Анри Перрюшо «Жизнь Сезанна» - рецензия П. Можейко
«Жизнь! Вторую жизнь! Кто мне ее даст для того, чтобы работа вновь похитила ее у меня, и чтобы я вновь умер за работой!» (Эмиль Золя «Творчество»)
НАЗВАНИЕ: Жизнь Сезанна
АВТОР: Анри Перрюшо
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: La Vie de Cézanne
ISBN: 5-05-002302-5
ГОД ИЗДАНИЯ: 1991
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Радуга»
СЕРИЯ: «Искусство и судьба»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Июнь 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕЖизни и судьбы художников импрессионистов и постимпрессионистов настолько похожи в своих трагических обстоятельствах: позднее признание, непонятое новаторство, неистовая вера в новое искусство и в тоже время отсутствие возможности узнать, как далеко продвинут их нововведения живопись следующего ХХ века, что обрели стереотипный образ «гениального и незаслужено обделенного вниманием художника, который проживает жизнь в бедности, так и не обретя достойной своему таланту славы». Не удивительно, что биография выдающегося французского живописца, представителя постимпрессионизма Поля Сезанна (1839-1906) не избежала некоторых стереотипных черт. Но как мы знаем из классики, несчастья у всех разные, как и творческие поиски пути к славе.
Начать я хочу с небольшого отступления, перекинув мостик длинною в 70 лет между XIX и ХХ веком. Вот его начало:
А вот конец:
Это мостик еще и между новым словом во французском искусстве XIX века и хобби одного из самых известных и влиятельных политиков середины ХХ века. Первая картина конечно же принадлежит кисти Сезанна, это «Дорога с горой Сент-Виктуар» 1870 года. А вот вторая, под названием «Минарет мечети Аль-Кутубия» 1943 года, написана Уинстоном Черчиллем, который относил себя к ученикам Сезанна.
И еще одно отступление, на этот раз топонимическое. В родном городе Сезанна Экс-ан-Провансе (Эксе) на юге Франции, где художник жил и работал долгие годы, улицу под названием «дорога плоских камней» после признания и смерти художника переименуют в «авеню Поля Сезанна». Так она называется до сих пор, и ведет, как и раньше, к студии художника, расположившейся на холме.
По этой улице Поль ходил на свою «работу», а попутно выслушивал насмешки местных жителей: «Неудачник! Позор отца!» - кричали ему вслед. Иногда прилетали и камни от дерзких мальчишек… Его не считали хорошим художником жители Экса. Его не считали хорошим художником большинство коллег и людей от мира искусства. Друзья называли его живопись «горбатой». Восемнадцать лет ежегодно подавая заявку, он пытался добиться того, чтобы хотя бы одна из его работа была выставлена в залах Салона! Но всю свою тяжелую жизнь Сезанн боролся не с доморощенными критиками, а съедающими душу сомнениями в своей способности постигнуть «устойчивость сочетаний цветов и форм в природе», внутренними противоречиями, страхами и фобиями.
«Достигну ли я цели, к которой так упорно и так давно стремлюсь? Я надеюсь, что да, но пока она не достигнута, я все время ощущаю смутное беспокойство…»
Ах, если бы кто-то сказал тогда Сезанну, что, идя каждый день в свою студию, он ступает по дороге, которая будет переименована в его честь признательными потомками!
Эта маленькая зарисовка пусть и кратко, но довольно полно отражает трагедию жизни художника Поля Сезанна, замечательно описанную в биографической книге «мастера беллетризованной биографии», французского писателя Анри Перрюшо (1917-1967).
«Жизнь Сезанна» принадлежит к целому циклу произведений автора под названием «Искусство и судьба», в который вошли биографии таких художников, как Жорж Сёра, Анри Тулуз-Лотрек, Поль Гоген, Винсент Ван Гог, Пьер Огюст Ренуар и Эдуард Мане. Биографии Перрюшо являются результатом глубокой проработки документов, интервью с участниками и свидетелями событий, работы с архивами и применения широких знаний самого автора. Написаны они от третьего лица и представляют собой последовательный рассказ, опирающийся на цитаты из документов и писем, воспоминания и реконструкцию важных эпизодов из жизни художника. В тексте практически нет диалогов. Здесь можно встретить интересные факты о встречах и картинах, узнать характеры тех людей, которые окружали главного героя. Так же Перрюшо показывает не только то, как окружающие относились к художнику, но и как он сам видел свое окружение. Немало места Перрюшо уделяет описанию городов и деревень, мест и домов, где жил и творил художник, дает краткую историческую справку о них. Это позволяет соотнести творца, место, время, и в полной мере оценить то, что сформировало творческий метод героя, те ключевые повороты в его судьбе, которые повлияли на стиль и замысел его полотен.
Поль Сезанн вел довольно замкнутый образ жизни, путешествовал мало, часто избегал общения и в отношениях был не самым приятным человеком, что усугублялось врожденной подозрительностью. В отличие от многих других художников, он не злоупотреблял алкоголем, не посещал бордели, не был завсегдатаем кабаре. Богемная жизнь прошла мимо него, пока он боролся со своими демонами, запираясь в студии или убегая на весь день рисовать пейзажи с натуры. Сами обстоятельства его жизни, о которых будет сказано ниже, вынуждали Сезанна быть скромным и скрытным. Поэтому восстановить все детали его биографии было чрезвычайно сложно, и именно поэтому следует отдать должное работе, которую проделал для своей книги Анри Перрюшо.
«Сезанн не легко поддается изучению. Он был человеком довольно скрытным. Люди, знавшие художника, оставили нам ряд его портретов, но все они противоречат друг другу. Однако это еще не самая большая трудность, с какой сталкивается на каждом шагу биограф Сезанна. В противоречиях я силился разобраться. Я пытался за всем поверхностным и случайным проследить глубокую преемственность явлений одной жизни. Удалось ли это мне? Хочу верить. Задача, которая подчас казалась неразрешимой, была в то же время задачей увлекательной».
Стилистически «Жизнь Сезанна» — это драма, в основе которой не повороты судьбы и жизненные перипетии художника, а его внутренняя борьба и трансформация, разорванная многолетняя дружба, сложные отношения с близкими, развитие личности, сталкивающейся с творческим вызовом, непониманием, завистью, бесконечным поиском правильной формы самовыражения. Если биографии других импрессионистов дают замечательный портрет эпохе, которую совершенно обоснованно во Франции назвали «прекрасной», то биография Сезанна открывает перед читателем внутренний мир художника конца XIX века, и в этом ее главная ценность.
Следует отметить, что, концентрируясь на самом художнике, в отличие от других книг цикла «Искусство и судьба», Перрюшо на этот раз мало внимания уделяет непосредственно картинам, поэтому данная биография служит плохим подспорьем для анализа творческой манеры Сезанна. Восполнить этот пробел можно благодаря видеолекции в конце рецензии.
А теперь давайте посмотрим подробнее, что лежало в корне тех внутренних противоречий, от которых страдал Поль Сезанн.
Начать стоит с того, что Сезанн был внебрачным сыном хозяина шляпного магазина Луи Огюста Сезанна и мастерицы-шляпницы Анны Элизабет Онорин Обер. Луи принял сына в семью и законно оформил брак лишь тогда, когда мальчику исполнилось пять лет. Постепенно, разбогатевший отец начал давать деньги в кредит горожанам, превратившись в банкира. Это привело к еще большему богатству, а Луи Огюст Сезанн стал одним из самых богатых и уважаемых жителей Экса. Но у большого достатка была и оборотная сторона: отец семейства постоянно пропадал на работе и был одержим деньгами. Видя все это, маленький Поль сразу же невзлюбил большие деньги и богачей. В целом, у него не складывались отношения с отцом, чего не скажешь о матери, которая принимала сына таким, какой он есть на протяжении всей жизни. И это стало первой развилкой, на которой была распята душа художника.
Красноречивее всего об этой душевной ране говорит сравнение того, как отреагировал Сезанн на смерть отца и смерть матери (они прожили долгую жизнь, Луи был старше и умер раньше). Отец все время пытался поменять сына «под себя», сделать из него еще одного банкира. Он не позволял ему быть тем, кем он хотел стать. Но тем не менее, он все время давал Полю тот минимум средств, который позволял ему жить, одеваться, питаться и, главное, творить. Когда умер Луи Огюст, сын так еще и не нашел свой творческий путь в живописи. Он видит в отце образ суровой правды, а в самой его персоне упрек своей никчемности.
«У праха нелюбимого отца Сезанн внезапно ощутил чувство глубокого волнения. Он забыл о бесчисленных мелких придирках, которыми Луи-Огюст постоянно изводил его. Забыл их стычки, отцовский гнет, различие взглядов, обиды – забыл все. Смерть уже коснулась Луи-Огюста своим беспощадным резцом. «Отец», – шепчет Сезанн. Кем был бы он сегодня без этого отца, который всю жизнь досаждал ему, подавлял его, ни во что не ставил? В какую беспросветную нужду впал бы он без отца, этого финансового воротилы, чей коммерческий размах навсегда избавил от нужды сына, такого слабого, не приспособленного ни к ремеслу, ни к работе, не сумевшего даже стать скромным, но уважаемым художником – одним из тысячи тысяч художников Салона Бугро. О! Луи-Огюст, вот кто был на высоте своего призвания! И победил. Не в пример сыну отец «выразил» себя».
А вот с мамой все иначе. Она любила сына и верила в него. Ее вера давала ему надежду на то, что когда-нибудь он сможет оправдать себя, стать действительно хорошим и признанным художником. И воздать должное ей он хотел также через искусство. Вот трогательный эпизод об этом:
«Умерла мать Сезанна. Эта старая женщина – ей 83 года – уже давно была немощна и слаба. Временами она теряла рассудок. Развязка близилась. Сезанн делал все, чтобы скрасить ее последние дни! Бедная! Как она верила в сына, сколько любви в него вложила! Сезанн часто нанимал карету, вывозил больную погулять, развлекал «тысячью милых шуток». Теперь он в отчаянии, вероятно, никогда он так не страдал, как в этот день: целая пора его жизни безвозвратно ушла вместе с матерью. Она больше чем кто-либо на свете была для него моральной поддержкой. Сезанн смотрит на мертвую мать, худенькую, «хрупкую, как ребенок». Навсегда запомнить ее такой, запечатлеть ее образ в рисунке! Он идет за карандашами, но останавливается. Нет, нет! Не в его силах выполнить такую работу, здесь нужен настоящий художник, всеми признанный, а не неудачник, каким Сезанн считает себя: и он торопится к Вильевьею, вот кого он попросит написать портрет покойной».
Уже в школе проявляются те черты характера Поля, которые станут его частью на всю жизнь:
«В 1849 году Поль поступает в школу Сен-Жозеф. Для него начинается новая жизнь, однако он примеряется к ней. Примеряется ко всему. С ним всегда так: пусть будет как богу угодно. Богу и людям. Чем дальше бежит время, тем явственнее проступают черты его характера. Он ни в коей мере не борец, а если борется, то на свой лад: уступая и прячась в никому не ведомое и не доступное царство. Да и кто, по правде говоря, мог бы точно определить этот характер? Поведение его зачастую кажется странным или по крайней мере неожиданным. Он слишком подвижен, наделен чересчур острой, почти болезненной восприимчивостью, чтобы можно было правильно понять его, одновременно такого шумного и робкого, равнодушного и страстного, нелюдимого и общительного – все в зависимости от обстоятельств, от смены настроения, различных вытесняющих друг друга впечатлений, какие он получает от живых существ и вещей. Он до такой степени поддается воздействию окружающей среды, что школьные учителя корят его за слабохарактерность. Но время от времени, пожалуй даже слишком часто, он вдруг, не помня себя от приступа необъяснимого гнева, как заупрямится, как встанет на дыбы!.. Совершенно непонятно, тем более что подобная несдержанность не мешает ему быть самым прилежным учеником. Своими успехами он обязан не столько выдающимся способностям, сколько усидчивости и умению работать систематически. Он, как говорится, звезд с неба не хватает».
С 1852 Поль продолжает учебу в колледже:
«Образование сына банкира не может завершиться школой Сен-Жозеф: одно лишь учебное заведение в Эксе достойно его будущего поприща – закрытый коллеж Бурбон, где учатся сыновья всех добропорядочных семейств. В октябре 1852 года тринадцатилетний Поль поступает в шестой класс этого коллежа. Новая перемена жизни его ничуть не огорчает. Пребывание в закрытом учебном заведении – пытка для многих мальчиков, но не для него: он спокойно мирится с тем, что за ним захлопываются двери пансиона-тюрьмы, и равнодушно облачается в форму, которая как бы говорит – конец твоей свободе, – в суконную форму, синюю, с красным кантом, украшенную по воротнику золотыми пальмовыми ветвями».
В колледже он встретит двух своих самых близких друзей: будущего ученого Батистена Байля и будущего великого писателя Эмиля Золя. Тут важно отметить, как завязалась дружба Сезанна и Золя:
«В одно время с Сезанном в коллеж Бурбон поступил еще новичок, только поступил он в восьмой класс, то есть двумя классами ниже Поля, хотя моложе его этот мальчик всего лишь на год. Впрочем, он даже в восьмом, с трудом поспевая за классом, плетется в хвосте. Зовут его Эмилем, он единственный сын Франсуа Золя, того инженера, благодаря которому Экс вскоре перестанет в засушливые периоды страдать от недостатка воды. Едва Эмиль переступил порог коллежа, как все дружно объявили ему войну. <…> Однажды, когда Эмиля вновь подвергли остракизму, Поль, в порыве рождающейся симпатии нарушил запрет и, подойдя к «отверженному», стал утешать его. Все сразу же обрушились на Поля и давай его тузить; удары посыпались градом. И все же произошел раскол, отныне коллежу не идти больше стеной на одного. На следующий день Эмиль Золя, растроганный до слез, приносит Полю Сезанну в знак благодарности большую корзину яблок. Дар признательности, дар, скрепляющий дружбу».
Троица друзей неразлучна. Они проводят много времени вместе, гуляя по окрестностям, делясь своими мечтами, формируя мировоззрение друг друга. Во время учебы в колледже семья Эмиля Золя жила бедно, постоянно меняя место жительства. Бедность Золя была одной из причин, по которой его гнобили дети богатых эксовцев. Поль же был из богатой семьи, но как говорилось раньше, он не любил большие деньги и богачей, был необщительным, «белой вороной». Это и сблизило две творческие натуры. Забавно то, что в колледже Золя отлично рисовал и получал по рисованию отличные оценки, а вот у Поля это вызывало трудности. Но это его не остановило на пути к призванию.
Впервые Сезанн начал рисовать еще в детстве благодаря случайности. Отец нашел на чердаке старые краски, и поскольку с них ничего нельзя было выручить, отдал их мальчику. Поль разрисовывал ими стены. Краски были выцветшие от времени и потемневшие. Такая палитра будет характерна потом для ранних работ художника.
Сезанн довольно поздно обращается к профессиональному занятию живописью. На тот момент ему было уже двадцать три года! Он хочет поехать в Париж, чтобы обучаться там живописи у признанных мастеров, но отец против этого решения, ведь как успешный банкир, он надеется передать свое дело сыну, который должен получить соответствующее статусу образование. Поль вынужденно поступает на юридический факультет в родном Эксе, где проучится несколько лет. Параллельно он изучает картины в местном музее.
«А между тем вопреки мнению Золя Сезанн у себя в Эксе не отрекся от своего замысла. Он продолжает идти к намеченной цели тем извилистым путем, который так раздражает его друга. Отец не уступает. Но и сын не уступает. Деспотизм отца наталкивается на пассивное упорство сына. Сезанн совсем почти перестает посещать лекции на юридическом факультете. Этой зимой он все время проводит за мольбертом. Пишет в школе рисования. Пишет в музее. Пишет в Жа де Буффане, пишет, сидя «на обледенелой земле, не замечая холода». Пишет всегда и везде. Пишет с гравюр, с картин Жипа или Ланкре, пишет с фотографии свой автопортрет – мрачное, упрямое, до драматизма напряженное лицо, – и даже пишет портрет отца: Луи-Огюст с неизменным картузом на голове сидит, скрестив ноги, и читает газету. Он согласился позировать. Быть может, он готов признать свое поражение?»
В это время уехавший в Париж Золя в регулярной переписке зовет Сезанна к себе. Он уверен, что только тут талант Поля сможет раскрыться в должной мере и он получит хорошее образование в той области, которая ему действительно интересна. Отец Поля, хоть и не сразу, соглашается, но за его разрешением стоит не доброта, а желание проучить сына. Луи Огюст уверен, что сын совсем скоро вернется обратно, разочаровавшись в рисовании и столице.
«Может статься, да, может статься, что несколько месяцев голодовки лучше всяких слов научат этого упрямца понимать истинную ценность вещей. С этими словами Луи-Огюст вытащил из шкафа свои парадные башмаки (те, которые чистят) и цилиндр. Он воспользуется этой поездкой, чтобы повидать парижских представителей своего банка».
Об отце Поля многое говорит та фраза, которой он сопровождает отъезд сына в Париж: «Не мог же я, Луи-Огюст, произвести на свет кретина». «Кретинами» он, прагматичный делец, считает тех, кто посвятил себя искусству.
Первая парижская мастерская Сезанна позволяет ему познакомиться с ведущими художниками-новаторами французской столицы:
«Не теряя времени, Сезанн берется за работу. Он намерен поступить в Академию художеств. Чтобы подготовиться к экзамену, он записывается в мастерскую Сюиса и работает там ежедневно с шести часов утра. <…> Мастерская Сюиса – очаг крамолы. Здесь фрондируют, критикуя империю и наиболее признанных художников. Здесь бродит вино будущего. Каждый начинающий художник, который приходит в мастерскую, привносит сюда свое недовольство, свои убеждения. Около шести лет проработал тут молодой буржуа Эдуар Мане; в этом году как раз он впервые – а ему уже под тридцать – выставляется в Салоне: жюри приняло два его полотна, одно из них, «Испанский гитарист», очень расхвалил Теофиль Готье. Записался к Сюису и некто Клод Моне, но его сейчас нет в Париже: он взят в армию и послан в Алжир. В мастерской Сюиса этот двадцатилетний юноша завязал дружеские отношения с Камилем Писсарро, уроженцем одного из Антильских островов, а именно острова Сен-Тома (датское владение), который, желая посвятить себя живописи, обосновался с 1855 года во Франции. Писсарро никогда не работал в мастерской Сюиса, но, бывая время от времени проездом в столице, заходит сюда повидаться с друзьями. <…> Постепенно Сезанн сходится и с другими посетителями мастерской Сюиса. Он знакомится со славным малым Антуаном Гийеме – изящные золотистые усики, живые глаза, приветливое лицо, прекрасная осанка – и с одним испанцем, родом из Пуэрто-Рико, Франческо Оллер-и-Честеро, который, в свою очередь, представляет его своему другу Писсарро. Писсарро, милейший человек, добряк по натуре, сразу же привязывается к Сезанну».
Добрый и отзывчивый Писсарро станет кумиром и ментором молодого Сезанна и тот уже состарившись, одну из своих работ подпишет так: «ученик Писсарро».
Чтобы поступить в Академию художеств одного желания и усердия мало. Предложенные Сезанном работы слишком смелые, слишком отличаются от того, что привыкли видеть академики. Вступительный экзамен провален…
«На вступительном экзамене в Школу изящных искусств Сезанн провалился. «Пишет с излишествами», – заявил один из экзаменаторов. Сезанн рвет и мечет. Он не может не досадовать: поражение кажется ему незаслуженным. Но Писсарро унимает Сезанна. Пусть он не портит себе кровь: знания, какие дает эта школа, застыли в рамках бесплодных условностей; из этой школы живая живопись, живопись завтрашнего дня никогда не выйдет».
Разочаровавшись в своих способностях, Сезанн возвращается домой, тем самым радуя отца.
«Золя изверился. Не уедет Сезанн на этой неделе, уедет на следующей. Теперь Золя в этом убежден. «И я даже думаю, что он правильно сделает», – пишет он Байлю. Золя проиграл. «Очень может быть, что у Поля талант великого художника, но у него нет таланта стать им», – приходит он к грустному выводу. Сезанну никогда не быть Сезанном. Некоторое время спустя Луи-Огюст, лукаво поблескивая глазами, принимает в Эксе своего блудного сына. Луи-Огюст выиграл».
Возвратившись в Экс, Сезанн становится служащим в банке отца, но по вечерам продолжает заниматься в Школе рисования. Через год, в 1862 году, он снова покидает родной город и уезжает в Париж. Тут он много рисует, учиться у других художников. Его кумирами становятся Курбе и Делакруа. С Золя он посещает «Салон отверженных» (1863 год). Работы Сезанна, представленные в Салоне, отвергнуты публикой, и он снова возвращается в Экс.
Ближайшие десять лет он будет регулярно переезжать между этими двумя городами. И это еще одно противоречие, которое разрывало душу Сезанна. С одной стороны, родной и красивый Экс, город, где жила любимая мама и ненавистный отец, город напыщенных богачей и тихой природы, степенной жизни под боком у родителей. С другой стороны – яркая и бурлящая столица, где искусство обретало новые формы, где творили художники-новаторы, где была сосредоточена публика и ежегодно проходил Салон и другие выставки, но Париж требовал больших расходов, да и Сезанн чувствовал себя там чужим и одиноким, если не считать милого друга Золя. Забегая вперед, можно сказать, что «победил» все-таки Экс, это можно понять по тому, что именно гора Сент-Виктуар – самый частый элемент пейзажей Сезанна.
Увлеченный живописью, но не имеющий признания у публики, Сезанн в Париже бедствует. Также, как и его друг Эмиль Золя, который надеется написать успешный роман. В это время оба друга похожи, как в своих устремлениях и усердии, так и в своих неудачах на этом поприще. Поля поддерживает отец, регулярно высылая ему небольшую сумму, которую едва хватает на еду и аренду жилья. Вот интересный эпизод о настойчивости Сезанна и готовности работать в любых условиях:
«Сезанн нередко заходит поесть в скромную молочную, посещаемую учениками мастерской; муж хозяйки молочной – золотарь. Сезанн просит его позировать ему. Золотарь отказывается, ссылаясь на то, что «занят по горло». «Но ты же работаешь по ночам, – возражает Сезанн, – днем ведь ты ничего не делаешь». – «Днем я сплю», – отвечает золотарь. «Ну что ж, буду писать тебя в постели!» – не сдается Сезанн. Надев ночной колпак, золотарь залезает под одеяло, но вскоре, рассудив, что между друзьями церемонии излишни, снимает колпак и, отбросив одеяло, позирует нагишом. Сезанн пишет с него картину до ярости реалистичную; он изображает хозяйку молочной, подносящую мужу чашку горячего вина. Каждый, кто хочет заставить «институт покраснеть от бешенства и отчаяния», может позавидовать сарказму этого прекрасного полотна. Гийеме придумал ему название: «Полдень в Неаполе», или «Грог».
И Сезанн и Золя усердно работают, но постепенно успех приходит лишь к писателю. Наконец-то читатели открыли для себя произведения из цикла «Ругон-Маккары». Романы Золя начинают активно издаваться, а он – богатеть. В отличие от Поля, бедствовавший всю жизнь Эмиль не чурается денег, тем более, что заработал он их своим талантом. Между друзьями открывается и начинает расширяться пропасть. Золя все больше погружается в бурную жизнь Парижа, пока Поль едва сводя концы с концами мечется между Эксом и столицей в поисках своего стиля в живописи. Но ключевой удар их многолетней дружбе был нанесен романом Золя «Творчество», вышедшем в 1886 году, в котором в собирательном образе художника-новатора Клода Лантье Сезанн узнал себя…
«Сезанн все знает, понимает. Но в этом, именно в этом и заключается для него вся жестокость книги, ибо, сочиняя, Золя, быть может, вопреки своему желанию, высказал то, что он думает о картинах Сезанна. Тут никаких сомнений быть не может! Конечно же, о нем, о Сезанне, а не о ком-то другом думал Золя, когда писал ту или иную фразу, проникнутую острой жалостью к художнику. Жалость! Ничего, кроме жалости, Сезанн не внушает Золя. Жалость более обидную, чем оскорбление или насмешка. Нет, не нужна ему жалость этого меданского помещика.
Ах, где их дружба, красивая, пылкая дружба прежних лет? С трагической очевидностью обнажались трещины год за годом, разрушавшие ее. Их дружба держалась на уступках, на преднамеренном замалчивании того, что составляло для Сезанна смысл жизни. Сезанн в общем-то все принимал. Он даже тешил себя иллюзией, что вопреки всему такое замалчивание продиктовано своего рода деликатностью; но это была ложь, уступка, Золя не питает к нему ничего, кроме огромной жалости. Гордость Сезанна восстает против нее, немая гордость, без которой он не мог бы вопреки всей безнадежности положения выполнять свой долг художника. Под влиянием боли, вызванной чтением книги, со дна души поднимаются старые обиды, властно овладевают сознанием художника. «Эмиль хотел бы, чтобы я поместил на своих пейзажах женщин, разумеется, нимф, как у папаши Коро в лесах Виль д’Авре… Этакий кретин! И он приводит Клода Лантье к самоубийству!» Еще чего! Именно его, Сезанна, похоронил этот «краснобай». Он разделался с ним в два счета. Кончен! Мертв! Годен на съедение собакам! «Да почиет в мире», – читал священник. «Аминь!» – отвечал мальчик-певчий.
Сезанн, ослепленный гневом, ходит взад-вперед, сжимая кулаки. И вдруг начинает неистово колотить по столу. «Нельзя требовать от несведущего человека, – рычит Сезанн, – чтобы он говорил разумные вещи о живописи, но, боже мой, как смеет Золя утверждать, что художник кончает с собой оттого, что написал плохую картину. Если картина не удалась, ее швыряют в огонь и начинают новую». Разглядывая одно из своих полотен, Сезанн, не владея собой, дрожащими пальцами хватает его, пытается разорвать. Полотно не поддается. Тогда он скатывает его, ломает о колено и отшвыривает в дальний угол комнаты».
35-летней дружбе приходит конец. Теперь бывшие друзья не то, что не переписываются, они не готовы даже разговаривать друг с другом. Это молчание так и не будет нарушено, хоть это и могло случится, но помешал чей-то злой язык, случайность и необузданный темперамент Сезанна.
«Однажды, работая на пленере, Сезанн узнал, что в Экс приехал Золя и остановился у Нума Коста. Золя! Сколько раз они вместе созерцали ландшафты Толоне. Золя, его друг! Сезанн забыл обо всем. Забыл о «Творчестве». Забыл об ироническом отношении к нему в Медане. Забыл презрение романиста, его непонимание, оскорбительную жалость и многое другое, «и то, как эта нахальная служанка сердито косилась на меня, пока я вытирал ноги о соломенную подстилку, прежде чем войти в гостиную». Золя, конечно, не решается прийти к нему. Неважно! Он, Сезанн, пойдет к Золя и по-братски протянет ему руку.
Наспех собрав вещи, Сезанн поспешил в Экс. Но кто-то по дороге остановил его: «Куда так решительно шагает художник? А-а? К Золя? А знает ли господин Сезанн, что сказал вчера Золя, когда его спросили, навестит ли он по старой дружбе художника?» Правда ли это или досужая выдумка, сфабрикованная по чьей-то злобе, но Золя якобы ответил: «Зачем мне видеться с этим неудачником?» Похолодев от этих слов, Сезанн немедля повернул назад в Толоне. Если краски на его полотне так радостны, то это потому, что их порождает боль. Говоря однажды с Гаске об одной из картин Тинторетто, Сезанн сказал своему собеседнику: «Знаете, чтобы передать этот радостный, ликующий розовый, надо было много выстрадать… Поверьте мне».
Как видите, Сезанн хотя и прекратил общение с Золя, по-прежнему считал его своим другом и готов был пойти на примирение (и думаю, извиниться). Но не сложилось. Интересно и то, что у Золя после его смерти нашли много картин Сезанна, которые тот бережно хранил. И вот еще один яркий эпизод (реакция на внезапную смерть Золя), доказывающий, что дружба эта став заочной, не умерла:
«Лавровый венок и возлюбленную бог приберегает для нас к двадцати годам!» – говаривал Золя. Как наивны были они оба! И вдруг именно в этот момент Сезанну сообщают о трагической смерти Золя. В Париже в ночь с 28 на 29 сентября писатель из-за неисправности отопительного устройства умер от удушья. Невзирая на все, что произошло между ними и под конец жизни их разъединило, Сезанн потрясен. Он рыдает: Золя, Золя. Вместе с писателем умерла молодость Сезанна. Запершись у себя в мастерской, художник целый день плачет».
Золя умер тогда, когда и к Сезанну, под конец его жизни, пришел первый успех и признание. Писатель с юности верил в художника, мотивировал его учиться, переезжать в Париж, не сдаваться, и, в результате сам сделал все то, чего ожидал от друга. Золя – это доброе зеркало Сезанна, в котором есть здоровая любовь, признание публики, достаток, открытие нового слова в искусстве, гражданская смелость и влияние на общество. Эта дружба давала повод для еще одного внутреннего противоречия в Сезанне, ведь чем успешнее был его друг, тем ярче это оттеняло неудачи живописца. Радость за друга приходилось разделять с завистью. И каково было узнать между строк романа «Творчество», что этот самый друг больше не верит в тебя! И каково было узнать, что он погиб, когда ты наконец можешь смотреть на него без злобы и зависти, будучи способным наконец предъявить результаты своих творческих поисков!
Еще одна внутренняя драма Сезанна – это его любовь. В тридцатилетнем возрасте он знакомится с Марией-Гортензией Фике в Академии Сюиса, где она подрабатывала моделью. Через три года отношений у пары рождается ребенок. Сына пока еще не супруги назовут также Полем. Опасаясь гнева отца, художник долго скрывает свои отношения, скрывал бы он их и дальше, если бы свои коррективы не внесла случайность. Матери же он открылся довольно рано.
«К довершению бед, в середине марта тяжело заболел маленький Поль. Но и это еще не все! Именно теперь, когда Сезанна терзает беспокойство о малыше, Луи-Огюст, вскрыв письмо к Полю от Виктора Шоке, неожиданно узнает о незаконной связи сына. И угораздило же Шоке упомянуть в письме «мадам Сезанн и маленького Поля». Торжествующий Луи-Огюст разражается бранью, орет, упреки так и сыплются на голову виновного – старик обещает немедленно навести порядок в распутной жизни сына. Сезанн, припертый к стене, вопреки очевидности в отчаянии упрямо отрицает все. Банкир грозится урезать его содержание По мнению Луи-Огюста, Сезанну вполне достаточно и ста франков в месяц. Да, да, сто франков, и ни сантима больше, а то и вовсе ничего! «Он холост, у него нет никаких обязанностей, пусть обходится», – рассуждает Луи-Огюст.
Сезанн в ужасе. Он и так бьется как рыба об лед. Его долг Танги растет. Перед отъездом из Парижа Сезанн подписал торговцу красками долговое обязательство на 2174 франка с лишним. Что будет с ним, если отец выполнит свою угрозу? Его малышу в Марселе нужны лекарства. А что он может сделать? Господи, за что ему взяться, как заработать на жизнь?!
Ни на мгновение не задумывается он над нелепостью своего положения; ведь, в сущности, он по закону уже имеет право на свою долю наследства. Прежде чем уйти от дел, Луи-Огюст отписал свое состояние детям, дабы после его смерти они избежали расходов, связанных с вступлением в права наследования. Разумеется, в глазах Луи-Огюста это все лишь писанина: кто осмелился бы заявить, что он уже больше не хозяин своим богатствам».
Пикантной ситуацию делает еще и то, что на момент обнаружения своего внебрачного внука, Луи-Огюст уже написал завещание, в котором передал все свои накопления детям, Полю и его сестре Розе. Мать Сезанна относилась к Гортензии плохо, но при этом с радостью приняла в семью внука.
«Мать Сезанна не испытывает большой любви к Гортензии. Эта чужая женщина, вторгшаяся в их семью, украла у нее сына. Но, будучи терпимой и помня о том, как начиналась ее супружеская жизнь, мать мирится с создавшимся положением. Она счастлива, что стала бабушкой. Маленького Поля она уже не один раз видела. Какая это радость! Сезанн успокаивается. Снова начинает строить планы».
Теперь, через 17 (!) лет после знакомства, Поль и Мария-Гортензия наконец оформляют законный брак. В этом же году умирает отец Сезанна, а супруги вскоре расходятся. Мария любит Париж и азартные игры, а Поль – тишину и занятия живописью. Их совместную жизнь нельзя назвать счастливой. Поль постоянно метался между семьей и очагами творчества, будь то пригород Экса, Эстак или Париж. Но ладно бы, если бы он просто пропадал, добывая средства. Нет, его творческие поиски не окупались, а подачек отца едва хватало на троих. Сезанн напишет 27 портретов супруги, и по ним виден тот холод и сдержанность, которые царили между ними. Важно отметить и то, что Сезанн все наследство, которое получил от отца, передаст сыну. А ту часть, которую Поль младший затем отдаст матери, Мария проиграет в карты.
Еще одно внутреннее противоречие Сезанна – это его психологическая неуравновешенность. Внешне он был небрежным, таким же небрежным и порой отталкивающим было его поведение.
«Глядя на его тяжелые башмаки, плащ из грубой шерсти, из тех, какие носят извозчики, старую фуражку или пожелтевшую соломенную шляпу, никому в голову не придет, что перед ним сын богатого банкира. Правда, Сезанн относится к своей внешности с полным безразличием, и все же, несмотря на поношенный костюм, он не лишен известной представительности. Высокий, стройный, тонконогий, он ходит быстро, голову держит прямо. Широкая неухоженная борода скрывает пол-лица, но на этом лице ярко горят очень живые, лучистые глаза. Вопреки вечной неудовлетворенности в нем живет уверенность в том, что он доискался истинной сути своего искусства, и это, невзирая ни на что, помогает ему довольно терпеливо переносить материальные затруднения и даже необходимость по скудости средств экономить холст и краски; картины свои он зачастую пишет не на холсте, а на картоне».
Не был Сезанн и ответственным гражданином. Его мало волновали общественные и политические дела. Так, с началом Франко-прусской войны 1870 года он просто уехал в Эстак, чтобы не получить повестки и не отвлекаться от живописи. Нисколько не волновало его (в отличие от Эмиля Золя) нашумевшее «дело Дрейфуса».
«Как в свое время война 1870 года не интересовала Сезанна, так и теперь дело Дрейфуса не занимает его. Находясь под влиянием окружающей его среды благонадежных буржуа, которые примкнули к антидрейфусарам и ведут себя злобно, Сезанн, слушая их рассказы о Золя, ограничивается смешком: «Его попросту околпачили». Иногда Сезанн вырезывает из газет карикатуры антидрейфусара Форена. «Здорово нарисовано!» – восклицает он. Вот и все чувства, какие вызывает «дело» в Сезанне».
Еще одна важная черта: Сезанн не дорожил своими работами, поскольку не считал их достаточно хорошими. Эта неуверенность в себе часто играла с ним злую шутку.
«В 1861 году после трех, вызвавших бурю представлений «Тангейзер» окончательно провалился. Сезанн, естественно, на стороне Вагнера. Он на стороне всего мятежного. Но у него редко бывает время заниматься чем-нибудь, помимо живописи. Избрав моделью своей картины присяжного натурщика мастерской Сюиса, негра по имени Сципион, он создает замечательный кусок живописи. Это произведение прекрасной насыщенности, созданное под влиянием Делакруа, крепко построено. Рад ли Сезанн? Впервые удалось ему сдержать стремительный порыв руки. Но как же он, по правде говоря, равнодушен к собственным работам! В противоположность Золя, который считает, что каждая написанная им страница, хороша ли она или плоха, должна увидеть свет (так он сказал совсем недавно), Сезанн, постоянно неудовлетворенный, не дорожит своими творениями. Бросает их где придется; они для него не больше чем упражнение. Негра Сципиона он с такой же легкостью дарит Моне, с какой отдал Золя многие свои полотна».
С одной стороны, Сезанн стремился быть частью компании импрессионистов, но с другой, из-за своего изменчивого характера, подозрительности, инфантильности нередко становился объектом насмешек. Даже тех, кто был расположен к художнику, он удивлял своими выходками. Он так и не стал «своим» в этом кругу, хотя учился у многих, и многие учились у него. Некоторых художников он просто не любил (хотя те и восхищались им). Например, таким был Поль Гоген, чьи работы Сезанн называл «раскрашенными китайскими картинками». Другие художники сначала восхищали его:
«Из всего, что выставлено в Салоне, Сезанн видит одну лишь «Олимпию». Он восхищается ею еще больше, чем восхищался два года назад «Завтраком на траве». «Олимпия», – считает он, – это новый поворот в развитии живописи, это начало нового Возрождения. Здесь есть живописная правда. Это розовое и белое ведет нас путем, который доселе наше восприятие игнорировало…»
…а затем разочаровывали:
«Сезанн ни в коей мере не способен принимать участие в подобных блестящих беседах. «Это зубоскальство просто злит», – заявляет он коротко и ясно. Особенно раздражает его Мане, ему претят его шутливые выпады, утонченная элегантность и манеры породистого джентльмена, его раздвоенная, изящно подстриженная борода, замшевые перчатки, панталоны броских цветов, короткие пиджаки, его гонор и насмешливая пренебрежительность буржуа. Кстати говоря, Мане, тот самый Мане, на которого Золя смотрит во все глаза, в конечном счете не очень-то самобытен! Фантазии у него ни на грош, в его замыслах всегда чувствуется чье-то влияние. «Сборище скопцов!»
Крайне редко отваживается Сезанн заглянуть к Гербуа. Когда же ему случается зайти туда, он, разыгрывая неотесанного деревенщину, ведет себя подчеркнуто неприлично. Еще с порога распахивает куртку, без стеснения подтягивает брюки, поправляет свой широкий красный кушак. Со всеми присутствующими он обменивается рукопожатием. Но перед Мане снимает головной убор и, чуть гундося, говорит: «Вам, господин Мане, я руки не подаю, я уже неделю не умывался».
А вот красноречивый эпизод, когда Сезанн был в гостях у Клода Моне:
«После обеда, когда гости прогуливались по саду, Сезанн посреди аллеи упал перед Роденом на колени, чтобы еще раз поблагодарить скульптора за то, что тот пожал ему руку. Несколько позже Моне, радуясь тому, что доставил Сезанну такое удовольствие, задумал устроить новую встречу. Он пригласил на дружеский обед Ренуара, Сислея и еще нескольких друзей; все они собрались, чтобы чествовать экского художника. К моменту его появления гости уже сидели за столом. Едва Сезанн занял свое место, как Моне, предвкушая удовольствие, которое он сейчас доставит своему старому другу, начал заверять Сезанна в любви к нему всех присутствующих, в их уважении и глубоком восхищении его живописью. Катастрофа! На этот раз настроение у Сезанна самое мрачное. С первых же слов Моне Сезанн опустил голову и заплакал. Когда Моне закончил речь, Сезанн посмотрел на него печальным полным укоризны взглядом. «И вы, Моне, – прерывающимся голосом воскликнул Сезанн, – вы тоже издеваетесь надо мной!» Затем вскочил из-за стола и, не слушая возражений друзей, огорченных столь неожиданной реакцией, убежал с перекошенным от волнения лицом. Спустя некоторое время Моне, вот уже несколько дней не видавший Сезанна, забеспокоился. Выяснилось, что Сезанн внезапно покинул Живерни и даже не простился с Моне, а в гостинице оставил много полотен, над которыми еще собирался работать».
И вы думаете, что Моне разлюбил Сезанна? Конечно, нет!
«В апреле по настоянию Моне была организована продажа картин, сбор с которой пошел в пользу детей Сислея, умершего в бедности в начале 1899 года. Сезанновское полотно оценено в 2300 франков. В мае на аукционе после смерти графа Армана Дориа цена картины «Тающий снег в лесу Фонтенбло» достигает – трудно поверить – 6750 франков. Публика ошеломлена. Раздаются возбужденные выкрики, обвинения в мошенничестве, люди требуют оглашения фамилии покупателя. Тогда в аукционном зале подымается какой-то бородатый полный человек. «Покупатель – я, Клод Моне», – бросает он взбудораженной толпе».
А вот, что другие художники думали о Сезанне в 1874 году, когда проходила первая выставка импрессионистов:
«Мане, вождь группы, признавая лишь официальный путь в Салон, решительно отказывается экспонироваться на этой выставке. «Никогда я не уроню себя, повесив свои картины рядом с картинами г-на Сезанна!» – говорит он, исчерпав все доводы. Сезанн для него всего лишь «каменщик, работающий своей лопаткой». Впрочем, не большую мягкость проявляет Мане и в отношении Ренуара, которого он называет «добрым малым, затесавшимся в живопись». По правде говоря, не так легко было Писсарро добиться, чтобы Сезанна допустили к участию в выставке, ибо одни собратья считали, что у него чересчур смелый талант, другие – что он недостаточно талантлив. В действительности же некоторые члены группы, в частности Дега, опасались, как бы публику не покоробило от сезанновских работ».
При этом Сезанн успел поработать вместе с многими. В Понтуазе в начале 1870-х он работает с Писсарро, в Овере сходится с доктором Гаше, в 1883 году работает с Адольфом Монтичелли в Эксе, и в этом же году его посещают Моне и Ренуар, в 1885 году он едет с Ренуаром в Ла-Рош-Гюйон, в начале 1900-х делится своими наблюдениями с Эмилем Бернаром…
И тут будет уместно вставить картину Мориса Дени «Поклонение Сезанну» 1900 года, подчеркивающую, как изменилось отношения критиков к работам Сезанна к началу ХХ века.
Забавно, что изображенный натюрморт Сезанна принадлежал ненавистному ему Полю Гогену, чья работа видна на заднем плане (слева).
Анри Перрюшо хорошо описывает те эпизоды, когда Сезанн встречает тех, кто заинтересован его работами и уж тем более, восхищен ими. Художнику повезло понравиться ряду покровителей, благодаря которым сохранились его работы, а он сам обрел должную славу. Первым таким покровителем был конечно же Эмиль Золя. А первым, кто занял его место после разрыва отношений двух друзей, стал доктор Гаше из Овера, тот самый, которой был другом Винсента Ван Гога и также одним из немногих, разделял интерес к его творчеству.
«Сезанн осенью переехал в Овер. Он поселился поблизости от Гаше, с которым сошелся как нельзя лучше. Доктор Гаше был по натуре человек порывистый, но Писсарро откровенно предупредил его, что если он намерен поддерживать добрые отношения с Сезанном, то должен щадить его, избегать споров, воздерживаться от определенных слов, стараться не навязывать ему своего общества, а главное, не давать ни малейшего повода заподозрить, что его хотят «закрючить», а также, памятуя о его боязни прикосновения, не только никогда не дотрагиваться до него, но быть всегда начеку, чтобы как-нибудь нечаянно не задеть его; и доктор Гаше старается в точности следовать этим советам. Восторг, какой Гаше уверенно выражает по поводу сезанновских этюдов, вселяет в художника доверие. Он смягчается. Впервые в жизни Сезанн очутился в кругу, где его работы вызывают горячий интерес».
Третьим покровителем Сезанна стал французский коллекционер, меценат, пропагандист импрессионизма Виктор Шоке. Он первым начинает собирать картины художника.
«Шоке не терпелось лично познакомиться с Сезанном. Покаявшись в обмане, Шоке попросил Ренуара пригласить автора «Купальщиц» на улицу Риволи. Так встретились два страстно увлеченных человека. «Ренуар говорил мне, что вы любите Делакруа», – заметил Сезанн, едва переступив порог квартиры. «Я боготворю Делакруа, – ответил Шоке. – Посмотрим вместе все, что есть у меня из его работ». И вот коллекционер и художник рассматривают развешанные на стенах полотна, извлекают из разных ящиков и коробок акварели и рисунки. Теперь произведения Делакруа разбросаны повсюду: на стульях, на обитых розовым шелком креслах эпохи Людовика XVI и даже на устланном коврами полу. Шоке и Сезанн, стоя на коленях, смотрят, восхищаются, вскрикивают. И вдруг, потрясенные, не справившись с волнением, плачут. Так завязалась большая дружба.
«Моральную поддержку» – вот что отныне Сезанн находит у Шоке. Он на лету схватывает все замыслы художника. Для него Сезанн – великий мастер современности. Если в присутствии Шоке заговаривают о живописи, он торопится вставить в беседу два слова, выражающих всю его страсть: «А Сезанн?» Сезанн становится «его художником». Часто он вместе с Ренуаром обедает у Шоке. Два новых друга поддерживают постоянные отношения, вдохновляемые благоговейным восторгом перед творениями Делакруа. Шоке к тому же так скромен, так учтив и предупредителен, что рядом с ним Сезанн забывает о своей боязни «закрючивания». Без слов ясно, что он напишет портрет Шоке. Не под его ли влиянием художник создает «Апофеоз Делакруа»? Во всяком случае, Шоке на этом полотне изображен рядом с Писсарро, Моне и самим Сезанном».
Важное место в жизни Сезанна заняла семья поэта Иоахима Гаске, с которой художник много общался, в том числе о живописи.
Наконец, вот тот покровитель, благодаря которому к Сезанну пришло истинное признание. 1895 год - первая успешная выставка работ Сезанна, которую организовал на свой страх и риск торговец картинами Амбруаз Воллар. Сезанну на тот момент уже почти шестьдесят лет!
«С первых же дней открытия выставки друзья Сезанна заполняют лавку. Экспонируемые полотна охватывают все периоды творческой жизни художника и действительно дают исчерпывающее и полное представление о значительности его творческого пути. Даже у тех, кто знал лучшие работы Сезанна, кто имел возможность долгие годы следить за его поисками, выставка вызывает неподдельное удивление. <…> Усердие папаши Танги, восторг молодых последователей Сезанна, которые, сами чувствуя потребность идти дальше, опирались на его творения, искали в них указаний и примера, а также медленная и безвестная работа, совершавшаяся на улице Клозель, подготовили это неожиданное откровение 1895 года. Все, что было смутным и разрозненным, наконец, выкристаллизовалось. 16 ноября Жеффруа в «Ле Журналь» подводит итоги выставки. Он пишет: «Сезанн – великий правдолюб, страстный и непосредственный, суровый и исключительно тонкий в передаче оттенков, безусловно, попадет в Лувр; на этой выставке есть немало полотен, достойных музеев будущего».
Теперь у Сезанна дела идут в гору, только вот подводит здоровье, развился диабет и его осложнения, дает знать о себе возраст. Его картины фигурируют на выставке «Столетие французской живописи», его пейзаж приобретает Национальная галерея в Берлине, он выставляется в Салоне независимых в Брюсселе, а в Осеннем салоне 1904 года его живописи посвящен целый зал…
Пришло время поговорить о творческой манере художника. Сезанна относят к постимпрессионистам, но как он соотносится с остальными импрессионистами?
«…ученик Писсарро поистине художник-импрессионист. Однако в силу природной склонности, а может быть, сказывается и привычка к требующей порядка и точности латыни, Сезанну трудно удовлетвориться простой передачей «впечатлений»; у него врожденная потребность упорядочивать свое полотно, придавать ему стройность, ритм, единство, постигать его разумом. Импрессионизм, безусловно, научил Сезанна всему или по крайней мере существенно важному, а главное, преподал ему ту истину, что в живописи цвет имеет решающее значение, но есть в импрессионизме какая-то тенденция к поверхностным впечатлениям, которая мешает художнику и которую он более или менее сознательно старается устранить».
Эту «упорядоченность и четкость» хорошо описал историк искусства и художественный критик Н. Н. Пунин: «Потяните за ветку сосны в картине Шишкина, — и за ней полезет ствол. Потяните за ветку сосны Сезанна, — и за ней полезет соседний кусок неба».
Одно из художественных открытий Сезанна заключается в передаче перспективы цветом. Это хорошо видно в картине «Мост Манси» (1871)
Что касается жанров и сюжетов, то Сезанн отдавал предпочтение пейзажам (в основном окрестности Экса), портретам (в основном близкие, родственники, друзья художника и люди из мира искусства) и натюрмортам (на которых почти всегда можно увидеть яблоки).
Вот что пишет об этом М. Богемская:
«Сезанн не исключал сюжетов, как Мане, он не любил мимолетного, как импрессионисты, не пытался сделать живопись средством выражения своих душевных волнений, как Ван Гог, не вступал на путь символизма и декоративной стилизации, как Гоген. Он хотел быть смиренным тружеником, воссоздающим в своей живописи божественную картину мироздания».
Вот еще несколько слов о цвете в работах Сезанна из книги Перрюшо:
«Наблюдая предметы, Сезанн приходит к выводу, что симметрия, которую мы вносим в их изображение, не более чем обман. В действительности же, если подробно и внимательно изучать форму, замечаешь, что та сторона предмета, которая освещена сбоку, как бы разбухает, увеличивается, обогащенная тысячью оттенков, в то время как тень сокращает, уменьшает, словно гасит темную сторону. То же самое происходит, когда дело касается вертикальности и устойчивости предметов. Они не кажутся такими нашему взгляду. Их выпрямляет наш разум; симметрия и вертикальность всего лишь условность, привычка ума. Доводя до крайности верность своему видению, повинуясь страстному желанию писать именно то, что он видит, стремясь точнее выразить «свое маленькое ощущение», Сезанн спрашивает себя, не отказаться ли ему от того произвола, который считается общепринятой истиной, но для него эта истина ничто».
А напоследок совет от Сезанна, раскрывающий его творческий метод:
«Один из посетителей, Франсис Журден, спросил Сезанна, какой род этюдов он посоветовал бы начинающему художнику. «Пусть пишет трубу своей печки», – ответил Сезанн и объяснил, что, с его точки зрения, самое главное – игра света на предмете и способ передать эту игру на полотне».
Смерть Сезанна в октябре 1906 года внезапна и быстротечна. Она – результат подорванного здоровья и пережитых неудач. Его жизнь была полна противоречий и удивительных параллелей. Он также, как и отец жил в несчастливом браке. Сын Поля Сезанна повторил внебрачную судьбу своего отца. Как Луи-Огюст пропадал в офисе, не уделяя должного внимания супруге и детям, так и Поль пропадал за мольбертом, все больше отдаляясь от семьи. Эмиль Золя, лучший друг художника, прожил ту жизнь, которую пророчил себе Сезанн. Пытаясь выбраться из своего творческого одиночества, он неизменно в силу своего характера в него возвращался. И его уход из жизни также был наполнен одиночеством и противоречиями. На смертном ложе он звал директора экского музея, который так и не принял ни одной его работы, он звал сына, который из-за стечения обстоятельств не успел доехать к еще живому отцу, и единственную любовь, у которой были «более важные дела»…
«22 октября госпожа Бремон телеграфирует в Париж: «Немедленно приезжайте оба, отец очень плох». Сезанн в постели то жалуется, то снова впадает в забытье, то безостановочно твердит имя сына: «Поль! Поль!» И смотрит на дверь, вот-вот она откроется, и войдет Поль. «Сынок, ты гениальный человек!» Но дверь не открывается.
Телеграмму госпожи Бремон Гортензия, конечно, получила, но поторопилась скрыть ее от сына. У нее примерка платьев, и она не может выехать.
Взгляд Сезанна прикован к двери. Он ждет сына, свое «солнышко». Но дверь не открывается. Мария ненадолго ушла. С Сезанном осталась лишь госпожа Бремон. Почему она его больше не слышит? Ей кажется, что он не шевелится. Она подходит ближе. Сезанн недвижим, его мертвые глаза устремлены на закрытую дверь».
Тут я хочу привести два эпизода, красноречиво говорящие о том, насколько не ценились работы Сезанна практически на всем протяжении его творческого пути. Первый, про продажу коллекции картин торговца красками папаши Танги и про цены на них:
«Состоялась продажа с аукциона коллекции картин Танги. Следуя совету покойного мужа, вдова Танги решила выручить деньги за оставшиеся после его смерти полотна! Увы! Хотя продажу организовал писатель Октав Мирбо, она не принесла существенных результатов. Единственная значительная сумма в 3 тысячи франков была выручена за одно из полотен Моне. Шесть картин Сезанна дали в общем ничтожные деньги – 902 франка. Причем цена на каждое из полотен составляла от 95 до 215 франков. Но многие полотна были тоже оценены не выше, чем полотна Сезанна. Если за несколько картин Писсарро дали более 400 франков, то шесть работ Гогена продали в среднем по 100 франков каждую. Цена на полотна Гийеме колебалась между 80 и 160 франками, Сёра оценили в 50 франков, и, наконец, 30 франков уплатили за Ван Гога! В общем, распродажа принесла 14 621 франк, что все же составило довольно приличную сумму, особенно для таких бедных людей, какими всю жизнь были супруги Танги. <…> Чтобы лучше представить себе эти цены, следовало бы сравнить их с ценами, которые существовали в то время на полотна художников-академистов. В 1876 году полотно Кабанеля было продано за 56 500 франков; «Заклинатель змей» Жерома нашел покупателя, уплатившего за это полотно в 1888 году 95 500 франков; в 1886 году за картину Бугро было уплачено 100 450 франков, наконец, в 1887 году за картину Мейссонье «Фридланд» заплатили 336 тысяч франков».
Второй характерный эпизод рассказывает про покупку картин Сезанна Амбруазом Волларом в Эксе:
«Спутник Воллара повел переговоры с обитавшей в доме супружеской четой. Но не так просто договориться с этими людьми. На торговца бросают полные подозрительности взгляды. Наконец супруги решились, и за несколько картин Сезанна, давно валявшихся на площадке лестниц, спросили тысячу франков. Воллар, не торгуясь, протянул деньги. Владельцы картин рассматривают ассигнацию с одной, с другой стороны. Все хорошо, но люди хотят проверить ассигнацию в банке. Проделав это, они разрешают Воллару унести сезанновские полотна. Едва торговец перешагнул через порог, как его окликнули. Что случилось? «Эй! Художник, – кричат ему из окна, – вы тут одну штуку забыли!» И ему швыряют пейзаж Сезанна».
В конце немного о наследии художника и его влиянии на искусство:
«Сезанн оставил 800 с лишним полотен, около 350 акварелей и такое же количество рисунков. В каталоге работ Сезанна, составленном Лионелло Вентури, автор относит около 130 полотен к началу деятельности художника (до 1871), 160 – к так называемому импрессионистскому периоду (1872–1877), 260 – к так называемому периоду конструктивному (1878–1887), 260 – к периоду, называемому синтетическим (1888–1906).
Враждебность, какую вызывали творения Сезанна, рассеивалась медленно. Зато влияние этих творений проникло глубоко и распространилось быстро. Оно было столь же продолжительным, сколь и широким. И вовсе не будет преувеличением сказать, что это влияние вскормило большую часть художественных течений нашего времени. Фовисты, как и кубисты, объявили себя приверженцами мэтра из Экса. От Жоржа Брака до Анри Матисса, от Мориса де Вламинка до Пабло Пикассо, от Модильяни до Альбера Марке, Андре Дерена, Андре Лота и Робера Делоне, сколько художников находилось под влиянием Сезанна!»
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Серия «Искусство и судьба» от издательства «Радуга» — это пример отличного издания книг, позволяющего иметь в одном томе и биографию художника, и искусствоведческий разбор его творчества, и альбом репродукций. Общее впечатление портит только то, что, будучи изданы в разные годы в не самое простое для издательского дела время, тома серии имеют разное оформление и формат.
Формат стандартный (145x200 мм), твердый переплет, суперобложка, 351 страница, вклейка с цветными репродукциями, черно-белые иллюстрации внутри текста.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; подробное оглавление; хорошо выделенные заголовки; подробные списки иллюстраций в тексте и на вклейке; вклейка с цветными репродукциями; черно-белые иллюстрации внутри текста; послесловие М. Богемской; основные даты жизни художника.
Недостатки издания: желтеющая бумага, отсутствие репродукций некоторых значимых работ.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Я открыл для себя еще одного художника с увлекательной и непростой судьбой. Биография Поля Сезанна позволяет не столько взглянуть на культуру Франции конца XIX века, сколько на внутренний мир художника и мучительные поиски своего пути творческой натуры, завязшей в паутине противоречий.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Всем, кто интересуется живописью XIX века в целом, и творчеством Поля Сезанна в частности.
ТЕГИ: Нон-фикшн, история, биография, художник, искусство, картина, живопись, Сезанн, Франция, постимпрессионизм.
ВИДЕО В ТЕМУ: Лекция Алексея Петухова о творчестве Поля Сезанна под названием «Поль Сезанн. «От первой выставки импрессионизма до «отшельника из Экса» позволит лучше познакомиться с работами художника и понять особенности стиля «отца современного искусства».
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":