Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 3. Часть 2
Филиппсбург 1734
Важно понимать, что в ту эпоху недуги и болезни рассматривались не как расстройства, а как часть естественного течения жизни. Исключения были – например, оспа считалась инфекционным заболеванием, передававшимся от человека к человеку. Однако печально известный Morbus Hungaricus (сыпной тиф) менял свое название в зависимости от наиболее выраженного симптома. Если был сильный жар и головные боли, его называли die Hauptkrankheit, а если болело горло, эту же болезнь называли die Breune. Диарея превращалась в лихорадку, а лихорадка постепенно переходила из «желчной» в «гнилостную» и «злокачественную», и это изменение списывалось на ухудшение условий среды, в частности на ухудшение качества воздуха. Этот взгляд находил свое применение в попытках понять причины сезонности эпидемий. Этот сезонный ритм, пик заболеваемости в котором приходился на конец лета, осень и зиму, был описан во введении, и его можно проследить в большинстве рассматриваемых в этой работе примеров, хотя в Дерри и в Риге пик заболеваемости пришелся на весну и начало лета (см. Глава 3. Часть 1). Последний пример, который будет рассмотрен в этой главе, стоит особняком в том смысле, что в нем можно проследить развитие эпидемии, последовавшей за французской осадой и взятием Филиппсбурга на Рейне летом 1734 года, на всем ее протяжении. За взятием города последовали форсированные марши вверх и вниз по левому берегу этой великой реки и, наконец, рассредоточение по зимним квартирам, где полки продолжали нести ужасные санитарные потери. Мы рассмотрим все места и все операции, все стоянки, бои, марши и госпитали. Прежде все эти составляющие рассматривались по отдельности, но наш взгляд должен указать на искусственность этого разделения и важность комплексного взгляда.
Война за польское наследство (1733-35) началась как гражданская война в Польше из-за престолонаследия Августа II. Однако вскоре она расширилась и втянула в себя другие европейские державы. Все это было частью извечного противостояния Бурбонов и Габсбургов, которое лежало в основе большинства войн и кампаний, обсуждаемых в данной работе. Эта война шла на четырех театрах: в Польше, на Рейне, в Северной Италии, а также на Сицилии и в Неаполитанском королевстве. Этим местам пришлось стать «игровыми площадками для ветеранов Войны за испанское наследство». Одним из таких ветеранов был Джеймс Фицджеймс, герцог Бервикский, который командовал крупной (французской) армией, в мае 1734 года переправившейся через Рейн в двух местах - выше и ниже Филиппсбурга. Большая группировка под командованием генерал-лейтенанта д'Асфельда переправилась выше по течению от города, а основные силы под командованием самого Бервика пересекли реку нижу по течению – у Форт-Луи. Заняв Кель, армия Бервика уперлась в Этлингенскую линию укреплений, тянувшуюся от Рейна близ Карлсруэ до холмов вокруг Этлингена. Здесь сверкнула звезда Морица Саксонского, который нашел проход через холмы и 4 мая прорвал Этлингенскую линию в слабозащищенном месте. Это привело к краху всю имперскую оборону в районе Этлингена. У имперского командующего, принца Евгения Савойского (да, того самого) просто-напросто было недостаточно людей для удержания этих позиций, кроме того, он был вынужден все время оглядываться на группировку д'Асфельда, которая была у Филиппсбурга к 23 мая.
Бервик соединился с д'Асфельдом и стал лагерем сначала в Брухзале (10-25 мая), а затем в близлежащем Кронау (25 мая - 2 июня). Вместо того, чтобы атаковать Евгения, имея численное превосходство, Бервик остановил свою армию, расположившись лагерем в Брухзале. Эта задержка дала Евгению Савойскому шанс ускользнуть и укрыться со своей небольшой имперской армией в сильно укрепленном лагере в Хайльбронне. «Я действительно не знаю, как бы все обернулось» - признавался Евгений, «если бы Бервик атаковал так, как он мог и должен был атаковать». Похоже, Бервик считал, что его солдаты, «почти сплошь новобранцы в первой своей кампании», должны пройти боевое крещение в простой и четко исполненной операции вроде осады. Кроме того, войска Бервика были плохо дисциплинированы. Офицер Ирландского полка Диллона жаловался на «отвратительное» мародерство солдат, стоявших лагерем в Брухзале. Масштабы проблемы были таковы, что это вызвало нарекания самого Людовика XV.
Затем, вместо того чтобы наступать на Хайльбронн, Бервик повернул к Филиппсбургу, который стоял на восточном берегу того, что тогда было большой излучиной Рейна. Окруженный болотами и лесами город-крепость представлял собой ключевой пункт обороны Империи в регионе. Под командой Бервика было 100-117 тысяч человек. Эти силы он разделил на три группировки, оставив большую часть своей кавалерии на западном берегу, часть пехоты отправив на осаду укрепленного пограничного форта, а оставшиеся войска развернул тылом к Филиппсбургу и расположил на циркумвалационной линии против возможных атак полевой армии имперцев. К 3 июня 1734 года комендант Филиппсбурга барон Вутгенау был вынужден оставить обособленный Rhein-schanze (так назывались бастионы по берегу Рейна) на западном берегу. В тот же день французы начали прокладывать первую линию траншей против собственно крепости. 11 июня во время осмотра передовых линий Бервик был убит ядром, выпущенным из города. Его место занял д'Асфельд. Все это время силы Евгения росли благодаря подкреплениям из Ганновера и Пруссии. К первой неделе июля его армия сравнялась с французской по численности, если не превзошла ее. 1 июля французы захватили горнверк, мешавший им атаковать крепость, и в тот же день Евгений провел свою армию маршем через лес и встал на расстоянии пушечного выстрела от д'Асфельда. Французский командующий, однако, решил продолжить осаду, несмотря на близость «предприимчивого гения» принца Евгения. В действительности, из всех ветеранов, командовавших на этой войне, не Бервик или Виллар, а именно Евгений Савойский совершенно утратил так отличавшие его напор и смелость. Вместо того чтобы атаковать, он попытался пересечь Рейн ниже по течению – неудачно.
5 июля пошли проливные дожди, затопившие французские траншеи. В это же время осаждающие начали штурмовые атаки на кронверк. Евгений так и не воспользовался трудностями д'Асфельда и в итоге увел свою армию обратно в Хайльбронн. Молодой Фридрих Прусский (будущий король Фридрих II), один из приближенных Евгения, был встревожен его неудачей: «телом он все еще здесь, но его дух оставил его». Возможно, Евгений, как и Бервик, попросту не верил в свои войска. Осталось множество жалоб на низкую дисциплину обеих армий. Более того, ходили слухи о настоящих зверствах, выходивших далеко за рамки обычных злоупотреблений, связанных со сбором фуража и контрибуции (здесь под контрибуцией имеются в виду поборы с местного населения). Большинство этих слухов касалось имперской армии, что отражает низкое качество войск под командой Евгения. Он сам жаловался на «чудовищные» бесчинства, напоминавшие своей жестокостью Тридцатилетнюю войну, которые его войска чинили на Этлингенской линии. «Наше святое воинство ударило лицом в грязь… Дети четырех-пяти лет зарезаны – удары были по лицу и рукам. Самое ужасное – женщину прибили к кресту за руки и изнасиловали до смерти». «Лучше было видеть потерянным лишь Филиппсбург, - говорил Евгений, - чем увидеть потерю всей армии в рискованной атаке». 17 июля французы пробились во внутренние бастионы главной крепости – это была прямая угроза всей обороне. В такой ситуации Вутгенау тут же капитулировал – это было общей практикой осадных действий эпохи барокко. Французы оставили у стен Филиппсбурга 1162 человека убитыми, еще 4956 были ранены или больны, а 2734 дезертировали. В целом, их потери составили около 10 000 человек всех рангов и чинов.
Как и другие генералы этой кампании, д'Асфельд был стар (вскоре его убрали «с полей»), «нерешителен» и «медлителен во всем». Вместо того чтобы продвигаться вглубь Германии, он переправился обратно на левый берег Рейна, двинулся на север к Вормсу, а оттуда, 6 августа, к Оппенхайму, которого достиг двумя днями позже. Имперские войска двигались параллельным курсом, чтобы «наблюдать за маневрами» французов и предотвратить нападение на Майнц. Столкновение казалось «неизбежным», поскольку в период с 5 по 13 августа обе армии медленно приближались к Майнцу. Но внезапно, в ночь на 13 августа, д'Асфельд отступил из Оппенхайма. Оставив часть своей армии в Шпейере, он теперь опасался, что Евгений «навяжет ему битву» и разгромит его армию по частям. Поэтому д'Асфельд приказал своей рассеянной армии сосредоточиться и бросился на юг, пытаясь оторваться от преследования. Только преследования не было – Евгений отпустил неприятеля и ретировался обратно в Хайльбронн.
Последняя часть французского рывка (между Лотербуром 19 августа и Зельцем 21 августа) превратилась в изнурительный форсированный марш, в ходе которого несчастным солдатам приходилось преодолевать по шесть немецких лиг, или более 22 миль в день в течение трех дней подряд. Это был неприемлемый темп. В одном из батальонов за знаменем смогли удержаться менее 50 человек – остальные отстали. Можно с уверенностью сказать, что отстала большая часть армии. После остановки у Форт-Луи 22-24 августа армия д'Асфельда переправилась обратно на правый берег Рейна. Остальная часть кампании прошла в лагерях в Куппенхайме и Оффенбурге. На приложенной карте время проведенное в каждом лагере можно оценить по размеру треугольного символа. Единственной целью этих стоянок было снабжение. Люди и лошади должны были как можно дольше кормиться с этой земли перед тем, как отправиться зимовать на французскую территорию. Война за польское наследство с ее медленным темпом, скромными целями, обусловленными дипломатической игрой, и с ситуацией, когда война подпитывает войну, представляет собой, вероятно, самый точный пример «войны как процесса». И прежде всего, война была процессом истощения.
Д'Асфельд оставил 8000 человек в Вормсе. «Большие» гарнизоны были оставлены в Шпейере, Франкентале, Нойштадте и Гермерсхайме. В Страсбурге находилось 9000 человек. В Хагенау и Лотербуре стояли небольшие гарнизоны – суммарно 3000 человек. Некоторые полки были расквартированы еще дальше: Ирландскому полку Диллона пришлось тащиться до самого Арраса «долгим маршем в отвратную погоду».
Во второй половине того года театр военных действий, включавший в себя Рейнланд-Пфальц, Баден, Вюртемберг и (хотя фактически там не было боевых действий) Эльзас, был поражен тремя последовательными эпидемиологическими заболеваниями. Первым из них был уже знакомый нам «кровавый понос». Условия при осаде Филиппсбурга должны были быть оптимальными для быстрого распространения дизентерии. Крупная армия в течение шести недель находилась в тесноте укрепленных линий, хотя скученность здесь и была меньше, чем при осаде Евгением Савойским Белграда семнадцать лет назад. Однако здесь были большие проблемы с водой – в этом регионе даже в мирное время колодезная вода была мутной и неприятной на вкус. Гайдон, хроникер Ирландского полка Диллона, жаловался на то, что все ручьи «в округе» находились за передним краем, и поэтому людям д'Асфельда приходилось пить «грязную и мутную» воду, взятую из колодцев или из реки. Один из врачей сетовал, что когда 5 июля Рейн вышел из берегов, несчастных солдат «каждый день отправляли на тяжелую работу по рытью траншей, в то время как вода и грязь доходили им до икр… нет, до колен!» Из-за этого потопа имевшиеся источники воды должны были дополнительно загрязниться от размытых навозных куч и выгребных ям. В принятой тогда любезной «рыцарской» переписке д'Асфельд просил у Евгения Савойского кувшин родниковой воды. Имперский командующий с радостью согласился на просьбу своего противника, и в ответ на этот комплимент д'Асфельд прислал ему двух мулов, груженных бургундским вином. Кроме того, обе стороны страдали от мух. Менее чем за неделю до падения крепости один из офицеров проклинал «тучи мух», которые «не дают покоя ни днем, ни ночью».
Основной причиной дизентерии все еще считалось дурное питание. В военном учебнике Кевенхюллера говорилось об недопеченном хлебе, «застоявшейся, болотной, вонючей воде» и протухшем мясе. Однако Кевенхюллер упомянул также и «неестественные» или погодные причины. Он предложил вызвать в воображении образ солдата, который напряженно трудится в дневную жару, а в холодную ночь спит на улице в промокшей одежде. Врач, наблюдавший эпидемию под Филиппсбургом, был менее озабочен диетой, но утверждал, что наводнения на Рейне вызывали «влажный и теплый воздух», которые быстро вызвал и распространил эпидемию. Тот же врач допускал также, что болезнь передавалась от зараженных людей: «перемещение болезнетворных выделений из больного тела в здоровое является простым и частым среди солдат, потому что они живут в тесных палатках, где лежат рядом друг с другом». Кевенхюллер также утверждал, что гнилостные выделения из дизентерийного стула передаются по воздуху. В связи с этим он подчеркивал жизненную важность выделения больным солдатам уборных отдельных от уборных для здоровых.
Во французской армии «от усталости и тревог» заболели «многие» офицеры. В сообщении от 12 августа говорилось, что в Шпейере у герцога Ришелье началась «лихорадка с сильной головной болью», в это же время престарелый (ему было почти восемьдесят) маршал дю Бург лежал «тяжело больным» в Страсбурге. Оба выздоровели. Благодаря письму от 24 августа расплывчатая оценка количества больных, выражаемая словом «много», обретает более конкретные черты. В этом письме, отправленном из Куппенхайма, в котором армия стояла с 24 августа по 3 сентября, maréchal de Camp (лагерный маршал – младший генеральский чин во французской королевской армии) Жак де Шабанн, маркиз де Куртон сообщал, что количество больных в госпиталях «напугало» его, поскольку оно составляло по меньшей мере четверть от общей численности армии, а возможно, и больше. Форсированные марши тоже не помогали делу. Многие больные должны были отстать, а местность была далеко не самой безопасной: отряд из 50 пехотинцев Полка Диллона, отправленный закапывать мусор всего на лигу от главного лагеря под Вормсом, попал в засаду неприятельских гусар и были «порублен на куски». Но надо отметить, что армия, судя по всему, все же каким-то образом везла с собой многих больных и умирающих. В записях о захоронениях в военном госпитале в Форт-Луи можно увидеть заметный скачок 24 августа, в день, когда к форту подошла армия. Количество захоронений продолжало расти и достигло пика (15 человек в день) 3 сентября. В этот же день д'Асфельд начал неспешный марш в Оффенбург, где армия простояла до 20 октября, жадно поглощая фураж, прежде чем рассеяться по зимним квартирам.
Как указывалось выше, первой сезонной эпидемиологической болезнью была "разновидность дизентерии" (gattung ruhr), которая была весьма смертельной и могла сразить восприимчивого человека совершенно внезапно. Сообщение из Лотарингии почти наверняка описывает именно эту болезнь, несомненно, распространявшуюся среди солдат, уходивших на фронт или возвращавшихся с него:
В сентябре 1734 г. эта разновидность дизентерии проявилась в деревне Витерн в Лотарингии; она начиналась с пускания сильных ветров и очень сильных болей в желудке и кишечнике; за этим шла лихорадка, а вскоре и частый дизентерийный стул с тенезмами (ложными позывами) и неутолимой жаждой, и такой болью от пищевода вниз к заднему проходу, что пациентам казалось, будто их нутро горит огнем… Некоторые, кого видели в добром здравии в пять часов пополудни, заразившись этим, умирали к десяти часам вечера.
Врач по имени Зальцман, живший в Шпейере (на удерживаемом французами левом берегу Рейна), рассказывал, как в Шпейере зараза распространилась "в одно и то же время среди многих". Она началась в военных лагерях, а затем пришла в город с солдатами и "их женщинами, закупавшими в городе товары". Также переносчиками стали горожане, у которых солдаты были на постое на зимних квартирах. Далее болезнь перекинулась на ближние деревни. Кроме того, заразились многие горожане, работавшие в лагерях или госпитале.
Другие медики не уделяли большого внимания болезни первой фазы, сосредоточившись на второй фазе, начало которой примерно совпало с днем осеннего равноденствия, или 23 сентября. По словам фон Циненау, который, по-видимому, базировался в имперском штабе в Гейдельберге, во время осады Филиппсбурга и после нее обе армии страдали от диареи и других болезней, "которые неизбежно начинаются, когда столько людей собирается вместе". Однако с "начала осени" пошли все более масштабные вспышки различных лихорадок. Среди них были "постоянные", "доброкачественные", "злокачественные" и "петехиальные" (с кровавой сыпью). Зальцманн отметил, что:
В августе и сентябре 1734 года в нашем округе вспыхнуло множество болезней со следующими симптомами: диарея, дизентерия, различные местные лихорадки, включая терцианские и постоянные… среди них можно было обнаружить "злокачественную, милиарную (с образованием пустул и сыпью) и экзантематическую (то же самое) лихорадку".
"Милиарная" лихорадка была названа так из-за пустул или "маленьких волдырей", которые были ее определяющим симптомом, но это название пользовалось популярностью лишь короткое время - через несколько десятилетий оно было отправлено на кладбище архаичной медицинской терминологии наряду с другими симптоматическими характеристиками лихорадки, такими как "нервная", "гнилостная" и так далее. Однако, по словам Зальцманна, милиарная лихорадка вполне могла оказаться таким специфическим заболеванием, как скарлатина, которая "чаще всего" вспыхивала в конце лета и отличалась пятнистыми высыпаниями алого цвета на коже. Милиарная лихорадка (friesel на его родном немецком языке) была болезнью, которая появилась (точнее, была описана) только в предыдущие 50 лет. Иногда она проявлялась сыпью, которую можно было легко спутать с характерной сыпью "пурпуры" или брюшного тифа. Также Зальцман не был до конца уверен, что описанная им милиарная лихорадка не является формой оспы (morbis various). Однако другой врач, из Гермерсхайма на имперском правом берегу, уверенно отличал то, что он классифицировал как злокачественную пятнистую лихорадку (bösartig fleck feber), от "детской" или натуральной оспы, свирепствовавшей в этих краях летом 1734 года. К симптомам этой лихорадки он относил горячку и rote ruhr (нем. красный понос). Еще один врач отмечал появление у больных "пятен", а не пустул, и утверждал, что лихорадка имела "внезапное начало и внезапный, и обычно смертельный конец".
Мы можем оставить последнее слово за Х.Г. Крамерсом, старшим врачом имперской армии, который рассматривал flecken, или пятна, и friesel, или пустулы, просто как взаимозаменяемые симптомы злокачественной лихорадки. Он наблюдал одну болезнь, имевшую две формы. Эта болезнь разразилась во время осады, после выхода Рейна из берегов. Далее она мутировала в зависимости от лечения и обстоятельств. Так, эта лихорадка могла быть, как перемежающейся, так и постоянной. Вполне вероятно, что мы снова говорим о брюшном тифе, который был основным компонентов осенних сезонных эпидемий. А то, что его описание в данном случае отличается от более ранних описаний, может быть связано с причудами начала XVIII века, когда существовала тенденция путать "пурпуру" с "милиарной лихорадкой".
Далее из всех сообщений становится очевидно, что в момент, когда противоборствующие армии отправились на зимние квартиры, началась третья, еще более смертоносная фаза эпидемии. В Гейдельберге горожане были вынуждены из-за наплыва незваных "гостей" размещать их в "крошечных клетушках" (angustis cancellis), где болезнь подстерегала их, "подобно змее, укрывшейся в осенней траве, чтобы впрыснуть свой яд наверняка".
Последовательность и сроки различных эпидемиологический заболеваний (или три фазы одной и той же эпидемии) наиболее четко изложены Годфридом Баумлером, муниципальным врачом Гермерсхайма. Баумлер отметил, что "в этом краю" в течение последних двух лет сохранялась катаральная (простудная) лихорадка, от которой особенно страдали старики, и, кроме того, в 1734 году "много детей" умерло от оспы. Вспышка оспы "едва прошла", когда ее место занял кровавый понос, "часто" смешанный с лихорадкой. Дизентерия/лихорадка атаковали "молодых и старых" и сохранялись до октября. Из этого следует, что катаральная лихорадка, оспа и другие вспышки утихли, хотя и не исчезли: на левом берегу, например, в приходской книге Зальмбаха за 19 декабря 1734 года содержится запись о "внезапной смерти" солдата Марцеллинского полка (в оригинале Marcellin Regiment), которая завершается скорбным примечанием "febris variolis" ("пестрая лихорадка" - оспа).
Баумлер вспоминал, как все надеялись, что сильные холода, длившиеся весь ноябрь, положат начало "здоровому периоду", однако в начале того месяца разразился "совершенно особый вид горячки". Все начиналось "в первую очередь с характерной головной боли", сопровждаемой менее характерными симптомами, такими как головокружение и боли в животе. На третий или четвертый день пациенты "внезапно теряли все силы, а также способность трезво мыслить, из чего можно сделать уверенный вывод, что это была не обычная горячка, а очень злокачественная". Далее пациенты становились все более дезориентированными в течение нескольких дней подряд с обострением "бреда" по вечерам. "Синдром заката" (обострение бредового состояния под вечер) распространен среди пациентов с когнитивными нарушениями или слабоумием и включает в себя замешательство, дезориентацию, тревожность, возбуждение, агрессию, а также расхаживание взад-вперед, сопровождаемое визуальными и слуховыми галлюцинациями. Смерть обычно наступала на шестнадцатый день после появления первых симптомов. За несколько часов до смерти одного из пациентов Баумлер заметил, что его "горло очень сильно распухло до такой степени, что он едва мог дышать и уже не мог глотать". Он наблюдал, как такая же припухлость появлялась на разных стадиях заболевания у других пациентов, и, исходя из этих наблюдений, пришел к выводу, что болезнь возникала из-за воспаления мышц горла и глотки. Пятна появлялись между седьмым и одиннадцатым днями. Это не всегда предвещало смертельный исход - иногда за появлением пятен следовало отступление лихорадки. Пятна варьировались по размеру от булавочной головки и крупнее, а по цвету могли быть красноватыми, фиолетовыми, коричневыми, черными и синими. Наихудшим был прогноз для тех пациентов, у кого пятна были шириной в два пальца и синего цвета.
Описание болезни Молитором в Гейдельберге в целом соответствует описанию Баумлера. Болезнь начиналась с вялости и тяжелой головной боли. Пятна (петехии) или "белые" пустулы появлялись несколько позже, чем в случаях, описанных Баумлером - примерно на четырнадцатый день. Изначально ожидалось, что большинство пациентов с такими симптомами в итоге выздоровеет, однак в случаях развития бредового состояния пациенты, как правило, умирали. Молитор также отмечал сбивающее с толку присутствие личинок (larva) в испражнениях больных. В одном из его сообщений описывается катаральный симптом, а именно опухшее горло, в то время как в другом описаны пустулы или оспины. Ни один из перечисленных медиков не говорил об инфекции (в нашем понимании этого термина), как о причине болезни. Молитор, например, обвинял "брожение невидимых частиц". И все же, несмотря на все дополнительные и нетипичные симптомы, это был сыпной тиф.
Рамон де Вермаль, полковой хирург французского военного госпиталя в Шпейере, приводит сбивающее с толку изобилие симптомов и признаков: головная боль, слабость, апатия, потеря аппетита, кашель, жажда, понос и, как у Молитора, "крупные личинки". Красные пятна могли появиться в любое время между четвертым и двенадцатым днями. Затем следовал бред. Один из врачей приводил следующий аргумент: "Многие считают, что эта катаральная и злокачественная лихорадка является тем же заболеванием, что и Morbus Hungaricus или "лагерная лихорадка", но они ошибаются". "Первый симптом лагерной лихорадки, это очень сильная, почти невыносимая головная боль, из-за чего ее часто называют die Hautkrankheiten. Но мы не наблюдаем таких головных болей при катаральной лихорадке. Кроме того, и бред при венгерской лихорадке гораздо сильнее, чем при этой катаральной лихорадке". Однако вполне убедительные доказательства сыпного тифа можно найти в некоторых заметках из сборника новостных листков. Например, в середине декабря из Страсбурга поступило сообщение, что "большинство" французских солдат были "тяжело больны" и что они страдали от "kalte brand" на ногах, который, вероятно, оставил их калеками. "Kalte brand" (нем. "холодный ожог") или "холодная" гангрена отличает сыпной тиф от других злокачественных лихорадок и случается, как обсуждалось в Главе 2, когда характерная сыпь при сыпном тифе становится некротической на пальцах рук и ног. В больнице Вормса свирепствовали hitzige Krankheit (распространенный синоним сыпного тифа) и "пятнистая лихорадка", уносившие жизни девяти из десяти пациентов. Опасность болезни подтверждается также сообщениями из Страсбурга о том, что многие хирурги-цирюльники (в начале XVIII-го века профессия цирюльника в сознании общественности еще не до конца разделилась на профессии парикмахера и хирурга), служившие в больнице Страсбурга, умерли, а в саму больницу "не решается ложиться почти никто". В одном из листков из Вормса описывается следующий жуткий случай: "Когда из города вывозили на телеге трупы, один из солдат, принятых за мертвого, сел и спросил, куда его везут".
Это не означает, что сыпной тиф был единственным компонентом зимнего кластера заболеваний: в сообщении немецкого журнала новостей от 27 ноября утверждалось, что большинство французских солдат болели обычной дизентерией (gattung ruhr), от которой они медленно излечивались. Однако сыпной тиф был самым крупным и смертоносным компонентом: насколько он был смертоносен становится ясно из числа погибших.
Проценты, приведенные в таблице, взяты из расчета, что батальон военного времени имел примерную численность в 500 человек. Количество батальонов в каждом полку так же указано. Соотношение умерших от болезни к общей численности полков будет еще выше, если мы вычтем из общей численности дезертиров и погибших в бою, то есть оценим умерших от болезней, как долю выживших в боях. Например, Полк Короны, кроме 303 умерших от болезней, потерял 53 солдата дезертирами, а однобатальонный Полк Диллона потерял 118 человек в бою и 122 умершими. Соответственно, если бы мы считали процентное отношение 122 к 382 (а не к 500), мы бы получили 32% солдат Полка Диллона, умерших от болезни. Наиболее достоверные данные мы имеем по Виваресскому полку, так же состоявшему из одного батальона. Это связано с тем, что по этому полку сохранились документы contrôles (документы учета личного состава). Благодаря этому Андре Корвизье смог просто подсчитать количество умерших по болезни, сверясь с соответствующей колонкой, а не полагаясь на оценки. Общая закономерность заключается в том, что в полках, расквартированных в городах вдоль Рейна, число погибших от болезней составляло 50-60%, в то время как в полках, расположенных дальше (в Нанси и Аррасе), смертность была значительно ниже.
Если экстраполировать данные по Виваресскому полку, можно говорить, что самым жестоким месяцем стал декабрь. Возможность такой экстраполяции подтверждается рядом доказательств. В реестре захоронений военного госпиталя в Нанси, в герцогстве Лотарингия, в декабре 1734-го года наблюдается шестикратный скачок числа записей, за которым последовало резкое падение в январе. Так же известно, что из 13 солдат Королевского Эльзасского полка, зарегистрированных в похоронных книгах Ламбсхайма, 9 скончались в декабре 1734 года. В Шпейере в ту зиму было расквартировано около 3600 человек, и за один день 19 декабря земле были преданы тела шестидесяти одного из них. Можно предположить, что это был пик смертности. Эпидемия сыпного тифа охватила полки на Рейне в декабре, но начала спадать в январе и феврале: предположительно, выжившие приобрели некоторый иммунитет к дальнейшим атакам этого недуга. Однако зимой, чтобы заполнить поредевшие ряды, были завербовано "множество" молодых людей, которые в "огромных количествах" гибли от "злокачественной лихорадки", хотя в некоторых местах (например, в Шпейере в конце января) командование задержало прибытие новобранцев из-за "опасения, что болезни могут перекинуться на них".
Главной проблемой была ситуация в больницах. В декабре в трех полках (Короны, Наваррском и Туреньском) заболеваемость превысила 90%. В батальонах этих полков, расквартированных в Трире, в строю оставалось не более 50 здоровых солдат в каждом. Уровень заболеваемости был таков, что почти каждый солдат так или иначе должен был в какой-то момент пройти через госпиталь. Но условия в этих госпиталях были ужасными. Офицер, претендовавший на пост военного комиссара, описал мрачные, изнуряющие условия в госпиталях Эльзаса:
Сейчас в госпитале происходят ужасные вещи. Больные там находятся в полном пренебрежении. Есть только два санитара (infirmiers), зарабатывающих по 2 соля в день за поддержание чистоты и уход за 4 или 5 сотнями человек (вместо предписанного соотношения 1:20). Как вы можете нанять кого-то на такой оклад? Требуется минимум шесть (санитаров) вместо двух и 30 солей в день (по 5 солей каждому). Тогда больные начнут получать бульон вовремя. А сейчас они иногда на целые сутки остаются без присмотра - просто некому за ними смотреть. Их даже не кормят. Что касается чистоты - ну, как двое могут прибираться за пятью сотнями? Больных поедают личинки (verres), а ужасное зловоние порождает инфекцию и мор (la peste).
Как и автор приведенного выше свидетельства, Баумлер из Гермерсхайма считал причиной эпидемии дурной воздух, загрязненный выделениями, исходившими от человеческих экскрементов. Он описал, как, по его мнению, эпидемия перекинулась на гражданское население:
Ибо я заметил, что большинство здешних горожан заболели из-за тошноты при виде больных солдат, которые были расквартированы у них. Эти горячки в большинстве случаев сопровождались сильной диареей. Из-за лихорадки больные солдаты не могли встать, а тем более выйти на улицу, и ходили прямо под себя. Даже если у них оставалось немного сил, они все равно не покидали теплое помещение ночью, и их нечистоты оказывались в доме. Так что легко поверить, что из-за этого и возникала рвота, а следствием рвоты, в свою очередь, становилась эта самая ядовитая горячка.
Также я не собираюсь полностью отрицать, что воздух у нас в Гермерсхайме и в окрестностях, возможно, способствовал этой ядовитой лихорадке, тем более что всем хорошо известно, что в течение прошлого лета и осени было невозможно пройти мимо солдатского лагеря без дурноты из-за отвратительного зловония, от которого спасали только зажатие рта и носа, а также задержка дыхания.
Не лучше обстояли дела и здесь, непосредственно в городе Гермерсхайм; поскольку солдаты прошлым летом и в течение зимы так часто по ночам оскверняли улицы, особенно узкие переулки, своими нечистотами, что невозможно было пройти мимо, не почувствовав тошноты из-за сильной вони. И эта нечистоплотная практика длится, к сожалению, до настоящего времени. Таким образом, легко догадаться, что воздух мог испортиться из-за этого зловония, тем более что принято считать, что воздух уносит с собой все выдохи. Принимая это во внимание, легко предположить, что они играют определенную роль в распространении нынешней горячки.
Не предвосхищая дальнейшего обсуждения методов стационарного лечения, стоит напомнить, что медицинское вмешательство в описываемых случаях было, в лучшем случае, неэффективным. Хирург Вермаль из Шпейера, например, рекомендовал кровопускание, сильные рвотные средства (он высоко оценил сироп из ипекакуаны) и слабительные.
Сами же больницы становились рассадниками эпидемии, которая могла вспыхнуть с заметной задержкой по времени. Записи о захоронениях показывают всплеск смертности среди гражданского населения в Страсбурге в январе 1735 года, сразу после всплеска смертности среди госпитализированных французских солдат. В городе располагался самый большой военный госпиталь на всем театре военных действий (уже в августе 1734 года в нем находилось 5000 пациентов), и он, конечно, был очень подвержен вспышкам больничных инфекций. Однако в окрестности Страсбурга инфекция не распространялась до марта 1735 года, когда в шести соседних приходах, расположенных к северу от города, произошел всплеск смертности. В марте 1735 года смертность также резко возросла в Гейдельберге. А в трех приходах, расположенных севернее Лотербура скачок смертности пришелся на февраль 1735 года. Пфорцхайм, расположенный примерно в двенадцати милях к востоку от Эттлингенской линии, сильно пострадал еще в январе.
А с чего, собственно, началась эта эпидемия? По одной из теорий, она началась в Меце и распространилась оттуда на Эльзас и французские войска в Пфальце. Другая теория обвиняет во всем польские войска, которые прошли маршем через Силезию и Пруссию, и принесли с собой тиф, распространившийся сначала в Германии, а потом на французскую территорию за Рейном. Третья теория, которой придерживаюсь и я, заключается в том, что осенью 1734 года, когда по обеим берегам Рейна были размещены войска, в Страсбурге начал свирепствовать сыпной тиф, который позже распространился среди гражданского населения в Гейдельберге, Хайльбронне, Гермерсхайме и "в других местах вдоль Рейна и Мозеля". Затем эпидемия была занесена в Лотарингию французскими войсками, возвращавшимися после осады Филиппсбурга. В сообщении из Страсбурга от 3 ноября 1734 года говорится о стратегическом значении этого города и описывается марш через него «нашей великой и могущественной армии», которая после этого рассеялась во всех направлениях – «во Францию, Италию, Брабант и Верхний Эльзас». Говорится, что войска были «в плачевном состоянии и среди них было много больных». Так же сообщается, что больницы переполнены и многие умирают. Если точнее, около 700 человек были госпитализированы в городе и его окрестностях, из них 500 умерли, 131 выздоровел, а остальные все еще находились на излечении. Спустя месяц в имперских донесениях говорилось о том, что в госпиталях Страсбурга погибло 11 000 человек. Распространение болезни из эпицентра в Страсбурге на восток, в районы под контролем имперцев, подтверждается сообщениями из Гейдельберга от 18 и 20 ноября, в которых отмечается опасная болезнь (gefährlich) среди французских солдат в Страсбурге, которая с каждым днем распространяется среди горожан (burgerschaft) и уносит их "во множестве". К январю 1735 года в больницах Страсбурга все еще оставалось "большое количество" пациентов, но умирало "не так много" по сравнению с тем, что было «несколько недель назад».
Быстрое распространение эпидемии вверх и вниз по Рейну, в Селесту/Шлеттштадт и Шпейер соответственно, подтверждается статистикой смертности во французских полках. То, что в первую очередь и сильнее всего от болезни страдали французские войска, является основной темой большинства газетных сообщений, хотя в одном из них утверждается, что в начале января от «большой смертности» из-за «злокачественных лихорадок» страдали, как имперские, так и французские войска на Рейне. Чуть позже болезнь добралась и до войск, стоявших на Мозеле: есть сообщение, что в конце января французский гарнизон в Трарбахе, на Мозеле, примерно в 37 милях вниз по течению от Трира, был "сильно ослаблен" болезнью, однако был восполнен «множеством» новобранцев, занявших места умерших.
Записи о захоронениях по обоим берегам Рейна в целом позволяют утверждать, что к марту 1735 года среди гражданского населения этих земель распространилась тяжелая эпидемия. Она была равно суровой и в окрестностях Страсбурга, и в отдельных приходах Баден-Вюртемберга. А вот в отдаленном Даттенфельде в Прусской Рейнской области нет никаких подобных свидетельств. Аналогично и в четырех приходах, расположенных близ Эльзаса к западу от Вогезов. В этих краях всплеск смертности не прослеживается.
Подводя итог, можно смело утверждать, что эпидемия распространилась вдоль Рейна и Мозеля в период с декабря 1734 по март 1735 года, поражая солдат и гражданских. Баумлер и другие были правы в своих предположениях о том, что эпидемия началась среди солдат в их лагерях, а затем и на зимних квартирах, и уже от них заразились гражданские, которые вступали с больными в контакт. Однако Баумлер, конечно, ошибался относительно природы этой инфекции. Она действительно переносилась «дурным воздухом», но в том смысле, что этот воздух был загрязнен фекалиями вшей. Также жертва могла заразиться от непосредственной близости с инфицированным или при обращении с его одеждой и постельным бельем. Также можно утверждать, что это была классическая военная эпидемия в том смысле, что она, похоже, не распространилась далеко за пределы зоны боевых действий, за одним странным исключением. В феврале 1735 года среди английского «низшего класса» разразилась эпидемия «заразной лихорадки». Предполагали, что ее занесли моряки. Эпидемия быстро распространилась и достигла пика к марту-апрелю. Описания этой лихорадки в точности совпадают с описаниями рейнской эпидемии, хотя по мере развития этой эпидемии пустулы полностью заменились "коричневыми, черными, пурпурными пятнами", которые "всегда означают опасность».
Сегодня мы можем применить современные диагностические категории к летним, осенним и зимним болезням, однако свойственное той эпохе восприятие их, как единого явления, сохраняет свою полезность. То обстоятельство, что критическое количество солдат оказалось приковано к постели, стало необходимым и почти достаточным условием для развития эпидемии сыпного тифа. Когда в августе в лагере близ Куппенхайма по болезни выбыла четверть солдат, этого было недостаточно для развития эпидемии тифа, поскольку ближайший госпиталь в Форт-Луи справлялся и смертность оставалась низкой, по крайне мере, относительно того ужаса, который разразился вскоре.
Но к концу ноября от «опасной болезни», начавшейся при осаде Филиппсбурга, страдала уже "большая часть" французской армии. Госпитали (большинство из которых были оборудованы наспех, например, в Шпейере под госпиталь использовался епископский дворец) оказались переполнены и одновременно недоукомплектованы персоналом, который, к тому же, постоянно сам выбывал из-за болезней. В середине декабря эпидемия все еще «продолжалась» среди французских войск на Рейне и Мозеле потому, что запущенность, грязь и скученность никуда не делась. Ситуация начала улучшаться в марте. Обычно заслуга в этом приписывается усилиям Жан-Клода Адриана Гельвеция (речь идет не о философе-материалисте Клоде Адриане Гельвеции, а о его отце), первого врача королевы и генерального инспектора военных госпиталей во Фландрии, который посетил госпитали в Эльзасе, выдал 2000 одеял и разместил выздоравливающих офицеров в домах бюргеров. Но скорее всего, условия улучшились потому, что они просто не могли больше ухудшиться: сам масштаб смертности решил проблему скученности.
Заключение
Сравнивая Дерри и Ригу, мы уже отмечали, что оценка серьезности эпидемии через оценку численности подразделения или гарнизона до и после вспышки не дает исчерпывающей картины. Более важные показатели следует искать в другом месте. Командующий гарнизоном осажденной Вены 7 августа 1683 года, то есть примерно в середине осады, жаловался, что теряет больше людей (60 в день) от die Ruhr (дизентерии), чем от турецкого огня. Такие оценки потерь за день довольно часто встречаются в отчетах об осадных операциях и обычно основаны на фактических подсчетах, а не на глобальных оценках. Кроме того, если у нас есть данные поверок, проводившихся с интервалом в 2-3 дня, нам нетрудно вычислить и суточные показатели.
У Риги и Дерри этот показатель близок, хотя нужно учитывать, что уровень смертности в Риге здесь немного занижен, поскольку данные взяты за начало июня, когда до конца осады оставался еще месяц (и число заболевших в этот месяц увеличилось), а вот по Дерри взяты данные всего за несколько дней до прорыва флота вильгельмитов. Однако, если мы обратимся к показателям заболеваемости, более плачевное положение шведов в Риге относительно остальных рассмотренных примеров становится очевидно. Заболеваемость в Риге сопоставима с той, которая будет во французской армии на севере Италии – этот пример будет рассмотрен в заключительной главе. Дерри же оказывается ближе к показателям во французском лагере в Куппенхайме.
Во всех случаях, кроме одного, чем больше была скученность, тем хуже оказывалась эпидемия. Исключением является Рига, которая, пускай и не была так перенаселена как Дерри, выдержала гораздо более длительную осаду. Формула "скученность плюс время равно тяжести эпидемии" в Риге не работает из-за того, что на масштабы заболеваемости и смертности гораздо сильнее повлияли непредвиденные обстоятельства в виде вспышки чумы, чем продолжительность осады. Единственным способом победить чуму являлось бегство от нее, но именно такой возможности не было перед солдатами и бюргерами Риги в мае 1710 года. Чума не поддается обобщению.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.