Роберт Сапольски «Кто мы такие? Гены, наше тело, общество» - рецензия П. Можейко

«Разум существует не просто в мозге, он существует в теле». (Антонио Дамасио)

НАЗВАНИЕ: Кто мы такие? Гены, наше тело, общество

АВТОР: Роберт Сапольски

ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Monkeyluv: And Other Essays on Our Lives as Animals

ISBN: 978-5-00139-971-1 (судя по всему, книга пиратская, см. ниже!)

ГОД ИЗДАНИЯ: 2023

ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»

СЕРИЯ: «Alpina Popular Science (Покетбук)»

КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Январь 2025

ИСТОЧНИК: Оригинальная книга

Иногда далеко не самые очевидные вещи могут быть отличной иллюстрацией сложных философских вопросов. Например, глянцевый журнал с очередной подборкой звезд. Однажды, популярному американскому нейробиологу, профессору биологии Стэнфордского университета Роберту Сапольски на глаза попался выпуск «People» за 10 мая 1999 года со статьей «50 самых красивых людей мира». Интересна статья для ученого была не подбором знаменитостей или спорным ранжированием, а тем, что эти знаменитости говорили об источнике своей привлекательности. Часто можно было услышать, что «ничего бы этого не было, если бы я не была ребенком своих родителей», или про «я веду здоровый образ жизни, правильно питаюсь, хорошо сплю и стараюсь оградить себя от негатива». В общем, ничего нового… Но! За этими словами кроется вечный спор между средой и наследственностью. Что делает нас такими, какие мы есть? Что в нас от запрограммированного в генетическом коде, а что является волею случая и нашим ответом на влияние окружающего мира? А ДНК – это неукоснительно выполняемая программа или что-то иное? И, наконец, кто мы такие?

Этот вопрос стал основной темой очередной книги Роберта Сапольски, которая вышла впервые в 2005 году, а на русский язык была переведена лишь в 2018-м. Как и другая книга ученого, «Игры тестостерона и другие вопросы биологии поведения» (ссылка на рецензию и конспект тут) – это сборник переработанных и опубликованных ранее в различных изданиях статей на разные темы, раскрывающие нашу природу и наглядно показывающие всю ее сложность. В библиографии Сапольски, эта книга определенно носит промежуточный характер, да и в целом, поднятые в ней вопросы, глубже проработанные, надо искать в трех главных книгах биолога: «Биология добра и зла. Как наука объясняет наши поступки» (ссылка на рецензию и конспект тут), «Все решено. Жизнь без свободы воли» (ссылка на рецензию и конспект тут) и «Почему у зебр не бывает инфаркта. Психология стресса».

В состав книги вошло 18 статей, равномерно сгруппированных в три раздела: про гены, наши тела и общество. Каждая статья сопровождается списком дополнительной литературы с комментарием автора по каждому источнику. Некоторые из этих книг переведены, причем многие все в том же издательстве «АНФ». Как видно из тем каждого раздела, в них рассмотрена наследственность, противостоящая среде, взаимодействие нашего тела и сознания, а также наше социальное взаимодействие с другими и влияние на него биологических факторов.

Эссе в сборнике отличает небольшой объем (в среднем 10 страниц), отлично подобранные примеры и легкий стиль повествования, и главное, неповторимый юмор и самоирония Роберта Сапольски, которые позволяют книге не только сделать своего читателя умнее, но и поднять ему настроение. В своих главных трудах нейробиолог куда более серьезен, а поскольку некоторые из эссе этой книги писались для развлекательных журналов, ученому пришлось «держать марку» и не уходить в дебри строгой научной терминологии. Чтобы по достоинству оценить легкий и увлекательный стиль Сапольски, а также больше узнать про Африку и работу нейробиолога «в поле», я рекомендую прочитать его книгу «Записки примата. Необычайная жизнь ученого среди павианов» (ссылка на рецензию тут).

Даже если вы далеки от науки, эту книгу можно читать просто как развлекательный журнал. Возможно, именно этот сборник разожжет в вас любовь к научпопу. Посудите сами, какое разнообразие тем он предлагает: генетическая война полов, экзистенциальный страх человечества перед технологиями клонирования, природа сновидений, источник нашего азарта, физически изменяющийся от стресса мозг, мозговые паразиты, таинственные смерти младенцев и странное поведение матерей, измены и секс у обезьян, причины иррациональной жажды мести, попытки объяснить наше желание обязательно найти и вернуть тело погибшего родственника или друга, если обстоятельства не позволили обеспечить традиционные похороны, и, наконец, причины нашей возрастающей с возрастом неготовности принимать и открывать новое для себя.

Давайте познакомимся с интересной информацией из книги и мы.

ЧАСТЬ 1. «ГЕНЫ, И КТО МЫ ТАКИЕ».

«Первая треть этой книги рассматривает, как гены связаны с поведением, с тем, кто мы есть. И вы уже можете догадаться, к чему я клоню — к опровержению идей, которые только что привел: я хочу показать, как часто гены почти никак не влияют на нашу биологию».

Первая часть сборника – это своеобразный ответ тем, кто считает, будто бы гены – это всё. Автор доступно объясняет, что это не так, подводя к закономерному и неудобному как для любителей генетического детерминизма, так и поклонников «чистого листа» (см. книгу Стивена Пинкера «Чистый лист. Природа человека. Кто и почему отказывается признавать её сегодня», моя рецензия тут) выводу, что наша природа – это результат сложного комбинированного взаимодействия генов и среды, иногда эффективного, а иногда нет.

Но откуда взялась идея генетического детерминизма? На самом деле, она не то, чтобы не логична, и вытекает из редукционизма:

«Подход к решению больших проблем по принципу «найти неисправную детальку и починить» называется редукционизмом: если вы хотите понять сложную систему, разберите ее на составные части. Редукционистское мышление веками преобладало в западной науке, оно помогло вытащить Запад из трясины Средневековья. Редукционизм — отличная штука. Я рос в начале эры Джонаса Солка и страшно рад, что мне достался прекрасный продукт редукционистской науки — его вакцина <…>, иначе моему педиатру пришлось бы укрощать демона полиомиелита заговорами и амулетами с козлиными внутренностями. Редукционистский подход в медицине дал нам вакцины; лекарства, останавливающие конкретный шаг воспроизведения вируса; определил, в каких частях организма кроются разные болезни. Средняя продолжительность жизни человека благодаря редукционизму за прошедший век намного увеличилась. Так что если вы хотите разобраться в том, кто мы такие с точки зрения биологии и нашего нормального и ненормального поведения, редукционистский подход дает ясный план действий. Понять индивидов, составляющих общество. Понять органы, из которых состоят эти индивиды. Понять клетки, составляющие эти органы. И в самом низу, в основании всего сооружения, — понять гены, командующие клеткам, что делать. Этот подход повлек за собой вакханалию редукционистского оптимизма и породил самый дорогой исследовательский проект в истории биологических наук — секвенирование генома человека. Выходит, что гены — это фундаментальные редукционистские кирпичики биологии, в том числе биологии поведения. Что означает для большинства людей фраза «Поведение “заложено в генах”»? Что поведение врожденно, инстинктивно».

Одинаковые гены = одинаковое мышление? Нет! Вот несколько слов о страхе клонирования:

«Тревоги, которые вызвала [овечка] Долли, главным образом касались и касаются третьей возможности. Тот же мозг, те же нейроны, те же гены, управляющие этими нейронами, одно сознание на множество тел, единый разум, армия ксерокопий одной души. На самом деле о том, что так не выйдет, известно с тех пор, как ученые взялись за однояйцевых близнецов. Они, по сути, генетические клоны, такие же, как Долли и ее мать (как ее звали? почему пресса обходит ее вниманием?), от которой взяли изначальную клетку. Все эти захватывающие истории об однояйцевых близнецах, разлученных при рождении, у которых обнаруживается столько общего, — например, оба они спускают воду в туалете перед тем, как им воспользоваться, — не значат, что у близнецов сливается сознание, что они ведут себя одинаково. Важный пример: если у одного из близнецов шизофрения, то у другого, с тем же «геном (генами) шизофрении», она может быть лишь с вероятностью около 50%. Похожие результаты показал удивительный эксперимент Дэна Вайнбергера из Национального института психического здоровья. Задайте однояйцевым близнецам головоломку — и решения их будут, возможно, более схожи, чем можно ожидать от пары незнакомцев. Подключите их на время решения к сканеру, который показывает метаболические потребности в разных областях мозга, — нейронная активность у этих двоих может быть совсем разной, несмотря на одинаковые решения. Или возьмите мозг однояйцевых близнецов. Я не имею в виду изображения из сканера. Достаньте, посмертно, сам мозг — мягкий и склизкий. Нарежьте на мелкие кусочки, рассмотрите во все микроскопы, измерьте всеми возможными инструментами — количество нейронов в отдельных областях мозга, сложность строения отростков, количество связей между ними — все будет разным. Гены те же, а мозги разные».

Почему ген не «производит» поведение?

«Попробуем опровергнуть трактовку генов как нейробиологической и поведенческой судьбы и рассмотрим два допущения. Начнем со второго — понятия, что гены означают неизбежность, они дают команды, запускающие работу клеток, в том числе и в голове. Что конкретно делают гены? Ген, участок ДНК, не производит поведения. Или эмоцию, или даже мимолетную мысль. Он нужен для производства белка, поскольку в последовательности ДНК, составляющей этот ген, закодирована определенная молекула белка. Некоторые из этих белков, безусловно, имеют отношение к поведению и чувствам и мыслям. В числе белков — гормоны и нейротрансмиттеры (химические передатчики информации между нейронами), рецепторы, которые получают гормональные и нейротрансмиттерные сообщения, ферменты, которые синтезируют и расщепляют эти нейротрансмиттеры, множество внутриклеточных сигнальных молекул, активность которых регулируется гормонами, и так далее. И все они необходимы для работы мозга. Но суть в том, что гормоны и нейротрансмиттеры крайне редко вызывают какое-то поведение. Обычно они вызывают склонность реагировать на окружающую среду определенным образом».

Как же тогда гены отражаются на поведении?

«Очень интересный белковый рецептор, который, кажется, как-то связан с поиском новизны в окружающей среде, не заставляет вас выискивать новое. Вы просто будете более возбудимы в новом окружении, чем люди с другой версией этого же рецептора. А (генетически обусловленные) нейрохимические аномалии, связанные с депрессией, не вгоняют вас в это состояние. Их наличие делает вас более уязвимым для стрессирующих факторов окружающей среды, более готовым к признанию своей беспомощности в ситуациях, где это на самом деле не так».

Гены не независимые источники команд!

«Также важно понимать неточность первого допущения поведенческой генетики: понятие о генах как независимых источниках команд, как будто они обладают собственным разумом».

Как среда запускает генетический ответ?

«Можно попрощаться с геном как с независимым источником информации, обладающим собственным разумом. Когда и как работать генам — решают за него другие факторы. А что это за факторы, регулирующие активность генов? Зачастую это факторы среды. Первый пример, как это может работать. Скажем, некий примат испытал сильный стресс. Стоит засуха, есть особо нечего, животному приходится каждый день преодолевать километры в поисках еды. В результате его надпочечники выделяют глюкокортикоиды, так называемые гормоны стресса. Помимо прочего, молекулы глюкокортикоидов попадают в жировые клетки и связываются с глюкокортикоидными рецепторами. Эти соединения из гормонов и рецепторов затем пробираются к ДНК и связываются с определенным регуляторным участком, дающим одну из тех самых инструкций. В результате активируется нижележащий ген, он производит белок, который косвенным образом не дает этой жировой клетке накапливать жир. Разумный ход — пока примат голодает и бродит по пустошам в поисках пищи, нужно обеспечить энергией работающие мышцы, а не жировые клетки. Так работает умный адаптивный механизм, с помощью которого среда запускает генетический ответ, меняющий метаболизм. Это меняет представления о том, откуда в биологических процессах берется информация. В сущности, регуляторные элементы ДНК позволяют вводить управляемые средой условия «если... то». <…> Мы уже перешли от тезиса «гены определяют поведение» к более уместному — «гены влияют на то, как мы реагируем на среду». <…> Самое значимое здесь то, что непосредственный продукт определенного гена — определенный белок — работает по-разному в разной среде. Так что теоретически у вас есть ген, который в одной среде отрастит вам оленьи рога, а в другой заставит зимой лететь на юг».

Последний абзац предыдущей цитаты – одна из важнейших мыслей данной книги. Она связывает воедино гены, среду, тело и наше поведение. Это в свою очередь приводит нас к вопросу ответственности, ведь уже сегодня мы можем модифицировать гены и уже давно способны повлиять на среду их окружающую.

«Берегитесь упрощенных объяснений — природа редко дает однозначные ответы. И храните гены в специально отведенном месте. Иногда генетика говорит о неизбежности: например, если у вас есть ген болезни Хантингтона, то к среднему возрасту у вас с вероятностью 100% разовьется это ужасное неврологическое заболевание. Но гораздо чаще, чем принято думать, гены означают как слабые места, так и возможности, а не предопределенность. Из этого факта следует, насколько важна роль общества: гены действительно играют роль в том, что мы ведем себя нежелательным образом. Но наши знания об этих генах учат нас тому, что мы тем более ответственны за создание среды, в которой взаимодействие с этими генами окажется благоприятным».

В этой части Сапольски также затрагивает вопросы противостояния полов и полового размножения, а следовательно, вытекающие отсюда особенности поведения.

«В 1960-х пришлось отказаться от эволюционной концепции под названием «групповой отбор». Это мирное царство Марлина Перкинса, где животные действуют «для блага вида». На поверку это обычно оказывается не так: если присмотреться поближе, поведение лучше объясняется сочетанием двух явлений. Во-первых, это индивидуальный отбор, где организмы стараются передать последующим поколениям максимальное количество копий своих генов (из чего следует: «Иногда курица — это способ яйца создать новое яйцо»). Во-вторых, родственный отбор, где близкие родственники получают помощь в передаче копий генов (из чего следует: «Я жизнь положу за двоих родных братьев. Или восьмерых двоюродных»).

Основа этого конфликта двояка. Во-первых, брачная пара животных не состоит в близком родстве (у большинства видов выработались хитроумные приспособления, чтобы не допустить спаривания близких родственников), а значит, у них нет особых эволюционных причин сотрудничать. Во-вторых, плата за размножение асимметрична: на самок ложатся метаболические издержки беременности плюс — у некоторых видов — вся тяжесть материнского поведения, а самцам нужно всего лишь раскошелиться калориями на сперму и эквивалент нескольких движений тазом для их вида. Если он выберет плохую самку — потеряет немножко спермы. Если она выберет плохого самца — придется вытирать носы детишкам странной наружности и с сомнительными генами».

На тему размножения у разных видов я рекомендую прочитать настолько же познавательную, насколько и веселую книгу Оливии Джадсон «Каждой твари — по паре: Секс ради выживания» (ссылка на мою рецензию тут). Ее же рекомендует в комментарии к эссе и сам автор. Книга написана в форме воображаемой колонки советов о сексе для представителей самых разных биологических видов.

ЧАСТЬ 2. «НАШИ ТЕЛА, И КТО МЫ ТАКИЕ».

«Наш мозг — такой же биологический орган, как, скажем, мочевой пузырь: у клеток мышц стенки пузыря и меганавороченных нейронов коры головного мозга намного больше общего, чем различий. Мозг всего лишь очередной орган, хотя и суперсложный, и его деятельность неотделима от его существования в теле. Как сказал нейробиолог Антонио Дамасио: «Разум существует не просто в мозге, он существует в теле». <…> Темы глав этой части книги — разнообразные способы взаимодействия мозга и тела и почему мозг в конечном счете просто биологический орган».

В этой части Сапольски вступает в заочный спор с теологами и романтиками, отрицая явление «души» и предлагая взглянуть на мозг просто как на «еще один орган», который определенным и вполне «земным» образом влияет на наше поведение и жизнь.

Начинает автор с природы снов, или почему они такие странные? И почему в снах нет ничего пророческого?

«Браун и его коллеги обнаружили, что во время быстрого сна бо́льшая часть префронтальной коры отключена и не может обеспечивать цензуру, которой она занимается, когда мы не спим, а области сложной переработки сенсорной информации, связанные с эмоциями и памятью, в это время крайне активны. Так и возникают сновидения со свободным доступом к ничем не ограниченным действиям и переменчивым эмоциям. Вы дышите под водой, летаете в воздухе, общаетесь телепатически, объясняетесь в любви незнакомцам, изобретаете языки, правите королевствами, можете даже блистать в мюзикле Басби Беркли. Заметьте: даже если окажется, что подавление префронтального метаболизма в стадии быстрого сна объясняет растормаживание содержания снов, это не говорит нам ничего о том, почему мозг некоторых людей хочет проводить время быстрого сна в мюзиклах Басби Беркли. Особенности содержания снов остаются загадкой. Более того, если так и есть, это рассуждение — пример классического научного хода: объясняя явление, мы просто переопределяем неизвестное».

Почему нам так трудно быстро завершить ссору? Причина в разной скорости двух наших сигнальных систем, нервной и биохимической:

«Разгадка в разных скоростях работы мозга и остального тела. Представьте, как вы идете в толпе. Кто-то сильно врезается в вас сзади, наступает на пятку. «Вот козел, — думаете вы, оборачиваясь, чтобы огрызнуться. И видите трость и темные очки. — Ой, он слепой, поэтому врезался, ну, ничего страшного». Мысль включилась и выключилась за две секунды. <…> Лимбическая система переключается практически мгновенно. Но важно то, что автономные части тела двигаются как товарный поезд: медленно разгоняются и не могут резко остановиться. Выделяется адреналин, сердце ускоряется, активируются потовые железы. Мысли, которые вызвали эти изменения, пришли и ушли — но нужно время, чтобы кровоток очистился от адреналина, сердце замедлилось и так далее».

О феномене удовольствия, или как предвкушение помогает нам в сложных проектах:

«Нейробиолог Вольфрам Шульц, который тогда работал во Фрибурском университете в Швейцарии, провел несколько важнейших исследований. Он учил обезьян выполнять задания. Например, зажигается лампочка, отмечая начало периода вознаграждения. После этого, если обезьяна нажмет на рычаг X раз, через несколько секунд она получит немножко лакомства. Исходя из этого, можно предположить, что дофаминергические пути активируются после получения награды. Но нет. Когда активность выше всего? Когда зажигается лампочка, еще до того, как обезьяна выполнит задание. В этом контексте доставляющий удовольствие дофамин связан не с наградой. А с предвкушением награды. Есть умение, ожидание и уверенность: «Я знаю, что значит эта лампочка. Я знаю правила. Если я нажму на рычаг, то получу еду. Я все умею. Сейчас все будет отлично». Удовольствие — в ожидании вознаграждения; с точки зрения дофамина награда — это лишь последствия. Психологи называют период предвкушения, ожидания, работы за награду «аппетитной» стадией, а фазу, начинающуюся наградой, — «конечной». Результаты Шульца показывают, что если вы знаете, что ваши аппетиты будут удовлетворены, то удовольствие больше связано с аппетитом, чем с удовлетворением. Этот феномен напомнил мне ужасно циничное замечание однокурсника, у которого один разрушительный роман сменялся другим: «Отношения — это цена, которую ты платишь за предвкушение». Получается, мы только что разгадали нейрохимию того, как люди выдерживают ипотеку на 30 лет».

Почему мы так азартны?

«Вернемся к предыдущему сценарию. Зажигается лампочка, нажимается рычаг, выдается награда. Теперь формализуем сценарий с Ревеккой — введем «может быть». Зажигается лампочка, нажимается рычаг, через несколько секунд выдается награда... но в среднем только в 50% случаев. Ровно на грани неопределенности — может, да, а может, нет. И примечательно, что суммарная продукция дофамина увеличивается. А еще примечательнее — как именно. В сценарии c 50 на 50 зажигается лампочка, следует стандартный выброс дофамина, запускающий нажатие на рычаг. Затем, после нажатия, начинается вторая фаза высвобождения дофамина: он постепенно растет, достигая максимума около того времени, когда должна появиться награда (если она вообще появляется). Предположим, экспериментаторы снизили бы степень неопределенности, непредсказуемости: зажигается лампочка, нажимается рычаг — но теперь вероятность награды 25 или 75%. Заметьте разницу между 25 и 75% — они отражают противоположные тенденции шанса на выигрыш. Но их объединяет то, что в них меньше «может быть», чем в схеме 50 на 50. И теперь вторичная дофаминовая волна менее интенсивна.

Общий объем выделяемого дофамина больше всего в условиях наибольшей неопределенности того, будет ли награда. И это объясняет, почему нерегулярное подкрепление способно так усиливать желание. И почему шанс получить огромную награду, самое неправдоподобное «может быть», настолько чреват зависимостью, что игроки, широко раскрыв глаза, спускают в казино деньги, отложенные на еду для детей».

О связи ПТСР и размеров гиппокампа:

«У людей с ПТСР гиппокамп меньше нормы. В большинстве исследований уменьшен только гиппокамп, с остальным мозгом все в порядке. И атрофия немаленькая. Например, Тамара Гурвиц, Роджер Питмэн и их коллеги из Гарварда сообщили о более чем 25% среднего уровня атрофии в одном из регионов гиппокампа у пациентов с военным ПТСР. Двадцать пять процентов — сопоставимо с сообщением, что эмоциональная травма разрушает одну из четырех сердечных камер. Скорее всего, в таком гиппокампе есть серьезные неисправности. Об этом говорят и данные Дугласа Бремнера и коллег из Университета Эмори: если дать обычному человеку задание, требующие напряжения памяти, метаболизм в гиппокампе повышается, отражая затраты энергии на запуск этой области мозга. Но у людей с ПТСР то же самое задание не стимулирует метаболизм гиппокампа, что вписывается в картину нарушений памяти, которые для них типичны».

Как стресс разрушает гиппокамп (структуру в мозге, отвечающую за нашу память)?

«Для 99% зверей на планете стресс — это примерно три минуты оглушительного ужаса во время забега по саванне не на жизнь, а на смерть, после чего покончено либо со стрессом, либо со зверем. Проблемы возникают от того, что мы, сложно устроенные люди, способны хронически выделять глюкокортикоиды из-за длительного психологического и социального стресса. И, в отличие от полезного действия глюкокортикоидов в ситуации острого физического стресса, избыток гормонов в ответ на хронический стресс повышает вероятность всевозможных нарушений — репродуктивной функции, иммунной системы, кровяного давления. Поскольку в гиппокампе много рецепторов к глюкокортикоидам, эта область мозга — одна из самых чувствительных к ним. И оказывается, что глюкокортикоиды могут повреждать нейроны в гиппокампе грызунов и приматов».

А может все не совсем так?

«Рассматривается вероятность, что атрофию гиппокампа вызывает не травма и не посттравматический период. Может быть, надо поменять местами причину и следствие. Пропустите кучку солдат через чудовищное сражение, и только у некоторых из них — 15–20% — разовьется ПТСР. Гиппокамп у разных людей отличается по размерам, и, возможно, посттравматическому синдрому подвержены лишь люди с маленьким гиппокампом. Может быть, они иначе перерабатывают и запоминают информацию, более подвержены повторным переживаниям. Питмен и коллеги представили косвенные аргументы в пользу этой версии: у солдат, заработавших ПТСР, были несоизмеримо более выраженные признаки «мягких» неврологических нарушений — не заболеваний, но некоторых тревожных звоночков вроде задержки развития, трудностей обучения и низкого IQ. <…> Но я вижу две проблемы. По крайней мере одно исследование показало, что чем тяжелее боевая травма у солдат, тем больше потеря объема гиппокампа впоследствии (как сообщала ранее группа Питмена). Это безусловно согласуется с моделью, в которой травма вызывает уменьшение гиппокампа, а не маленький гиппокамп увеличивает риск посттравматического синдрома. Вторая проблема — при некоторых видах травмы большинство жертв получает ПТСР: например, у переживших групповое изнасилование ПТСР развивается в 90% случаев. И здесь не получится рассуждать, что маленький гиппокамп определяет вас в меньшинство, предрасположенное к ПТСР, поскольку ему подвержено подавляющее большинство».

Однако, не стоит путать ПТСР (который вы уже наверняка «примерили» на себя) с повседневным фоновым бытовым стрессом:

«В настоящее время нет ни малейших оснований связывать повседневный стресс — пробки на дорогах, нехватку денег, сволочное начальство, любовные неудачи — с отмиранием нейронов или уменьшением гиппокампа. Эти факторы в силах, скажем, повлиять на кровяное давление и могут привести к тому, что нейроны гиппокампа будут работать не лучшим образом (это объясняет, почему, например, стрессор бессонной ночи не улучшит вашу память перед экзаменом)».

ЧАСТЬ 3. «ОБЩЕСТВО, И КТО МЫ ТАКИЕ».

«Если культура, в которой мы живем, определяет, кто мы — наши мысли, переживания и действия, — она должна влиять и на биологический фундамент. Тому могут быть самые очевидные причины: культура влияет на режим питания, медицинский уход, меру повседневной физической нагрузки, необходимой, чтобы зарабатывать на хлеб. Но связь культуры и биологии может быть глубже и теснее. <…> В заключительной части книги эти идеи рассматриваются в трех отношениях. Во-первых, ваше общество и ваше место в обществе влияют на вашу биологию. Во-вторых, в разных обществах люди по-разному воспринимают биологию своего поведения. И наконец, биологические факторы, например экосистема, в которой обитают люди, формируют тип общества, которое эти люди создают».

Интересное о религии, или как география формирует культуру:

«Кто из них политеисты-анимисты, а кто монотеисты? Элементарно. У жителей дождевых лесов боги и духи множатся, а монотеизм — изобретение пустыни. Это, в общем, логично. Пустыня учит постигать масштабные явления, например, как суров в своей простоте мир — до основания иссушенный и испепеленный зноем. «Я Господь, Бог твой», «Нет Бога, кроме Аллаха» и «Да не будет других богов, кроме Меня» — подобные повеления процветают. Последнее изречение подразумевает, что монотеизм не всегда подразумевает единственное сверхъестественное существо: господствующие монотеистические религии мира изобилуют ангелами, джиннами и дьяволами. Но эти религии характеризуются иерархией: силы меньших божеств лишь подмножества единственного Всемогущего. Для сравнения представьте жителей тропических дождевых лесов, в мире тысяч съедобных растений, сотен лекарственных трав, где на одном дереве больше видов муравьев, чем на всех Британских островах. Что может быть естественнее, чем дать тысячам божеств процветать в таком же равновесии? Более того, если вы и встретитесь с монотеистическими обитателями дождевых лесов, они вряд ли будут верить, что их бог или богиня сует свой нос в людские дела — управляет погодой, насылает болезни и т.п. И это тоже логично. Дождевые леса олицетворяют баланс как в экологическом, так и в культурном смысле. Если от вашего копья увернулся лесной кабан, вокруг полно растений, которые можно собрать. Если какая-то зараза выкосила один тип растений, есть множество других. В пустыне же налет саранчи или высохший оазис может обречь на смерть, и мир, полный таких непредсказуемых катастроф, располагает к легендарному фатализму пустынных культур, взращивает веру в Бога-интервента со своими причудами и планами. <…> Несмотря на существенную привлекательность культуры, типичной для дождевых лесов в сравнении с пустынной, на нашей планете господствуют вышедшие из пустыни евразийские культуры».

О влечении и привлекательности:

«Современные ученые неплохо представляют себе, какие качества вызывают влечение у нас, позвоночных, и во всем животном царстве есть общие закономерности. Для начала: биологические виды, от птиц до людей, неравнодушны к симметричным лицам и телосложению — архетипу общепринятой красоты. Например, люди способны замечать едва уловимую асимметрию глаз, ушей, запястий и лодыжек, и это определенно отталкивает их от потенциального партнера. <…> Большинство самцов в большинстве видов реагирует на аналог женщины с широкими «детородными» бедрами. А у многочисленных видов, где самцы отбираются по признакам, отличающим их от самок, пульс учащается от проявления мужских черт, указывающих на успех в самцовом соревновании, — аналог накачанных мышц, высокого ранга в иерархии или владения территорией. Если говорить о высшей лиге, то у многих видов сексуальный самец — это метаболический эквивалент хорошей обеспеченности. <…> А Newsweek подтвердил удручающий факт, о котором все мы, ничем не примечательные ребята, давно знали: с животными, подающими сильные проксимальные сигналы, обращаются лучше. И я не только о том, что смазливым позвоночным достается больше сексуальной активности. К ним лучше относятся во всех областях жизни. Конечно, это не новость, когда дело касается людей. Исследование за исследованием показывает, что мы жадно слушаем, как человек несет бессвязную чушь, отдаем ему предпочтение при найме на работу и даже голосуем за него — все из-за его прекрасных симметричных запястий».

Неожиданные выводы по исследованию выбора партнеров у приматов:

«Но если у самки есть выбор, кого она выбирает? Кто завлекает ее в кусты? Ответ, по крайней мере для павианов, ошеломляет: хороший парень. Может быть, это самец, с которым она «дружит» или с которым они обыскивают друг друга. Может быть, он уносит ее детеныша в безопасное место при виде хищников. Может быть, он отец этого детеныша. Но по сути это самец, которого она предпочитает из-за сложившихся с ним отношений — а не из-за его победы в схватке с другим самцом. Давайте внесем ясность в то, что здесь происходит. Самка не думает: «Так, качок в косухе очень привлекательный, но, если рассуждать здраво, от него наверняка одни неприятности, пусть лучше будет милый Алан Алда». Как раз наоборот. Самки подстрекают накачанных громил к столкновениям, рискуя собственной жизнью (иногда разозленные самцы срывают свою агрессию как раз на самках), все ради того, чтобы сбежать в кусты и заняться сексом с такими парнями, как Алан Алда. Задумайтесь: хорошие парни могут быть привлекательными проксимально. Это потрясающе. И что еще более потрясающе, генетические исследования отцовства показали, что у некоторых видов самцы приматов, которые обходят прямое соревнование и украдкой совокупляются в кустах, вполне успешно справляются с задачей передать дальше копии своих генов. В холодных математических эволюционных выкладках все эти любезности не глупая сентиментальность, а успешная стратегия».

Про альтруизм и сотрудничество:

«Предположим, идет игра, в которой никто не сотрудничает и игроки не могут общаться между собой. Предположим, некоторые участники начинают сотрудничать. Если их наберется достаточное количество, а особенно если они смогут быстро найти друг друга, то вскоре сотрудничество станет выигрышной стратегией. Пользуясь жаргоном биологов-эволюционистов, это приведет к тому, что нежелание сотрудничать исчезнет. Получается, стоит запустить сотрудничество в группе особей, и у них все будет отлично. Но, несмотря на это, именно тот первый, кто спонтанно начинает сотрудничать, впоследствии оказывается в математически невыгодном положении. Это можно назвать сценарием «Ну и лох». На фоне всеобщего отсутствия сотрудничества одна заблудшая душа делает спонтанный кооперативный жест — и все остальные социальные бактерии фыркают: «Ну и лох» — и возвращаются к соревнованию, теперь уже на шаг впереди наивного мечтателя. В таких условиях случайные акты альтруизма невыгодны. Тем не менее системы взаимного альтруизма возникают у множества социальных животных, даже у нас, людей.

Таким образом, главный вопрос теории игр: «Какие условия предрасполагают к сотрудничеству, запускают его в таких масштабах, чтобы оно набрало критическую массу и возобладало над отказом от сотрудничества?» Хорошо изученный фактор, склоняющий к сотрудничеству, — родственные связи игроков. Это движущая сила немалой доли сотрудничества среди животных. <…> Другой способ запустить сотрудничество — заставить игроков почувствовать себя родственниками. Создание «псевдородства» — человеческая особенность. Психологические исследования самого разного рода показывают, что, если объединить группу людей в соревнующиеся группы по случайному признаку и даже растолковать им, что объединение случайно, они вскоре начнут находить общие похвальные черты друг у друга и их явное отсутствие у противоположной стороны».

О привычках и зашоренности:

«Мы обнаружили, что большинству людей было двадцать или меньше лет, когда они впервые услышали музыку, которую решили слушать всю оставшуюся жизнь. Учитывая меру изменчивости данных, мы выяснили, что если в момент появления новой популярной музыки вам больше тридцати пяти лет, то с вероятностью более 95% вы ее слушать не станете. Окно закрылось».

К сожалению, пока нет однозначных данных, показывающих истинную причину нашей явно угасающей к определенному возрасту страсти к новому. Интересно и то, что даже не понятно, с какой стороны искать:

«Где-то посреди этих раздумий меня осенило: а что, если я задаю не тот вопрос? Может быть, вопрос не в том, почему по мере старения мы пренебрегаем новым. Может быть, наоборот, надо спрашивать – почему по мере старения мы тоскуем по тому, что нам хорошо знакомо?»

Зато я вот знаю, где во мне сходятся и тяга к новому, и тоска по хорошо знакомому: это книги Роберта Сапольски. Они делают этот мир сложнее и интереснее, учат принимать разные стороны людей, понимать, что разность — это норма, у которой могут быть сотни причин. Каждая его книга открывает новые грани человека, и делает это деликатно, но настойчиво. Рекомендовал бы я этот сборник для обязательного прочтения? В отличие от некоторых других книг Сапольски – нет, но, если кто-то спросит меня, стоит ли читать эту книгу, я бы сразу ответил «да». Она нисколько не устарела, как не канули в Лету и споры о природе человека.

МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:

На этот раз при покупке в букинисте мне попалось издание сомнительного происхождения (причем не первый раз купленное «с рук» от издательства «АНФ» в мягком переплете). Дело в том, что оформление страниц, качество переплета и бумаги, общее количество страниц и ISBN не совпадают с данными, указанными на сайте издательства (в оригинальной книге 280 страниц). Однако, в сравнении с электронной версией оригинальной книги, текст присутствует в полном объеме.

Формат карманный (120x165 мм), мягкий переплет, без суперобложки, 256 страниц, без иллюстраций.

Достоинства издания: хорошее качество печати; подробное оглавление; хорошо выделенные заголовки; колонтитулы; списки дополнительной литературы отдельно к каждой статье; научный редактор (кандидат биологических наук Юлия Краус); информация об авторе.

Недостатки издания: книга, судя по всему, пиратская; бумага серая; менее качественная чем в оригинальном издании обложка.

ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:

Больше да, чем нет. Сборник увлекательных, полезных, прекрасно написанных статей на широкий спектр тем. Тем не менее, это лишь преддверие главных научно-популярных книг автора.

КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:

Тем, кто хочет больше узнать о природе человека, о влиянии на наше поведение среды и наследственности, а также тем, кто хочет начать читать научно-популярные книги, но боится, что материал окажется сложным или неинтересным.

ТЕГИ: Нон-фикшн, науч-поп, биология, нейробиология, генетика, эволюция, психология, поведение, среда, общество, мозг, мышление.

ВИДЕО В ТЕМУ: Предлагаю к просмотру лекцию «Эволюция поведения» из большого стэнфордского курса лекций «Биология поведения человека» Роберта Сапольски. На русском языке ее и весь курс можно прослушать тут:

https://www.youtube.com/watch?v=FG9m17PwLGE

https://vk.com/pavelmazheikabooksreview

https://t.me/pavelmazheikabooksreview

#PavelMazheikaBooksReview

#PavelMazheikaBooksNonfiction

Другие мои рецензии на страницах:

Группа "ВКонтакте":

https://vk.com/pavelmazheikabooksreview

Канал в "Телеграм":

https://t.me/pavelmazheikabooksreview