врага». Возможно, это был «нулевой пациент» эпидемии чумы в Риге. Далее пациентов становилось все больше. Вскоре после капитуляции городской совет жаловался на то, что чума унесла так много жизней горожан, что не осталось достаточно средств для ремонта крыш домов, поврежденных бомбардировками. Судя по всему, это утверждение не было преувеличением, ведь, как говорилось выше, чума могла унести до 70% городского населения.
Эта чума была тесно связана с Великой Северной войной, поскольку передвижения солдат и беженцев были наиболее важным способом распространения инфекции. После падения Риги русские разрешили 114 шведским семьям отплыть в Стокгольм – с ними чума перебралась через море.
Можно ли, сравнив Дерри и Ригу, сделать вывод о том, что чем дольше осада и теснее осажденный город, тем сильнее эпидемия? Если просто подсчитать, сколько солдат погибло по сравнению с первоначальной численностью гарнизона, то опыт Риги, конечно, был хуже: к моменту капитуляции погибло чуть более половины шведских солдат (в основном от болезней). В Дерри же до прорыва блокады флотом Кирка погибло около трети защитников города. Смертность в Дерри, несомненно, была высокой, и не случайно, что это было самое перенаселенное место из всех, которые будут разбираться в этой главе, имевшее к тому же недостаточное и загрязненное водоснабжение. Общие потери в Риге были распределены по временному отрезку, который был в три раза длиннее, чем осада Дерри, но прилагаемый график показывает, что градиент падения показателей был сопоставимым.
*динамика потерь в Риге дана не за все время осады, а лишь за ее последний период с мая по июль. Это позволяет провести корреляцию с динамикой потерь во время осады Дерри (18 апреля – 28 июля). К тому, почему по Риге даны две кривых, которые сходятся только в начале июля, автор не оставил комментариев. Могу предположить, что верхняя из этих кривых показывает динамику боевых потерь рижского гарнизона, а нижняя - санитарных.
Однако данное сравнение имеет тенденцию преуменьшать уровень смертности в Риге, поскольку конечная точка данных линейного графика представляет численность гарнизона на момент капитуляции, то есть, в начале эпидемии бубонной чумы. Учитывая очень высокую заболеваемость среди шведов к этому моменту, разумно предположить, что после капитуляции темпы падения численности только ускорились. Кроме того, расчетная численность гарнизона в 6188 человек на 1 июня получена путем обратной проекции из подсчета «по головам» при капитуляции и, исходя из предположения, что количество погибших в день (см. таблицу 3.7)* оставалось неизменным, что, скорее всего, неверно (ежедневный уровень смертности должен был расти). Иными словами, оценка в 6188 человек является спекулятивной. Более правдоподобная реконструкция привела бы к кривой с более резким падением численности в Риге по сравнению с Дерри.
В целом, можно говорить о том, что в Риге ситуация была тяжелее.
*таблица 3.7 приводится значительно ниже по тексту (она войдет во вторую часть), поэтому я приведу ее здесь отдельно для удобства.
Белград 1717
Во время войны Габсбургов с Османской империей 1683-1699 годов – очередной фазы этого затяжного конфликта – курфюрсту Баварии Максимилиану Эммануилу удалось захватить Белград. Это было в 1688 году, а уже в 1690 Мустафа Кёпрюлю вернул город Порте. Три года спустя 49-дневная габсбургская осада провалилась, и Белград остался в руках турок в качестве их нового пограничного военного и административного центра. Воодушевленные своими победами над русскими в 1711 году на реке Прут и над венецианцами в 1715 году в Морее, в 1716 году османы возобновили войну с Габсбургами. В июле великий визирь Али-паша повел большую армию на приграничную крепость Габсбургов Петервардин (Петроварадин) на Дунае в 42 милях к северо-западу от Белграда. Однако Евгений Савойский (1663-1721) (странная ошибка – Евгений Савойский умер в 1736-м году) разгромил армию Али-паши и закрепил свою победу, завоевав Темешварский банат, который был последней османской территорией к северу от Дуная.
Евгений Савойский впервые сражался на стороне Габсбургов во время Осады Вены в 1683 году, а европейскую известность получил, разгромив османов при Зенте (Сента) в 1697 году. В открытых битвах он был несравненным военачальником и обладал способностью безошибочно предвидеть угрозы, обнаруживать мимолетные возможности и использовать их к своей пользе. Однако осадным командиром он был не более, чем просто компетентным. Об этом свидетельствуют, например, неподготовленные и кровавые штурмы, которые он предпринял во время осады Лилля в 1708 году.
В ночь между 15 и 16 июня 1717 года Евгений Савойский по понтонной переправе перешел через Дунай во главе самой крупной армии, которой ему когда-либо доводилось командовать. Но только к 22 июля ему удалось завершить укрепление контравалационной и циркумвалационной линий, преодолев ожесточенное сопротивление турецкого гарнизона Белграда в 30 000 человек. Контравалационная линия, то есть укрепления защищающие осадный лагерь от нападения из вне (в действительности, этой цели служит как раз циркумвалационная линия, а контравалационная линия защищает осадный лагерь от вылазок осажденных), была необходимой мерой предосторожности, потому что великий визирь Халил-паша уже выступил из Адрианополя с армией в 150 000 человек для деблокады, и Евгений об этом знал. К тому времени под его командой было 116 480 человек, однако непосредственно в окрестностях Белграда Евгений мог рассчитывать на 95 000 человек. Белград находился в углу, образованном слиянием Савы и Дуная, поэтому осадные линии имперцев тянулись полукругом от Дуная до Савы, опоясывая Белград. Кроме того, люди Евгения построили понтонный мост через Дунай и еще один через Саву. Около четверти из 95 000 имперцев заняли «малый лагерь» за Савой в Семлине (Земун), чтобы защитить важнейший мост и маршрут снабжения из Петервардина. Четыре пехотных батальона, или около 2800 человек, были также размещены для охраны моста через Дунай. В итоге в укрепленном «grosse lager» (нем. - «большой лагерь»), который в противоречие своему названию был достаточно тесным, находилось около 72 000 человек.
Зная о приближающейся турецкой армии, Евгений отказался от осадной работы по уничтожению городских укреплений и предпочел окопаться и ждать. Турки прибыли днем 2 августа. Они расположили свой лагерь за гребнем холмов, нависавшим над имперским главным лагерем с запада. Вне поле зрения христианской армии расстилался целый ковер из палаток зеленого и красного цветов. «Большой лагерь» Евгения Савойского оказался зажат «в чем-то вроде долины, с одной стороны подступавшей к городским укреплениям, а с другой – к холмам, где расположилась деблокирующая армия». Турки вели с господствующих высот массированные и непрерывные обстрелы из пушек и мортир. В главном лагере имперцев нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности от падающих бомб или ядер, рикошетивших по выжженной солнцем земле. Евгений отказался переносить свою палатку в более безопасное место, даже несмотря на то, что один из его слуг был убит пушечным ядром прямо на входе в нее. Однако он осмотрительно удалил от своей палатки пороховой склад.
Несмотря на то, что самого Евгения свалила с ног терцианская лихорадка (несомненно, малярийной природы), а его армия оказалась зажата силами противника почти вдвое большей численности, имперский командующий излучал спокойствие и решимость. Однако Алессандро, маркиз де Маффеи, один из генералов Евгения и его итальянский соотечественник, не разделял оптимизма своего командира:
Положение нашего лагеря странное. Мы осаждаем твердыню с мощным гарнизоном, и в то же время мы сами осаждены грозной армией. Справа от нас находится Сава, слева - Дунай, так что мы заперты в клетке. Нам придется победить или умереть.
План Евгения, по-видимому, заключался в том, чтобы сделать свой лагерь практически неприступной крепостью и переждать в нем восемь дней, пока нехватка фуража не вынудит огромную османскую полевую армию отступить. Евгений считал, что его собственные войска уже успели израсходовать весь фураж на шесть или семь лье вокруг (1 сухопутный лье = около 4.5км), но «вскоре он убедился в обратном», с сожалением отмечал один французский доброволец. В течение следующих двух недель турки все глубже вгрызались в оборонительные ряды имперцев. 175 турецких орудий могли поразить «почти весь наш фронт». В ночь на 13 августа великий визирь приказал удвоить огонь по имперскому лагерю. К этому моменту его войскам удалось проложить траншеи, по которым они могли подобраться к лагерю Евгения на расстояние мушкетного выстрела. Турки явно готовились к штурму. В ответ Евгений приказал своей артиллерии обстреливать Белград, «чтобы турки подумали, что он намеревается идти на штурм». Удачным выстрелом удалось поразить пороховой склад в крепости, и от взрыва погибло 3000 турок. К 14 августа Евгений уже был на ногах. Он понимал, что его войска «сильно прижаты» и «стеснены» и решил атаковать полевую армию турок. Вскоре после полуночи 15 августа две линии имперских солдат бесшумно подобрались к османским батареям, укрытые темнотой и туманом.
Даже по меркам Евгения Савойского, это была отчаянная игра ва-банк. Большинство современников и многие более поздние комментаторы считали, что он был вынужден пойти на этот риск, потому что его армия истощалась из-за болезней, а его лагерь был «не более чем госпиталем». Другое объяснение заключается в том, что Евгений понимал, что турецкая атака неминуема, а пассивное ожидание было не в его стиле.
Атака пошла не по плану. На правом фланге кавалерия наткнулась на свежие траншеи, которые турки рыли той же ночью – преимущество внезапности было упущено. Всадники с боем пробились до второй линии траншей, были отброшены, но снова устремились вперед, завязав отчаянную схватку, продолжавшуюся до рассвета, когда им все же удалось захватить и удержать турецкие траншеи. Ключевой момент сражения произошел, когда передняя линия имперской пехоты пошла на помощь кавалерии правого крыла и разбила построение, открыв брешь во фронте армии Евгения. Он смог вовремя заметить эту опасность и бросил во вторую линию элитных мушкетеров с кремневыми ружьями, которые просто выкашивали турок огнем в упор, однако они были почти подавлены турецкими подкреплениями, наступавшими по телам своих погибших товарищей. В этот момент кавалерийский резерв Евгения из кирасиров и гусар обрушился на турецкий фланг. Наиболее упорные бои завязались на Бадьинских высотах, где янычары упорно защищали 18-пушечную батарею, обстреливавшую имперские позиции. Наконец, около девяти часов утра три баварских полка смогли сбросить турок с Бадьинских высот. После этого армия Халил-паши обратилась в бегство.
Перед лицом угрозы бунта в войсках Мустафа-паша договорился о сдаче Белграда в обмен на безопасный проход для солдат гарнизона и их семей. Пассаровицкий мир (июль 1718 года) привел Габсбургов к их максимальной экспансии до Оршовы (Оршава) и Железных Ворот примерно в ста милях вниз по Дунаю от Белграда.
Сколько людей Евгения Савойского заболели во время осады, что это были за болезни и чем они были вызваны?
В отчетах Евгения Гофкригсрату и императору не упоминается о болезнях, даже о его собственной хвори. Такую скрытность вполне можно сравнить с увертками Шомберга в Сен-Жане и Дандолке. Это наводит на мысль о том, что командующие считали эпидемии в лагерях чем-то, что плохо отражается на их репутации.
Напротив, неофициальные первоисточники говорили о полномасштабной катастрофе. Примерами таких источников могут служить отчет неназванного французского волонтера, опубликованный в том же 1717 году в «Нуво Меркюр», и мемуары Ла Колони, которые появились двадцать лет спустя. Согласно таким источникам, первоначальная численность имперских войск составляла 90 000-100 000 человек, но в день решающей битвы Евгений смог собрать для атаки только 30 000-50 000 человек, оставив в Семлине и на линиях обороны основного лагеря гарнизон в 10 000 человек. Другими словами, ко дню главного сражения, по меньшей мере, треть армии Евгения была выведена из строя болезнью. Историки были склонны доверять именно таким первоисточникам и создали зловещую картину лагеря, страдавшего от «шокирующе опустошительной» дизентерии в течение четырех недель до последней атаки. В эти четыре недели людей хоронили «сотнями» каждый день, а за каждым батальоном армии вырос могильник, не уступавший размерами расположению этого батальона. Прямо перед атакой имперцев, они предположительно теряли почти по 20 человек каждый час из-за дизентерии.
Однако достоверные статистические данные ставят под сомнение эту категорию первоисточников. Таблица от 5 августа, охватывающая восемь батальонов, расквартированных в «Малом лагере» близ Семлина, показывает неожиданно низкую распространенность очагов заболеваемости: в самом пострадавшем от болезней батальоне заболели только 22.6% солдат. Кто-то может возразить, что условия за Савой, судя по всему, были менее стесненными, чем в главном лагере. Соответственно и заболеваемость в стоявших здесь частях была ниже, и их нельзя брать в качестве примера. Но три полка баварского контингента под командой генерал-лейтенанта Алессандро Маффеи размещались в самом центра «Большого лагеря», и их взять в качестве примера можно. Однако в них заболеваемость была даже ниже, чем у частей в Семлине – чуть больше 14%. Впрочем, не стоит считать этот показатель таким уж низким – Маффеи жаловался, что уровень заболеваемости был «экстраординарным», потому что в его шести батальонах было 600 лежачих больных. «Сегодня тринадцатый день с тех пор, как мы попали в окружение, - сетовал Маффеи, - войска сильно измотаны, а болезни с каждым днем терзают нас все сильнее». И что еще хуже, даже после того, как турки были отброшены, болезни продолжали свирепствовать, потому что армия все еще оставалась в Большом лагере, который постепенно превращался в «кладбище или больницу» с воздухом зараженным «трупным смрадом». «Все солдаты заболевают, а все заболевшие умирают», - заключил Маффеи с простительным преувеличением. Лишь 1 сентября Большой лагерь был окончательно оставлен, и основная армия переместилась к Семлину. К тому времени у баварцев было не менее 720 лежачих больных в ужасных условиях: commissar (интендант) Ягер жаловался на безразличие имперского командования и описывал «поразивший его душу» вид больных и раненых «в жалком состоянии». «У большинства, - продолжал он, - нет соломы и одеял, а в крестьянских хижинах (Raizen-haüser), где они содержатся, всего 60 коек на 700-800 пациентов. Нет ни лекарств, ни перевязочных материалов, ни денег на покупку бренди и другого необходимого». Маффеи ожидал, что большинство больных отправится «на тот свет», но также выражал осторожную надежду на то, что число больных начнет снижаться, как только армия оставит позади «зараженный воздух» белградского лагеря.
Однако их число не снижалось. Напротив, ко 2 октября, когда армия была отправлена на зимние квартиры, Маффеи успел погрузить 1179 больных баварских солдат на лодки для эвакуации вверх по реке в Белград, откуда их на телегах доставляли на зимние квартиры в Тренчин, на территории современной западной Словакии. К тому времени 862 баварца умерли от болезней. Маффеи, в своем духе, крайне мрачно смотрел на перспективу трехнедельного марша по «настоящей пустыне», где «у нас не может быть надежды на помощь» и предсказывал катастрофу. Однако впоследствии он признавал, что баварцы выдержали марш «гораздо лучше», чем он ожидал, и за это стоит благодарить неожиданно хорошую для октября погоду. Тем не менее, после марша списки пехоты были «полны больных», а к маю 1718 года, то есть к началу нового сезона кампании в строю осталась только четверть баварских солдат (экстраполируя данные по личному полку Маффеи). Однако неопределенная, но значительная доля этих потерь, очевидно, приходилась на дезертирство, которое должно было усилиться теперь, когда полк был расквартирован так соблазнительно близко к дому. Поэтому наше исследование должно оставаться сосредоточенным на событиях осады и опираться на статистические данные, связанные с эпидемиологической заболеваемостью и смертностью.
Численность баварского контингента в середине июля составляла 5600 человек, а к началу октября от болезней умерло 860 человек, соответственно уровень летальности (ошибка. Несмотря на то, что Лайнхэн использует конкретный термин «case fatality rate», обозначающий летальность, то есть соотношение умерших к заболевшим, речь здесь идет о смертности, то есть о соотношении умерших к общей численности) составил около 15% за два с половиной месяца. Как показывают эти цифры смертности (и приведенная выше статистика заболеваемости), эпидемия, поразившая армию Евгения Савойского, была далеко не такой серьезной, как предполагали многие современники, пускай Маффеи и считал смертность «экстраординарной». Возможно, число умерших было несколько выше обычного (что бы ни считалось тогда «обычным»), но все же оно было намного меньше, чем те потери, которые понесли армии в Сен-Жане и Дандолке во время и после своих стоянок.
В письме из лагеря от 2 августа утверждалось, что «разговор о заразных болезнях пока не идет». Самое раннее упоминание о болезни, поразившей Евгения или кого-либо еще, относится к 6 августа, незадолго до решающей битвы. В этот день несколько дворян были эвакуированы из лагеря из-за разрушительного действия rothe rühr или «кровавой лихорадки», а Шарль, граф де Шароле, французский доброволец, был выведен из строя «специфической дизентерией». Есть некоторые незначительные свидетельства того, что при дизентерии мог присутствовать также брюшной тиф. Казначей одного из баварских полков скончался 16 августа, на следующий день после битвы, от «горячки». Под «горячкой» обычно подразумевалось то, что мы сейчас назвали бы сыпным или брюшным тифом. Кроме того, в лагере была перемежающаяся (интермиттирующая) лихорадка (Mechselfieber). Перемежающаяся лихорадка, поразившая Евгения, была «терцианской», то есть после однодневной лихорадки следовала пауза в два дня, за которой, в свою очередь, следовал еще один приступ сильного жара. Один из генералов Евгения, граф де Бонневаль, во время осады каждое утро принимал настойку хинина в качестве средства против лихорадки. Судя по всему, эта лихорадка имела малярийную природу, но ничего более определенного сказать нельзя. Также, несмотря на заявления о том, что 4000 имперских солдат умерли от «горячечных кожных заболеваний» (hitzigen Hautkrankheit), нет никаких определенных свидетельств вспышки сыпного тифа. Вероятно, основным компонентом этой лагерной эпидемии (как и большинства других) была дизентерия.
Что касается предполагаемых основных причин, то из шести «условий», отмеченных в Главе 1 (имеются в виду положения гуморальной теории, по которой болезнь может возникнуть по причинам резкой смены таких обстоятельств, как воздух, диета, режим сна, физическая активность, круг общения или «страсти»), никто из свидетелей не упоминал диету. Один из информационных бюллетеней заверял, что продукты «можно найти в изобилии и по справедливой цене». В прошлом существовала тенденция обвинять немецких солдат в том, что они едят огромное количество «неправильной» пищи, такой как рыба и жирное мясо, и пьют слишком много вина. Однако ко времени осады Белграда она сменилась на тезис о нечистоплотности немцев. В английском новостном листке, в котором сообщалось об осаде Буды (1684), с отвращением отмечалось, что осаждающие «не убирают своих павших лошадей и даже потроха животных, которых забивают в пищу. Из-за этого возникает ужасное зловоние, заражающее воздух и вызывающее кровавую лихорадку, которая свирепствует в лагере». Немецкая нечистоплотность часто противопоставлялась мнимой турецкой чистоплотности, доказательством которой, среди прочего, было рытье турками выгребных и мусорных ям в лагерях. Однако на этом месте нужно задаться вопросом, а почему, если османы действительно были такими любителями чистоты, имперские источники отмечают, что их оставленный лагерь под Веной (1683) был грязным и зловонным? Считалось, что грязь в имперском лагере (хотя некоторые источники утверждали, что лагерь был «абсолютно чистым») породила плохой воздух. Большинство врачей того времени считало, что диарея и дизентерия появляются, когда плохой воздух попадает в кровь и смешивается с желчью. Невидимые миазмы и зловоние дизентерийных экскрементов полагались очень заразными, отсюда считалось, что «сильное зловоние, поднимавшееся от непогребенных трупов и туш животных, вызывало много болезней…». Местных крестьян заставляли хоронить трупы и убирать туши, но эпидемия продолжала усиливаться, поэтому 1 сентября имперцы перенесли лагерь в Семлин, пытаясь избежать «плохого воздуха» и «великой инфекции».
Помимо «плохого воздуха», что выступило реальным источником эпидемии? В одном из поздних источников говорится о «грязи, которая вызывала много болезней и привлекала ужасные рои мух, которые яростно нападали на людей и животных». Относительно «грязи» важно заметить, что правила, касающиеся того, что позже будет названо санитарией, становились все более распространенными и обязательными в течение десятилетий до и после осады Белграда.
Во время своих кампаний во Фландрии герцог Мальборо неоднократно издавал приказы, в которых указывалось, что для поддержания «чистоты» лагеря необходимо строить «служебные дома» (ориг. «Houses of Office» - английский эвфемизм, обозначавший общественные туалеты). Располагать их предписывалось «по крайне мере» в ста шагах от передовых постов охраны лагеря. В «Art de La Guerre» 1728 года Де Куинси рекомендовал, чтобы каждый батальон «из соображений приличия» рыл яму в 200 шагах от своего расположения, а не в 100. В аналогичных немецких трудах говорилось, что за пределами лагерей следует рыть ямы для навоза животных и всех остальных «вонючих» отходов. По заполнению ямы наполовину ее предлагалось зарывать и рыть новую. Через двадцать лет после появления работы Де Куинси граф фон Кевенхюллер (чья злополучная дунайская экспедиция будет обсуждаться в Главе 4) создал военный трактат, в котором разобрал этот неприятный вопрос в одном абзаце. Выгребную яму (abtritt) нужно рыть в лесу в нескольких сотнях ярдов от лагеря. Яма должна быть глубокой и ее нужно засыпать землей несколько раз в день. Рядовой, который «сходил» не в специально отведенное для этого место, должен быть арестован. Туши животных и мусор также следует сбрасывать в эти ямы. В издании военного трактата за авторством Хамфри Блэнда от 1743 года оговаривалось, что такие «общие нужники» должны быть построены до прибытия основной части армии. Также там говорилось, что улицы лагеря должны начисто подметаться каждое утро, а мясники и маркитанты должны каждый день убирать свои «отбросы». Захоронение павших лошадей тоже должно было происходить как можно быстрее. Эти меры должны были «защитить воздух от инфекции». Более поздние авторы требовали еще большего количества уборных - по одной на каждую роту. Они также давали описания уборной или «нужника», который должен был представлять собой длинную канаву с перекинутой через нее перекладиной, опиравшейся на раздвоенные колья – эта перекладина должна была служить сиденьем для облегчающихся солдат. В британских приказах 1740-х годов указывалось, что «старые служебные дома должны засыпаться» (очевидно, «служебные дома» представляли собой ограждение или надстройку над выгребной ямой) каждые шесть дней. Соответственно каждые шесть дней должны были рыться новые ямы. А в приказах по британскому лагерю уже от октября 1760 года указывалось, что «новые нужники должны вырываться каждые два дня, а старые должны быть зарыты». Не до конца понятно, задавали ли эти правила новые стандарты или соответствовали уже имевшейся практике, и, соответственно, в случае если справедливо было последнее, не ясно насколько эти правила соблюдались при осаде Белграда в 1717.
Мы вновь возвращаемся к ситуации, когда источником заражения могла быть вода, в которую попадали зараженные фекалии. В одном из сообщений, датированных 1 августа, выражается озабоченность по поводу того, что колодезная вода вредит здоровью. Там же отмечается, что вода из Дуная – наилучшая из доступных. Сообщается даже о том, что Евгений привез свой личный запас еды и питья аж из Вены. Последнее, скорее всего, не соответствует действительности, но указывает на то, что командование было озабочено проблемами водоснабжения. Причем, имперцы, по крайней мере, могли брать воду из Дуная. Османы же, похоже, были доведены до отчаяния и пытались брать воду из колодца, находившегося непосредственно перед имперскими линиями, прямо под неприятельским огнем.
Также переносчиком мог быть «ужасный (entsetzlich) рой мух» над лагерем. Мухи могут переносить патогенные микроорганизмы во рту и пищеварительной системе. При дефекации или срыгивании эти микроорганизмы могут переходить к новому носителю. Более того, все тело домашней мухи покрыто щетинками, и когда она трет лапки друг о друга, чтобы почиститься, она выбрасывает отмершие частички тела со скопившимся на них чужеродным материалом. Оптимальная температура для комнатных мух находится в диапазоне от 10 до 26°C, а плотность мух наиболее высока при температурах от 20 до 25°C. Сегодня климат Белграда континентальный и характеризуется жарким летом со средней температурой 23°C. Но во втором десятилетии XVIII-го века было прохладнее, чем сегодня, и температурный режим лишь восстанавливался после многолетних минимумов 1690-х годов. Однако по оценке современников лето 1717 года выдалось в регионе «необычайно знойным». Иными словами, температура в июле и августе 1717 года в окрестностях Белграда, судя по всему, благоприятствовала плотным скоплениям мух. Как благоприятствовали им и открытые отхожие места, и пищевые отходы, и мусор, и обилие конского навоза (любимое место домашней мухи для откладывания яиц).
В настоящее время Shigella dysenteriae в основном передается от человека к человеку, но в армейских лагерях главной проблемой была (или должна была быть) передача через мух, которые перемещались от навоза на пищу, которую люди употребляли без предварительной термической обработки. Следовательно, корреляция между плотностью населения и диареей/дизентерией на самом деле достаточно слаба, в отличие, например, от кори. Shigella легко передается из-за ее крошечной инфекционной дозы, значительно меньшей, чем та, которая необходима для развития других бактериальных диарей. Но она и наименее смертельна из всех основных лагерных эпидемических болезней, которые мы обсуждаем: летальность от дизентерии в лагерях беженцев не превышает 10% даже среди маленьких детей и стариков. Однако не стоит забывать, что организм, ослабленный дизентерией, становится более восприимчивым к более тяжелым заболеваниям, особенно к сыпному тифу. В Дандолке мы уже видели, как это происходит.
***
На этом первая часть Главы 3 завершается. Во второй части будет разобран всего один пример, зато сделано это будет очень подробно, с оценкой всей кампании. Вторая часть уже почти готова и выйдет в ближайшие дни.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.