Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 2. Часть 1
Глава 2. Лагеря
Оба примера, представленных в этой главе, были выбраны потому, что они, для своего времени, хорошо задокументированы. В обоих случаях, хотя их и разделяли пятнадцать лет и тысяча миль, командовал один и тот же человек – Фридрих Герман фон Шёнберг (или Шомберг).
Сен-Жан-Пла-де-Кортс (1674)
Ниже будет изложена история двухмесячного пребывания французской армии на пиренейской границе. Эту аномально долгую стоянку следует считать основной причиной эпидемии, поразившей армию. Чтобы понять, почему Шомберг так долго стоял на одном месте, необходимо рассмотреть стратегический фон, логистические ограничения и тактические обстоятельства, которые определяли его решения. В культурном и языковом плане жители Руссильона смотрели за Пиренеи, а не на абстрактную Францию, в состав которой северные графства Каталонии были включены совсем недавно, в 1659 году. Во время очередной войны между Францией и Испанией в 1672-78 годах, группы местных жителей составили заговор, чтобы помочь испанским войскам, скопившимся на границе, выдвинуться на Перпиньян, столицу региона. Заговор был раскрыт и сорван, однако французский военный губернатор Шомберг справедливо считал, что местное население «очень недовольно» и что он находится во «вражеской стране».
Так как прямая дорога на Перпиньян оказалась для испанцев закрыта, их командующий, вице-король Каталонии герцог Сан-Херманский в мае 1674-го года осадил форт Белльгард, расположенный на крутом склоне горного перевала Колль-дель-Портель (иначе Ле-Пертус) примерно в двадцати милях от побережья Средиземного моря. Шомберг, пополнивший свою небольшую армию регулярных войск отрядами ополченцев из Руссильона, Лангедока и других мест, прибыл на место 21 мая. 1 июня, раньше ожиданий, форт Белльгард капитулировал. К этому моменту у Шмоберга даже с ополченцами было 9 000 человек против 12 000 герцога Сан-Херманского. Продолжая наращивать темп, герцог двинулся на Мореллас-Лас-Иллас и планировал далее направить свои основные силы на запад, чтобы следовать вверх по течению реки Тек и занять Сере и Форт-Ле-Бен. Это дало бы испанцам полный контроль над одним из перевалов через горы. План был смелый, и если бы герцог Сан-Херманский преуспел, французам было бы трудно выставить его из долины реки Тек.
Шомберг, в свою очередь, решил выждать, пока его армия не окрепнет, и двинулся вверх по реке Тек только 20 июня. В Эльне он провел смотр своей армии и насчитал около 17 000 человек: 3000 кавалеристов, 9000 регулярной пехоты и 5000 ополченцев. Последние были набраны из Руссильона и Лангедока (из таких районов, как Юзес и Монтобан, отдаленных примерно на 200 километров). Все эти силы собрались в Эльне в период с 21 июня по 5 июля. Позднее также подошли: 17 июля батальон численностью 835 человек (из Виваре, в Севеннах, на самой дальней оконечности Лангедока), в конце августа 4000 ополченцев из Наварры и Беарна и последнее пополнение в 450 человек из Лангедока. Современная оценка, указывающая на окончательную совокупную численность ополчения в 11 000 человек, выглядит достоверно. В конечном счете, через армию Шомберга должно было пройти по меньшей мере 23 000 человек, хотя фактическая пиковая численность, вероятно, была ближе к 17 000.
Две недели спустя Шомберг предпринял характерно осторожную попытку снять осаду с Форт-Ле-Бен, но в итоге 5 июля остановился у деревни Сен-Жан-де-Пажес (Сен-Жан-Пла-де-Кортс). Оставив каталонских ополченцев и микелетов вокруг Форт-Ле-Бен, герцог Сан-Херманский отвел большую часть своей небольшой армии из 5000 регулярных войск на равнину Сан-Жорди, где выстроил их в боевой порядок, чтобы заполнить пространство между пиренейскими предгорьями и рекой Тек. Далее последовало единственное крупное сражение за всю кампанию. Мэр Сере передал Шомбергу, что испанцы вот-вот покинут город. Шомберг отдал приказ о приведении армии в боевую готовность на рассвете, однако из-за принципа «поспеши-подожди», хорошо знакомого любому, кто служил в армии, несчастные солдаты были поставлены под ружье еще в два часа ночи 27 июля. Все это время Шомберг опочивал в своей палатке, предоставив графу Лебре, своему заместителю, гарцевать перед построенными войсками. Когда рассвело, Лебре увидел мулов, везших грузы в сторону перевала Ле-Пертус. Граф принял их за обоз отступающего врага и послал вдогонку на другой берег реки Тек два полка кавалерии. Кавалеристы пересекли реку и тут же попали под мушкетный огонь с позиций, устроенных в оврагах и на обочинах дорог. Шарль де Шомберг, сын французского командующего, попытался привести на помощь кавалерии пехотинцев, но ополченцы и даже некоторые регулярные части начали отступать «в панике». Герцог Сан-Херманский преследовал отступающих французов до их лагеря, где старший Шомберг, разбуженный звуками мушкетной стрельбы, собрал кавалерийский резерв и выставил его вдоль северного берега реки. Эти силы смогли удержать коридор для своих отступающих соратников и отбросили испанцев. Согласно испанским источникам, французы потеряли 1000 человек убитыми и 300 пленными, причем среди пленных были командир кавалерии, а также Шомберг-младший. Французы признали, что потеряли 500 человек, но их официальная пропаганда нагло утверждала, что Шомберг одержал при Сан-Жорди победу и изгнал герцога Сан-Херманского из Руссильона. В частном порядке французские источники признавали обратное, но публично они взяли пример с самого Шомберга, который обвинил Лебре в импульсивной поспешности, а себе приписал хладнокровие, проявленное в спасении армии от разгрома.
Бой при Сан-Жорди не только позволил Шомбергу проявить свой талант перекладывать ответственность, но и определил характер всей оставшейся части кампании того года, так как обе стороны лишились возможностей для маневра. Разуверившись в возможности взять Форт-Ле-Бен, герцог Сан-Херманский построил форт выше по течению реки, расположив его так, чтобы форт прикрывал мост через Тек близ Сере. Это должно было помешать Шомбергу форсировать реку. Кроме того, находясь на высоком берегу, испанский командующий приказал построить вдоль гребня высот укрепления – это позволило ему занять господствующее положение на южном берегу Тека. При этом аванпосты испанцев опускались к самому берегу.
На северном же берегу доминирующее положение занимали шато и церковь в Сен-Жан-Пла-де-Кортс (далее Сен-Жан). Они располагались на возвышенности, которая простиралась на север. Оба здания прикрывали передовое охранение лагеря Шомберга. Это было очень кстати ведь на переднем краю испанцев и французов разделяло «расстояние мушкетного выстрела» (обычно это означает 120-200м или чуть больше). Причем французы страдали от перестрелок сильнее испанцев из-за большей дальнобойности испанских мушкетов. Основная часть французских солдат, за неимением палаток, построила хижины из соломы и хвороста среди оливковых рощ на холме к северу от Сен-Жана. План батальонного лагеря в книге Оррери «Искусство войны» 1677 года изображает типичную планировку военного лагеря того времени.
Старшие офицеры пользовались довольно просторными помещениями, в то время как рядовые были втиснуты по двое или по трое в маленькие хижины, расположенные рядом с хижиной их капитана. Площадь расположения батальона составляла 100 ярдов (90м - здесь и далее прим.Мещанина) в ширину и 80 (73м) в глубину, что давало чуть более одного квадратного ярда (странная арифметическая ошибка – в действительности, считая всю площадь лагеря, на одного человека приходилось более 10 квадратных ярдов) пространства для каждого из 600 человек. Батальонные лагеря были выстроены рядом друг с другом, поэтому в целом армейские лагеря имели прямоугольную вытянутую форму. На детали плана лагеря Шомберга 1675 года видно первую и вторую линии лагеря, а также общую линейную структуру. Между батальонными лагерями предписывалось выдерживать 500 шагов свободного пространства для маневра – они не входили в жизненное пространство батальона.
После Битвы при Сан-Жорди военный министр маркиз де Лувуа предупредил Шомберга, чтобы он не рисковал и просто удерживал свои позиции, «совершая наименьшие усилия из тех, на которые вы способны». Его намерения были очевидны – де Лувуа планировал заблокировать герцога Сан-Херманского, прервать его наступление, а затем измотать его, лишив кавалерии и возможности пополнять запасы, и в конечном итоге принудить испанцев отступить за Пиренеи. Кроме моста в Сере испанцы контролировали мост в Ле-Булу, в двух километрах ниже по течению от основного лагеря Шомберга. Однако в форте близ Ле-Булу у французов был небольшой гарнизон, прикрывавший главную дорогу на Перпиньян, по которой приходили припасы и пополнения для французской армии.
Несмотря на эту меру, Шомбергу не удалось полностью пресечь набеги на свои линии снабжения. Например, 30 июля близ Перпиньяна отряд испанских кавалеристов напал на обоз из 150 мулов, груженных боеприпасами и провизией. Тем не менее, Шомбергу удавалось выполнять свою главную задачу и блокировать основную армию герцога Сан-Херманского на месте. Для этого он время от времени обозначал угрозу испанской оборонительной «Линии Тека». Например, 11 июля Шомберг выставил всю свою армию напоказ перед неприятельскими укреплениями. Испанская артиллерия обрушила град снарядов на несчастные войска Шомберга и «заставила его дорого заплатить за эту напрасную демонстрацию».
В эпоху Kabinettskriege редко можно было увидеть войну по Клаузевицу – стремительную, тотальную, направленную на полный разгром армии противника и оккупацию его основной территории. Государства того времени обычно вели войну не на уничтожение друг друга, а за конкретные территории, поэтому наиболее безопасной стратегией было «оккупировать, закрепиться и ждать». Генерал, который мог поддерживать длительное существование своей армии на нейтральной и особенно на вражеской территории, считался успешным. В этом начинании Шомберг потерпел полную неудачу. Он был заблокирован на французской стороне Пиренеев армией, вдвое меньшей, чем его собственная, на целых два месяца. Это был опасно долгий срок для пребывания на одной стоянке. 8 сентября он, наконец, снялся с лагеря и отступил куда-то между Сен-Жаном и Эльном. Там французская армия простояла лагерем еще двадцать дней, прежде чем отступила в Эльн. Внезапное отступление Шомберга было вызвано тем, что в Сен-Жане его армия таяла на глазах. К 20 сентября, спустя двенадцать дней после отступления из Сен-Жана, в строю оставалось чуть меньше 5 000 человек, еще 2 400 лежали в госпитале, а 600 страдали от болезней прямо в лагере. Другими словами, осталось всего 8000 человек, а 15 000, или 65% от общей численности, «исчезли» за какие-то два месяца.
За два дня до оставления Сен-Жана Шомберг оправдывался перед де Лувуа тем, что испанский командующий, якобы, был прекрасно осведомлен о том, что «дезертирство и болезни практически свели (французское) ополчение к нулю» и что другие части армии были «сильно ослаблены» болезнями. И это Шомберг еще не упомянул о боевых потерях при том, что они составляли не меньше 1000 человек при Сан-Жорди и в многочисленных засадах, устроенных лидером микелетов Хосепом де Ла Тринксерией. В действительности же герцог Сан-Херманский считал армию Шомберга сильнее, чем она была на самом деле. Впрочем, то же можно сказать и о Шомберге, который не знал о том, что к концу октября небольшая испанская армия сократилась до всего 3 500 человек регулярной пехоты. Шомберг подсчитал, что окончательное число погибших от болезней в его армии составило 9000 человек, или 39% от общей численности. Эта оценка в целом соотносится со статистикой «до/после» для двенадцати рот Нормандского полка, которая известна благодаря двум перекличкам, проведенным 31 июля и 5 ноября.
Численность этих двенадцати рот сократилась с 649 человек на 31 июля до 384 человек на 5 ноября. Потери составили 265 солдат, что эквивалентно 41% от численности на конец июля. Взяв количество заболевших на 31 июля (139), среднее время пребывания в госпитале (три недели) и оптимистичную оценку летальности в около 50% заболевших (хотя фактически к декабрю летальность достигала трех четвертей), можно признать цифру в 265 умерших от болезни правдоподобной. Однако Нормандский полк, как и другие регулярные части, страдал также и от дезертирства (хотя и не так сильно, как полки ополчения), и, по-видимому, можно с уверенностью сократить оценку числа погибших от болезней в течение этих трех месяцев с 41% до 35%.
Если отталкиваться от данных о расходе пайков в главном госпитале Перпиньяна, можно прийти к выводу, что количество заболевших и госпитализированных среди ополченцев и регулярной пехоты было примерно одинаковым в процентном соотношении к численности этих родов войск. Однако не стоит забывать о разрозненных сообщениях, согласно которым ополченцы были более склонны к дезертирству, чем регуляры. Из-за этого в статистику, например, текущей численности ополчения может закрасться неточность. Если верить Шомбергу, к концу августа «большинство» ополченцев «убежали в горы». Большая часть этих дезертиров, без сомнения, чувствовала себя в своем праве, потому что они записались на двухмесячную службу и имели все основания подозревать, что их заставят остаться в строю при помощи различных уловок, таких как отправка на изолированные аванпосты во враждебной сельской местности или насильное зачисление в регулярные войска. Таким образом, можно говорить о том, что потери ополчения от дезертирства и болезней были тяжелее, чем потери регулярных частей. Итоговая оценка Шомберга о том, что за весь сезон активной кампании он потерял около 39% всех своих людей из-за болезней, вероятно, близка к истине.
При том, что мы необычайно хорошо информированы о количестве умерших от болезней, информация о природе самого недуга (или недугов) крайне скудна. Замечание Шомберга о том, что среди офицеров была широко распространена подагра, позволяет судить лишь о его склонности зацикливаться на банальностях. В то же время наблюдение интенданта Этьена Карлье о том, что maladies (фр. – болезни) были «частыми, сильными и злокачественными», расплывчато до бесполезности. В другом сообщении число погибших явно преувеличено: «страх вызвал у ополченцев диарею (cours de ventre), которая быстро переросла в кровавый понос. Maladie du pays (фр. - местная болезнь) и дизентерия унесли так много жизней, что из 11 000 человек, вступивших в армию, более 9 000 умерли в Руссильоне». Наконец, еще одно сообщение так же утверждает, что только ополченцы страдали от flux de sang (фр. – кровавая лихорадка).
Никакой недуг не был «так распространен среди солдат», как дизентерия, но maladie du pays представляет собой загадку. В английском языке буквальным эквивалентом этого понятия обычно был термин «местная болезнь». Под этим термином подразумевались болезни, которые имели особенное распространение в определенной местности, будучи порожденными «зловредной природой» этого региона. Такими «местными болезнями» были, например, «чахотка» в Англии или «воспаление желудка» в Ирландии. Именно это имел в виду, например, Оливер Кромвель в 1650-м году, когда сообщал из Ирландии о полковнике «недавно умершем от местной болезни». Во французском языке этот термин в таком смысле тоже иногда использовался, но гораздо чаще «maladie du pays» обозначала острую тоску по дому и депрессию того рода, от которой страдают новобранцы, проходящие службу в незнакомой обстановке. Болезнь начиналась как «моральное» или психологическое расстройство в тот момент, когда новобранец «терял из виду свою церковную колокольню и своих родственников». Но чем дальше он удалялся от дома, тем больше это психологическое состояние воспринималось как физическое заболевание, вызванное переменой обстановки. Привыкший к миру, в котором он знал всех, и все знали его, рекрут из сельской местности вынужден был совершать резкий переход к военной жизни. Этот переход мог вызвать глубокую психическую травму, которая часто находила свое физическое проявление в виде патологической тоски по дому, которую современники называли mal du pays (фр. – тоска по родине) или nostalgie. Впервые это состояние было подробно описано Йоханнесом Хофером в 1688 году. Хофер отмечал, что недуг в основном поражал молодых людей, которые были рекрутированы насильно. Ополченцы в Сен-Жан как раз подпадали под это описание. Большинство юношей получали (часто мошенническим путем) исключение из рекрутской лотереи, и таким образом наиболее уязвимыми перед повинностью оказывались самые бедные, не имевшие знакомств и вообще наименее устроенные. Поэтому, когда говорится, что коммуна Сен-Сюльпис-де-ла-Пуант (примерно в 20 километрах к северо-западу от Тулузы) выполнила свою рекрутскую квоту, предоставив семь солдат батальону д'Альби, можно смело утверждать, что эти молодые люди были рекрутированы не по своей воле. Кроме того, Шомберг жаловался на то, что ополченцы были «очень молоды» и оставлены своими капитанами босыми и в лохмотьях.
Оценка распространенности, заболеваемости и смертности может помочь выявить главную болезнь (или болезни) убийцу. 12 августа Шомберг запоздало признал, что у него «очень много» больных, которых нужно отправить с Карлье в госпиталь Перпиньяна. К тому времени в лагерном госпитале уже лежало 1200 солдат, в основном больных, хотя среди них, должно быть, были и раненые после Сан-Жорди. В Средние века Перпиньян был столицей королевства Майорка – от этого времени в городе остались внушительные монастыри и церкви. Например, большой комплекс францисканцев, включавший в себя целых два разных монастыря. Госпитализированные солдаты заняли одно из зданий этого комплекса. Семь недель спустя, 22 сентября, число госпитализированных достигло 2000, неделю спустя – 2400, а затем 3000 человек (или более 37% от общей численности оставшихся под командой Шомберга сил). Это было уже после того, как Шомберг свернул лагерь и перевез больных из лагерного госпиталя в Перпиньян. Резкий рост в конце сентября, за которым следует резкий спад из-за похолодания в октябре, характерен для дизентерии, или, если оценивать с точки зрения сезонного цикла лагерных болезней, первой стадии, а не второй (брюшной тиф) или третьей (сыпной тиф) (см. Главу 1).
Однако спад количества больных в госпитале Перпиньяна нужно оценивать правильно. Дело в том, что как раз в октябре пациентов начали переводить в небольшие больницы, расположенные ближе к их домам. А в больницу Святого Павла в Нарбонне, например, были переведены сотни пациентов. Более того, свидетельства гибели гражданского населения в Перпиньяне указывают на то, что кризис продолжался и в ноябре-декабре. Гарнизонные города, вероятно, сильно страдали от болезней, переносимых солдатами, расквартированными или – что еще хуже – госпитализированными в городе. «Госпиталь отравлял городской воздух». В приходе Нотр-Дам-де-ла-Реаль (одноименная церковь находится всего в 500 метрах от госпиталя) число смертей за период с марта по декабрь 1674 года было в два-три раза больше, чем в аналогичные периоды каждого из двух предыдущих и двух последующих годов.
Кроме того, сама летальность этого заболевания указывает скорее на брюшной тиф, чем на дизентерию. Дизентерия была «самой смертоносной и наиболее распространенной» из основных эпидемических болезней, нанося тяжелейшие совокупные потери, но ни в одной отдельно взятой эпидемии она никогда не была столь смертоносной, как брюшной тиф. В случае Нормандского полка заболеваемость 31 июля (26%) и 4 ноября (14%) приходится на три месяца наибольшей заболеваемости, и, как говорилось выше, от болезней погибло до 40% личного состава. Этот уровень смертности кажется слишком высоким, чтобы списать все на одну только дизентерию, особенно если отталкиваться от аналогичных случаев.
Во время Каталонской кампании 1693-го года герцог де Ноайль захватил (30 мая - 10 июня) прибрежный город Росас. Впоследствии он разбил лагерь в близлежащем Сан-Педро-Пескадоре, очевидно, планируя продвигаться к Жироне, однако был вынужден отказаться от своих планов из-за эпидемии дизентерии. Главный врач давал больным дизентерией ипекакуану - корнеплод, произрастающий в бразильских лесах, который местные жители ценили как средство от дизентерии. Это новое лечение не сработало (ипекакуану лучше всего использовать в виде отвара как сильное и эффективное рвотное средство), и врач вернулся к смеси молока и винных заквасок, которая якобы излечила «почти всех» больных. Разумеется, это было не так. Де Ноайль отступил два месяца спустя, 10 августа, и вновь пересек Пиренеи, чтобы отдохнуть близ Ле-Булу. Только на этом этапе становится возможным количественно оценить уровень смертности среди двух частей его армии.
Рота шотландских эмигрантов-якобитов насчитывала 96 человек в начале осады Росаса 20 мая 1693 года. Десять были убиты или смертельно ранены в окопах, но «много больше» заболевало каждый день от «мутной» воды и непривычной диеты из «сардин, конской фасоли и чеснока». На коротком марше к лагерю в Сан-Педро-Пескадоре более ослабшие части войска отстали из-за «необычайной жары» и «нехватки воды». Когда шотландцы в конце концов вернулись в Руссильон, они выглядели как «тени и скелеты». Девятнадцать из них, то есть примерно пятая часть изначальной численности отряда, умерли от болезней в руссильонских госпиталях. Недавно сформированный полк ирландских якобитов, стоявший лагерем рядом с шотландцами, судя по всему, также потерял пятую часть своей численности. То есть, гибель одной пятой части личного состава - это самое худшее, чего можно было ожидать от эпидемии дизентерии, поэтому потеря двух пятых в Сен-Жане указывает на комплексную вспышку. Компанию дизентерии составил брюшной тиф.
Можно ли однозначно идентифицировать эпидемию в Сен-Жане как дизентерию или как комплексную эпидемию из дизентерии и брюшного тифа? Доказательства недостаточны, а ответ неуловим. Однако эта неопределенность не обязательно должна препятствовать нашему поиску причины эпидемии, потому что причина может быть одной и той же и для дизентерии, и для брюшного тифа. Причина - это «нечто, что определяет итог, пока все остальные обстоятельства остаются неизменны». В реальной жизни невозможно поддерживать все остальные обстоятельства неизменными, и редко можно говорить о единственной причине, которая неизбежно приведет к болезни – куда чаще мы сталкиваемся с комплексом причин, каждая из которых, пускай и является необходимой составляющей, сама по себе не может привести к недугу.
Предположения современников о причинах эпидемии в Сен-Жане сводились к описанным в Главе 1 изменениям в рационе, воздухе и «страстях». Этьен Карлье, интендант, отвечавший за снабжение армии Шомберга, жаловался военному министру де Лувуа, что продовольствие в лагере «необычайно дорого», потому что конвои подвергаются нападениям на суше и на море. Барки с зерном из Нарбонны и Марселя регулярно подвергались нападениям бригантин с Майорки. Два дня войскам пришлось вообще обходиться без хлеба, и при этом им было запрещено под страхом смерти брать еду у крестьян - Шомберг приказал повесить одного драгуна за кражу овцы. Кроме того, что продовольствие было дефицитным и дорогим, многим солдатам просто не хватало денег на его покупку из-за капитанов, присваивавших жалование нижних чинов. Хлебный паек (цена которого вычиталась из жалования) солдатам выдавали централизовано, но вот другие продукты, такие как мясо, сыр и вино солдаты должны были покупать за собственные наличные средства. В самом конце сезона кампании Шомберг продолжал причитать о злоупотреблениях, совершенных над солдатами в лагере. Один только Де Кессель утверждал, что провизии было в избытке:
Нужда, которая (обычно) приносит болезни в армию, конечно, не была для нас проблемой. Деньги были у всех, особенно у ополченцев, которым за вербовку заплатили вознаграждение в пять пистолей. Более того, повсюду было много провизии (и) вино продавалось по шесть солей за le pot de camp (фр. – походный котелок) и девять солей за фунт мяса весом 36 унций.
Утверждение Де Кесселя об изобилии подрывается завышенными ценами, которые он приводит. Базовое жалованье мушкетера в пять солей в день не позволяло купить котелок (около 1½ литров) вина, хотя эта порция и была одним из компонентов условного ежедневного рациона солдата вместе с мясом и хлебом. Вера в связь между диетой и дизентерией была сильна в конце XVII века. Иоганн Дитц, помощник хирурга, вспоминал, как заболел дизентерией во время осады Буды (1686):
Но теперь я лежал в своей палатке, ожидая своего конца. Я был очень слаб и измучен; и совершенно покинут, не имея рядом никого, кто дал бы мне хоть глоток воды, так что мне пришлось дорого заплатить за услугу. Мимо проходил мушкетер, у которого был деревянный шампур с маринованными корнишонами. Я крикнул ему: «Друг, дай и мне немного, я заплачу за них!» Но он не захотел, сказав: «Если тебе что-нибудь нужно, пошли в имперский лагерь на Дунае».
В итоге Дитц сам встал с постели, купил полную шляпу корнишонов и с трудом добрался до своей палатки:
В палатке меня ждал один из моих товарищей, который спросил меня, где я был, потому что он не думал увидеть меня снова. Я рассказал ему, что произошло. «Что ж, - сказал он, - это последний гвоздь в ваш гроб, так что готовьтесь». Я лег и попросил его укрыть меня. Он исполнил это так хорошо, как только мог. Он по-прежнему был мне настоящим другом; именно он помог мне с яблоками во время марша. А я потом вылечил его руку, когда ее прострелили насквозь. Ну, как только я лег, я сразу же заснул. Он думал, что я умер. Я проспал около шести или восьми часов. Проснувшись, я как будто заново родился. Боль и понос прекратились; лихорадки не было; в общем, я снова был здоров.
Некоторые врачи проклинали четыре «холодных семени», к которым относились огурцы и кабачки, и, несомненно, помощник хирурга ухватился за эту ассоциацию.
В своей статье 1959 года Скримшоу, Тейлор и Гордон доказали, что недоедание приводит к повышенной восприимчивости к болезням, а инфекции влияют на режим питания. Совершенно очевидно, что инфекции меняют диетические потребности организма, например, при лихорадке ускоряется метаболизм и повышается расход энергии, а диарея приводит к потере питательных веществ. Связь между недоеданием и болезнью носит синергетический характер, то есть совокупное воздействие недоедания и инфекции оказывается более пагубным, чем при простом суммировании их индивидуальных эффектов в отдельности. Исходя из этого, кажется очевидным, что связанное с войной недоедание будет способствовать быстрому распространению болезней среди ослабленного населения. Однако в действительности эта простая причинно-следственная связь прослеживается не всегда, взаимосвязь между недоеданием и восприимчивостью к болезням может быть относительной, а не абсолютной, и во многих случаях недоедание не являлось основным фактором. Тем не менее, между расстройством питания и дизентерией прослеживается «прямая связь». Режим питания потенциально может влиять на продолжительность, тяжесть и летальность диарейных заболеваний, хотя и не до конца понятна степень, в которой недоедание влияет на восприимчивость человека к болезни и насколько повышаются его шансы «подхватить» болезнь в первую очередь.
Известно, что основной причиной поноса были кучи навоза людей и животных, которые часто лежали по периметру лагеря. Общепринятое мнение современников заключалось в том, что миазмы, образующиеся при разложении и гниении, могут разрастаться настолько, что «вредоносные частицы проникают во внутренности тела» (vitae penetralia). Военное начальство знало об этой неприятности, и, например, в английском кодексе 1585 года указывалось, что ни один солдат не должен «прослабляться и осквернять территорию гарнизона, за исключением тех мест, которые специально предназначены для этой цели». Джеймс Тернер в 1683 году рассказывал о «обычае» ходить к месту, «отмеченному длинным шестом с пучком соломы на верхушке», в ста шагах от периметра лагеря. Порцио высоко оценивал практику рытья отхожих мест на расстоянии от лагеря, но признавал, что «наши люди (он служил в армии Габсбургов) часто облегчаются на природе рядом с палатками своих генералов». Судя по картинам того времени, на которых запечатлены сцены лагерной жизни, мнения Тернера и Порцио не пользовались популярностью – на этих картинах прекрасно видно солдат, сидящих на корточках по периметру укреплений. А вот турки рыли «большие ямы» в качестве отхожих мест и закрывали их от посторонних глаз, следуя совету из «Второзакония» 23:12-13: «Место должно быть у тебя вне стана, куда бы тебе выходить; кроме оружия твоего должна быть у тебя лопатка; и когда будешь садиться вне стана, выкопай ею яму и опять зарой ею испражнение твое». В 1683 году Тернер вопрошал: «Не стоит ли выкапывать большие отхожие ямы, чтобы они выполняли работу природы?» Он оставил этот вопрос без ответа, сославшись на то, что «спор на эту тему несколько неприятен».
Муха домашняя была главной подозреваемой в переносе инфекции от грязи к продуктам питания - в следующей главе мы поговорим об этом отдельно. Однако в случае Сен-Жана нет никаких указаний на то, что стаи мух представляли какую-то проблему, хотя подобные яркие описания не редкость. Например, есть известное описание разбора оставленного турецкого лагеря после Битвы при Каленберге (1683) и освобождения Вены – очевидец описывает рои мух, настолько плотные, что от них «темнел воздух». Один из таких роев сел на лошадь рассказчика и покрыл все животное.
В Сен-Жане переносчиком болезни, должно быть, была дурная вода, а не мухи. Река Тек медленно течет мимо Сен-Жана и летом превращается в неглубокий ручей среди островков гравия и гальки. Более того, известно, что из-за испанских снайперов конюхам было опасно водить лошадей к реке на водопой. Соответственно, и тысячам солдат также было трудно брать питьевую воду из реки. Значит, солдаты были вынуждены брать по крайней мере часть питьевой воды из ручьев, впадавших в реку, таких как Ривьер-де-Ле-Эг, который под палящим летним солнцем высыхает до гнилостной слабой струйки.
Кроме того, то лето выдалось достаточно жарким. Согласно сообщениям о датах сбора винограда в окрестностях, лета в 1672-1675гг были довольно прохладными. В среднем сбор начинался 2 октября. Однако лето 1674 года выдалось более теплым, чем в среднем за пять лет – в Монпелье сбор винограда начался 26 сентября. Подвижка на десять дней примерно соответствует колебанию в 1 градус (по Цельсию). В действительности, те сезоны были беспрецедентно холодными для своего столетия и, конечно, лето 1674-го года не было таким уж жарким – летом 2003 года сбор винограда начался в середине августа. Жара и засуха сами по себе не являются переносчиками инфекций из отхожих мест в продукты или питьевую воду. Вредоносные микроорганизмы, содержащиеся в фекалиях, достаточно быстро гибнут после выведения, поскольку в условиях низкой влажности, высокой температуры и сильного ультрафиолетового излучения стул быстро высыхает. Вдыхание пыли, в которой есть микрочастицы засохшего кала, вряд ли приведет к болезни. Однако сильная жара в этом крае неизбежно сопровождается грозами. В среднем за август они случаются около пяти раз, и почти все летние осадки выпадают именно в виде ливней.
Чтобы понять, что именно, судя по всему, произошло в Сен-Жане, можно рассмотреть случай отнесенный от лагеря Шомберга на 180 лет и десять тысяч миль. Во время золотой лихорадки в австралийской колонии Виктория местный врач отметил, что во время сухого сезона в убогих шахтерских поселках не вспыхивает дизентерия: «До тех пор, пока в Австралии сохранялась абсолютная сухость - та сухость, которая иссушает и опаляет все, экскременты тысяч шахтеров, которые обычно скапливались в непосредственной близости от золотодобывающих разработок, были совершенно безвредны и безопасны». Однако в марте 1852-го года пошли дожди, и на золотые прииски обрушился «удар» дизентерии. Врач, все еще стесненный миазматичной парадигмой, предположил, что «факторы дизентерийного яда начали действовать», как только экскременты были увлажнены. Отталкиваясь от этого случая, в контексте Сен-Жана можно предположить, что навозные кучи, скапливавшиеся возле лагеря, были безвредны в сухую погоду, но во время проливных дождей размывались стоками. Стоки подхватывали экскременты и доставляли их прямо в источники питьевой воды.
Из всех рассматриваемых в этой книге примеров этот наименее конкретен. Мы знаем, что Шомберг был вынужден отступить после трехмесячного логистического тупика, в течение которого лишь горстка его солдат была убита в бою, одна треть дезертировала, одна треть умерла от болезней и одна треть выжила. Причем треть выживших на момент отступления была больна. Это была трагедия, напоминавшая Тридцатилетнюю войну, когда, например, две трети французской армии, которая выступила на Мец в 1635 году, были потеряны из-за «дезертирства, болезней и голода».
Мы можем сделать вывод, что непосредственной причиной этой катастрофы в Сен-Жане была питьевая вода из ручьев, загрязненных отходами жизнедеятельности животных и человека. Но мы не можем быть полностью уверены в нозологии и, в частности, в том, была ли эта эпидемия одной лишь дизентерией или представляла из себя комплекс из дизентерии, брюшного тифа и таинственной maladie du pays.
«Сырые» новобранцы и «закаленные» ветераны - эти эпитеты подразумевают, что солдат, переживший одну или две кампании, был более стоек в бою и гораздо менее подвержен риску умереть от болезней, чем только что поступивший на службу новобранец. Крестьянский сын, чья жизнь прошла в пределах видимости его родной деревни, обладал относительно небольшим приобретенным иммунитетом к массовым заболеваниям. Некая болезнь (вероятно дизентерия) уже ходила по лагерю во время сбора армии под Перпиньяном в мае. Вывод о существовании этой эпидемии еще до марша на Сен-Жан следует на основании данных о пятикратном скачке смертности среди жителей Перпиньяна и, разумеется, среди расквартированных в городе солдат. Новобранцы ополчения ранее не сталкивались с этим штаммом дизентерии – из-за этого и возник всплеск смертности. Три четверти из тех, кого переправили из лагеря в госпиталь, умерли, а те, кто остался в лагере, продолжали заболевать. Карлье, вероятно, не был вором, но его руководство госпиталем было настолько плохим, что напрашивается вывод о том, что он рассматривал госпиталь, как место заключения, а не ухода и тем более лечения.
***
На этом трагичная история лагеря в Сен-Жане завершается. Вторая часть главы, в которой будет рассмотрена неудача английской армии в Ирландии в 1689-м году, уже готова и выйдет вскорости.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.