Анри Перрюшо «Жизнь Гогена» - рецензия П. Можейко (часть 1 из 2)
«Есть только один истинный рай - потерянный рай». (Андре Моруа)
НАЗВАНИЕ: Жизнь Гогена
АВТОР: Анри Перрюшо
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: La vie de Gauguin
ISBN: 5-05-002302-5
ГОД ИЗДАНИЯ: 1991
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Радуга»
СЕРИЯ: «Искусство и судьба»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Сентябрь 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 1 из 2):Можно долго спорить о том, возможно ли рассматривать произведения в отрыве от судьбы их создателя, но поступить так с тем, чья неординарная судьба и гениальное творчество проросли друг в друга, как в случае Поля Гогена, просто невозможно. Одна лишь Франция во второй половине XIX века подарила миру огромное количество выдающихся художников, ярко творивших и рано сгоревших. Каждый из них представляет собой определенный тип творца. Французский историк и писатель Анри Перрюшо (1917-1967), прослывший «мастером беллетризованной биографии», объединил их перемежающиеся жизненные пути в цикл увлекательных биографических произведений под названием «Искусство и судьба». В его книгах мы видим трогательного в своем одиночестве и безумстве Винсента Ван Гога, пытающегося перевести живопись на язык физики Жоржа Сёра, очаровательного в своем несовершенстве летописца бордельного и разгульного Парижа Анри Тулуз-Лотрека и, наконец, упорного в вере в свой талант и искусство, способного ради него на любые жертвы, темпераментного Поля Гогена.
Как и все остальные книги цикла «Искусство и судьба», книга «Жизнь Гогена» совмещает в себе глубокую проработку документов и воспоминаний, работу с архивами. В то же время писатель, добавляя элементы беллетристики, создает связную драматическую историю, делая историко-искусствоведческую документальную прозу похожей на художественный роман. В случае Поля Гогена – роман по-настоящему приключенческий. Через диалоги, тонко подмеченные детали, описание мест и событий, цитаты из прессы того времени, Перрюшо рисует достоверные портреты как главных, так и второстепенных лиц, а в сумме это все дает пусть и неполный, но достаточно объемный образ места и героя в нем. Правда, следует отметить, что едва успевая за перемещениями художника по всему земному шару, Анри Перрюшо на этот раз уделяет меньше внимания соотношению этапов биографии и конкретных работ, созданных в это время. Книга получилась действительно больше про ЖИЗНЬ Гогена, нежели про его творчество. Писатель в первую очередь исследует то, что сформировало творческий метод героя, те ключевые повороты в его судьбе, которые повлияли на стиль и замысел. Перрюшо убедительно доказывает, что даже самый замкнутый в себе гений не отделим от своего окружения и не способен избежать его влияния. К сожалению, в издание не попали репродукции многих широко известных работ художника. Тем не менее, это не значит, что узнав больше о жизненном пути Поля Гогена и тех трудных выборах, которые он неоднократно совершал мы ближе познакомимся с творчеством художника или станем лучше в нем разбираться. Давайте же подробнее рассмотрим повороты этой удивительной судьбы.
Самое интересное в характере Поля Гогена то, что сочетая в себе одновременно самовлюблённость, высокомерие, вспыльчивость, агрессивность, инфантильность и раздражительность, он, благодаря своей страсти к искусству, необычайному трудолюбию, упорству и вере в свой талант, смог убедить всех в том, что он действительно оригинальный, талантливый, и даже гениальный художник.
За свою жизнь он был моряком, кочегаром, копателем, маклером, расклейщиком афиш, журналистом, правозащитником… но в первую очередь скульптором и художником. Он постоянно убегал прочь, от того мира, который принято называть цивилизованным, в поисках потерянного рая детства, но при этом отчаянно искал его признания. Прав был Писсаро, когда писал следующие строки:
«Нам приходится бороться с гениями, на редкость честолюбивыми, которые хотят одного — подавить все, что попадается им на пути, — писал шестидесятилетний художник сыну Люсьену. — Это отвратительно. Если бы ты только знал, как пошло и при этом как ловко действовал Гоген, чтобы заставить выбрать себя (именно выбрать) гением! Не оставалось ничего иного, как помочь ему в его восхождении. Всякий другой на его месте усовестился бы и отступился!»
Поль Гоген родился в семье журналиста в Париже 1848 года во время антимонархического переворота. По линии матери Алины он принадлежал к богатой креольской семье, а его бабушка была известной активисткой.
«Люди скромного достатка, Гогены почти все были садоводами; некоторые — таких было меньше — занялись коммерцией, как, например, отец Кловиса, Гийом, который держал бакалейную лавочку в Круа-Сен-Марсо, или как младший брат Кловиса, Изидор (Зизи), который стал ювелиром. Родня Кловиса, как дальняя, так и близкая, жила скромно и, что называется, «без всяких историй». Этого нельзя было сказать о родне его жены Алины, урожденной Шазаль. Умершая за четыре года до рождения внука, мать Алины была не кто иная, как знаменитая Флора Тристан — та самая пропагандистка-революционерка, чью память свято чтили рабочие в 1848 году и чье испанское происхождение в какой-то мере несомненно объясняет пылкость ее натуры. Отец Алины был все еще жив: он содержался в Главной тюрьме в Гайоне (департамент Эр), отбывая там двадцатилетний срок каторжных работ за покушение на убийство».
Уже через год Гогены, опасаясь преследования, уезжают к родственникам в Перу. В пути от сердечного приступа умирает отец Гогена Кловис. В Лиме Поль с матерью и сестрой живут у дальнего родственника-миллионера. Все детство будущий художник окружен роскошью, теплом и обилием тропических цветов. Это тот рай, который ему вскоре суждено потерять.
«Пятнадцать месяцев спустя после приезда Алины, в марте 1851 года, Эченике достиг высшей власти — он сменил генерала Кастилья на посту президента республики. Огромный роскошный дом, населенный множеством слуг, где давались великолепные приемы, и бывали самые знатные деятели перуанского государства, — такова обстановка, в которой малыш Поль прожил до шести с половиной лет. Не будь Луи-Наполеона Бонапарта, он, как всякий маленький француз скромного происхождения, вырос бы под небом сорок девятой параллели Северного полушария. А вырос он в совершенно иной обстановке — как маленький перуанец, окруженный царственной роскошью, в экзотическом, жарком, многокрасочном мире двенадцатой параллели Южного полушария. До шести с половиной лет говорил он не по-французски, а по-испански. И деревья, с которыми он познакомился впервые, были не дуб или тополь, а пальма, магнолия и палисандровое дерево. Животными, привлекавшими его младенческие взгляды, были ламы с длинными «лебедиными шеями», стада которых наводняли рынки Лимы, южноамериканские ястребы с красными лапами и голубоватой шеей, которые опускались на крыши, построенные в виде террас. Он не знал, что такое дождь, потому что в Лиме практически дождей не бывает, зато он привык к подземным толчкам, потому что в Перу почти каждый месяц случались землетрясения. И мужчины и женщины с цветной кожей были для него не диковинкой и редкостью, а тем, что повседневно его окружало».
Получив наследство от дяди, Гогены возвращаются во Францию и селятся в Орлеане. Огромный контраст между двумя странами удручающе действует на семилетнего Поля. Именно тогда зарождается его вечное стремление вернуться в тепло тропиков.
«На фоне серого уныния орлеанских дней, скудной жизни, нескончаемой тоскливой зимы, в золотистой жаркой дымке выступала Лима. Память вычленяла образы прошлого. На улице, вдоль которой тянется сточный канал, краснолапые ястребы, спустившиеся с террасы на крыше, заглатывают отбросы. Маленькая черная служанка несет коврик для коленопреклонения в церкви. Рядом с молодой, хорошенькой Алиной старый-престарый дон Пио. Воспоминания и мечты преображают, приукрашивают, поэтизируют утраченный мир, исчезнувшую Атлантиду. Дону Пио к моменту его смерти исполнилось будто бы сто тринадцать лет! Эченике был якобы его сыном, рожденным от второго брака, в который дон Пио вступил на восьмидесятом году! Сказочный мир. Алина привезла во Францию перуанские фигурки из местного серебра, примитивные керамические изделия — глиняную утварь, которую талант индейцев украсил антропоморфическим орнаментом. Одушевленные таинственной жизнью, варварские образы оживают в потемках — это магические заступники. Поль вырезает ножом рукоятки кинжалов, украшая их резьбой, — «уйма детских мечтаний, непонятных для взрослых». «Согласно легенде Инка явился прямо с солнца — я туда и возвращусь».
Постепенно все ярче проявляется надломленность в характере Поля.
«Алину тревожило будущее сына. И не только потому, что отметки Поля не давали повода для радужных надежд, но и из-за его характера и поведения. Щуплый, казавшийся года на два моложе своих лет и странно сочетавший в себе хрупкость с напором энергии, Поль замыкался в себе и ничем не проявлял своих чувств. Он не допускал излияний даже в отношениях с матерью, которая приходила в отчаяние из-за этой внешней бесчувственности. «Чтобы выговорить «я тебя люблю», мне надо было бы обломать себе все зубы». Мальчик был хмурый, обидчивый, рассеянный, часто о чем-то мечтал. Знакомые Алины его недолюбливали. Расположенных к нему людей было так мало, что останься он без матери, он оказался бы очень одиноким. Когда Алина спросила сына, кем бы он хотел стать, с губ Поля внезапно сорвался ответ: «Моряком». Глядя на громадные синие пространства на географическом атласе, он видел струящийся над ними свет тропиков. Само собой, Поль ни минуты не помышлял о ремесле матроса. Для него стать моряком означало уехать, а уехать — это зажить полной жизнью, отправиться за пределы времени и пространства, на поиски рая детских лет».
Первая профессия будущего художника – моряк. Это позволило ему еще в юности увидеть разнообразие мира.
«После двух плаваний на «Лузитано» в Рио-де-Жанейро Поль получил повышение. Из ученика лоцмана он стал вторым лейтенантом (это означало уже не двадцать, а пятьдесят франков жалованья) на «Чили» — трехмачтовом судне водоизмещением тысяча двести семьдесят семь тонн. В конце октября 1866 года судно отправилось из Гавра в кругосветное плавание, рассчитанное больше чем на год. Направившись сначала в Кардиф, «Чили» двинулось по пути, уже знакомому Полю, в Южную Америку, потом к Патагонии и Магелланову проливу — к холодной и неприветливой оконечности континента, где спал последним сном Кловис Гоген».
Военная служба очевидным образом также была связана с морем.
«26 февраля 1868 года вчерашний второй лейтенант стал матросом третьей статьи (матрикулярный список 1714), прибыл в Шербур и вскоре был зачислен кочегаром на корвет «Жером-Наполеон» мощностью 450 лошадиных сил. Только что построенный корвет был переделан в императорскую яхту и отдан в распоряжение принца Наполеона, чаще называемого Жеромом. Корвет «Жером-Наполеон» все время находился в плавании — из Ла-Манша шел в Атлантику, а оттуда в Средиземное море. В течение многих месяцев Гоген жил общей жизнью со ста пятидесятью членами экипажа — разнообразие в нее вносили лишь стоянки в порту. Это были то Лориан, то Генуя, то Лиссабон, то Кале, то Гибралтар».
После завершения военной службы судьба преподнесла Полю сюрприз. Ненароком он становится успешным биржевым маклером.
«Гоген никак не был подготовлен к тому, чтобы стать биржевым посредником. Но эта профессия не требовала специальных познаний. Посредники получали распоряжения о купле и продаже от биржевых спекулянтов, собиравшихся в кафе неподалеку от биржи или на бульварах и обсуждавших там свои дела, и заносили их в записные книжки. Многие молодые люди из приличных семей, аристократы и буржуа, нашли в этой профессии удобный способ зарабатывать на жизнь или округлить свое состояние. Гоген прекрасно справлялся с доверенным ему делом. Если бы не его медленная, тяжеловатая, чуть враскачку походка, какой обычно ходят моряки, трудно было бы узнать бывшего матроса в этом молодом, элегантно одетом человеке, в цилиндре, который старательно заполнял свою книжицу, под диктовку клиентов кафе «Тортони» или в «Английском кафе». Однако его первые шаги ознаменовались маленьким происшествием. В ту пору служащие биржевых маклеров имели обыкновение разыгрывать новичков. Когда Гоген в первый раз вошел в огромный зал биржи, его коллеги дважды сбили с него цилиндр. Заметив, что над ним потешаются, Гоген бросился к группе зубоскалов, схватил одного из них за горло — кисти у Гогена были узкие, но пальцы длинные — и стал душить. У него с большим трудом вырвали его «жертву». На бирже Гоген не завел себе друзей. В кругу биржевиков, как за десять лет до того в семинарии и позже во флоте, он держался особняком».
Несмотря на то, что Гоген был довольно-таки нелюдим, его напористость позволила ему хорошо зарабатывать. При этом он не был склонен к азартным играм и не был транжирой.
«Он не искал развлечений — разве что изредка по субботам посещал балы. Он предпочитал сидеть дома с книгой. Среди его любимых авторов были Эдгар По, Барбе д’Оревильи, Бальзак, Шекспир. Он читал не слишком много книг, но постоянно возвращался к тем, которые ему нравились, как, например, «Философские этюды» («Серафита» и «Поиски абсолюта») Бальзака».
Но даже самому настоящему домоседу не избежать влюбленности.
«Время от времени Гоген обедал в семейном пансионе, который открыла жена скульптора, мадам Обе. В конце 1872 года он познакомился там с двумя молодыми датчанками, приехавшими в Париж. Одна из них, гувернантка Метте-София Гад, сопровождала другую — наследницу богатого копенгагенского промышленника Марию Хеегорд. Внимание нашего биржевика привлекла не дочь промышленника, а гувернантка. Смеющееся лицо Метте-Софии, ее густые светлые волосы, пышные округлые формы, решительный вид, откровенная, без робости манера говорить и расспрашивать покорили его с первого взгляда. За первыми встречами последовали другие. Метте, захватив с собой Марию Хеегорд, без смущения приходила в маленькие ресторанчики неподалеку от биржи, где имел обыкновение завтракать Гоген. Молодым людям (Гогену исполнилось двадцать четыре, Метте — двадцать два) было о чем поговорить. <…> Природа словно ошиблась, создавая Метте-Софию Гад. В этой рослой, пышногрудой девушке было больше мужского, чем женского. Кстати, она охотно надевала мужскую одежду, а если ей предлагали сигару — не отказывалась от нее».
Так появилась пара, в которой каждый потом много лет подряд будет мучить другого.
В это же время у Гогена появляется, пожалуй, самый преданный друг.
«Как ошибались коллеги Гогена, когда в его неразговорчивости, в отчужденном выражении лица и глаз с тяжелыми веками, в складке рта, казавшейся иронической, видели ограниченность и самодовольство! Если бы они знали, как мало значения придавал он социальной иерархии! Настолько мало, что в маклерской конторе свел дружбу с одним из самых скромных чиновников, получавшим двести франков в месяц. Приземистый, коротконогий, большеголовый и бородатый; высокий лоб, глаза слегка навыкате, плавные жесты, речь бойкая, взгляд веселый — таков был этот экспансивный и добродушный чиновник. Он родился в 1851 году (то есть на три с половиной года позже Гогена) в департаменте Верхняя Сона во Френ-Сен-Мамес от эльзасца и уроженки Франш-Конте. Имя его было Клод-Эмиль Шуффенекер. Но обычно его называли просто Шуфф. Воспитанный дядей и теткой, он вначале работал вместе с ними на их маленькой шоколадной фабрике, неподалеку от Парижского рынка, потом поступил на службу в Министерство финансов и, наконец, попал к Бертену. Хотя в отличие от Гогена Шуфф был бережлив и благоразумен, финансовые проблемы его совершенно не интересовали. И наверное, сослуживцы Гогена были бы искренно удивлены, доведись им слышать, о чем говорят между собой ликвидатор и Шуфф. Они рассуждали только о рисунке и живописи».
Работа на бирже обеспечивает семью Гогена хорошим доходом. Метте привыкает к такому уровню достатка. Один за другим появляются на свет пять детей (четыре сына и любимица-дочка). В это время друг матери Гогена Гюстав Ароза знакомит его с Камилем Писсарро. В Поле просыпается любовь к искусству. Он начинает коллекционировать картины, и даже делает первые шаги в рисовании. Он берет уроки у Писсаро, и всю жизнь будет благодарен «мэтру» за эти уроки.
«Писсарро был учеником Коро, потом его увлек Курбе и, наконец, Мане. Он входил в ту самую «банду Мане», которая сложилась после скандала с «Олимпией» в 1865 году и собиралась в кафе «Гербуа», на бульваре Батиньоль. Это кафе стало колыбелью импрессионизма. Писсарро ближе познакомил Гогена с живописью художников-новаторов, которые решительно отказались от приемов академической школы и которых пресса поливала грязью, — это были Клод Моне, Эдгар Дега, Огюст Ренуар, Альфред Сислей, Поль Сезанн, Берта Моризо… Писсарро учил биржевика тому, чему до него учил уже других художников. Убежденный сторонник «светлой» палитры, он повторял Гогену, как прежде Сезанну, в жизни которого сыграл огромную роль, что писать надо только «тремя основными цветами и их непосредственными производными». И Гоген без колебаний пошел на выучку к Писсарро. Он приглашал Писсарро к себе, расспрашивал его, показывал ему свои наброски, прислушивался к его замечаниям и советам».
«Обнаженная» - первая важная работа Гогена. Уже здесь проявляется его отличие от других импрессионистов.
«Позировала ему служанка Жюстина. В этой обнаженной Гоген как нельзя более полно выразил то, что отличало его от импрессионистов. В самом деле, трудно найти что либо общее между этой женщиной, сидящей на краю дивана и склонившей безрадостное лицо над тканью, которую она штопает, и обнаженными женщинами Ренуара, с их цветущей и сверкающей плотью! Кисть Ренуара ласкает поверхность кожи. Под кистью Гогена сквозь формы тела проступает душа. Ренуар и другие импрессионисты пишут зримое, Гоген, сознательно или нет, пытается писать то, что находится за пределами зримого, то, что это зримое в какой-то мере отражает. Эта обнаженная настолько выделялась на фоне других произведений самого Гогена и его товарищей, что на 6-й Выставке импрессионистов в апреле 1881 года в доме номер 35 по бульвару Капуцинок, где висела эта картина, она надолго приковала к себе внимание писателя-натуралиста Гюисманса.
«В прошлом году, — писал Гюисманс, — господин Гоген выставил… серию пейзажей — этакий разжиженный, неокрепший Писсарро. В этом году г-н Гоген представил произведение воистину самостоятельное, полотно, которое свидетельствует о неоспоримом темпераменте современного художника. Картина называется «Этюд обнаженной натуры…». Осмелюсь утверждать, что ни у одного из современных художников, работавших над обнаженной натурой, с такой силой не звучала правда жизни… Эта плоть вопиет. Нет, это не та ровная, гладкая кожа, без пупырышек, пятнышек и пор, та кожа, которую все художники окунают в чан с розовой водицей и потом проглаживают горячим утюгом. Это красная от крови эпидерма, под которой трепещут нервные волокна. И вообще, сколько правды в каждой частице этого тела — в толстоватом животе, свисающем на ляжки, в морщинах под отвислой грудью, обведенной бистром, в узловатых коленных суставах, в костлявых запястьях!.. За долгие годы г-н Гоген первый попытался изобразить современную женщину… Ему это полностью удалось, и он создал бесстрашную, правдивую картину».
В 1882 году произошел самый главный поворотный момент в жизни Гогена. Во Франции случился биржевой кризис. Дела Поля на работе становятся хуже некуда, и он решает уволиться. Правда, некоторые исследователи считают, что он не столько уволился сам, сколько был вынужден уйти из-за сложившихся обстоятельств. Вот что пишет К. Богемская в послесловии к книге Перрюшо:
«На самом деле все обстояло не столь романтично, а скорее драматично. Гоген не уволился - он потерял свое место в связи с разразившимся перед этим финансовым кризисом. <…> Гоген, видимо, окончательно расстался с мыслью найти службу лишь в начале 1884 года, когда переехал в Руан, где, как он надеялся, жизнь могла оказаться дешевле. Итак, обстоятельства вынудили его стать художником, превратить свое хобби в профессию, в ремесло, дающее возможность зарабатывать средства к жизни. Мыслил ли Гоген себя в то время живописцем? Его работы первой половины 80-х годов выполнены на уровне средней околоимпрессионистической живописи. Художниками-любителями были и Кайботт, и доктор Гаше, и многие друзья импрессионистов и собиратели их работ. В ранних картинах Гогена нет ничего такого, ради чего стоило бы бросать далее среднеоплачиваемое место. Интересна такая подробность: подыскивая себе новую профессию, Гоген стремился не столько к живописи, сколько к художественному труду, что вполне отвечало духу времени, когда декоративно-прикладные ремесла находились на подъеме. Вспомним, что первым экспонированным произведением Гогена на четвертой выставке импрессионистов была не картина, а скульптура».
После биржевого кризиса рынок продажи картин падает. Особенно никто не хочет покупать «странные» картины импрессионистов. Без работы на бирже достаток семьи Гогена сильно падает. Это приводит в бешенство супругу Поля. Но он воспринимает все это как знак, что пришло его время заявить о себе в мире искусства. Теперь он твердо решил стать художником и заниматься только этим, чего бы это ему не стоило.
«Счастливцы Писсарро и Сезанн! Они могут в любую минуту заниматься живописью, неуклонно, настойчиво продолжать свои поиски! А он, Гоген, должен то и дело от нее отрываться. Недовольный тем, что он пишет, мучительно преодолевая трудности, по многу раз переделывая картины, он с каждым днем все сильнее раздражался против своего биржевого ремесла. Живописью нельзя заниматься на досуге! Он устал, ему надоело разрываться между искусством и биржей, он вконец измучен. На исходе 1881 года он написал Писсарро, что не хочет оставаться художником-дилетантом и решил бросить финансовую деятельность. К тому же, добавлял он, дела идут неважно».
После решения Поля, они с супругой перестали понимать друг друга.
«Выбор жизненного пути, сделанный главой семьи, с точки зрения социальной был пагубным. И однако многие женщины в подобных обстоятельствах не перестали бы поддерживать своих мужей. Хрупкая женская рука была иной раз самой надежной опорой для дерзновенных искателей в области духа. Любовь — это всегда понимание, а женщина в любви часто идентифицирует себя с любимым человеком. Но если Гоген представлял собой в своем роде крайний случай как бы идеальное воплощение мощи мужского воображения, неутомимой способности мужчины, вечного мечтателя, оплодотворять мысль и форму, то и Метте противостояла ему как крайность другого рода. Метте даже не пыталась понять причину неожиданного превращения, в результате которого вместо биржевого маклера, за которого она вышла замуж, перед ней оказался совершенно непостижимый человек. Этот человек ничуть ее не интересовал. Она никогда не стремилась приобщиться к духовной жизни мужа. Да и любила ли она его по-настоящему? «Ее» Поль был ее собственностью. Это был человек, который дал ей возможность создать семью и от которого она ждала покровительства. Метте принадлежала к той породе женщин, для которых на свете существует только их женская жизнь и которые со слепым животным эгоизмом рвутся к своей цели; мужчина для них всего лишь — производитель или «дойная корова». Гоген в отчаянии однажды упрекнул жену именно в том, что она видит в нем «дойную корову», а это самый жестокий упрек, какой мужчина может бросить в лицо женщине. Трагическая взаимная слепота! Ни Метте, ни Гоген никогда не подозревали, что они морочили друг друга. Живя вместе, они друг друга не видели».
Обедневшая семья художника вынуждена переехать в Данию, к более состоятельным родственникам Метте. Те презирают незадачливого художника, чьи картины не считают хоть немного заслуживающими внимания. Дела в Дании не задались сразу. Не приняла работы художника и публика на первой его выставке. Это сильно ударило по самолюбию Гогена.
«Увы, он не подозревал, что его выставка (она открылась в пятницу 1 мая) нанесет ему жестокий удар. И в самом деле, полотна Гогена показались настолько дерзкими, что критика встретила их единодушным молчанием. Общество друзей искусства приняло решение выставку закрыть. Гоген тяжело пережил это публичное унижение, в котором винил Датскую академию. «Я ведь ни о чем не просил!» Доведенный до отчаяния, он повсюду видел «низкие интриги». И так ли уж он был неправ? В том смятении чувств, в каком он жил, у него не раз, наверное, вырывались не слишком лестные слова по адресу Дании и датчан, которых его родственники вечно ставили ему в пример. «Ненавижу Данию!» Оскорбляемый семьей жены, он задыхался в этом прозаическом мире мещан, довольных собой, убежденных в своих добродетелях и обвинявших его в том, что они считали самым страшным преступлением — на социальной лестнице он оказался среди побежденных. В глазах этого сына солнца, которому климат северной страны был так же противен и как, ее жители (он страдал от ревматических болей в плече), Дания воплощала все то, что он безотчетно ненавидел».
Так начался долгий пробивной путь художника к славе, через непонимание, насмешки, бедность и поиски своего стиля.
Родственники Метте буквально изгоняют Гогена из семьи. В его сердце селится мстительность и обида.
«Один из братьев Метте решительно заявил ей и ее мужу: «Вы не можете жить вместе. — И обратившись к сестре, добавил: — Мы сделаем все, чтобы тебе помочь».
Чаша терпения Гогена переполнилась. Его «гонят» — ну что ж, он уедет. Но он не мог смириться с тем, что двенадцать лет его жизни навсегда перечеркнуты. Его вынудили на разрыв с женой, но этот разрыв временный. Он не знал, на что он будет завтра существовать в Париже. Он уехал без денег, почти без одежды, так как все вещи остались у Метте (она должна была переправить ему в Париж только один сундук). Но он увез с собой Кловиса — нелюбимого матерью сына. Когда его положение улучшится, рассуждал Гоген, он возьмет к себе и других детей. А потом приедет и сама Метте. Они забудут «мучительные» годы и восстановят разрушенный семейный очаг».
Начинается долгая одиссея Гогена. Некоторое время он поживет в Бретани, побудет в Арле, отправится в Панаму, а после на Мартинику…
В поисках средств к существованию Гогену приходится заниматься самым разным трудом, например, расклеивать афиши. Не важно! Главное, что у него есть возможность писать картины. Периодически он пишет письма жене. В этих текстах одновременно и просьба о деньгах, и укор, за безразличие к его таланту. Этот двоякий тон сохранится в течение всех лет.
«До сих пор он не признавался Метте, что нужда заставила его наняться расклейщиком афиш. Теперь у него вырвалось это признание: «Ты будешь уязвлена в своем самолюбии датчанки, узнав, что у тебя муж — расклейщик афиш. Что поделаешь, не всем быть талантливыми… Я с полным спокойствием перечитал все твои письма, которые прехладнокровно и, впрочем, вполне убедительно говорят мне, что я тебя любил, но ты, мол, не жена, а мать и т. д. Воспоминания эти весьма мне приятны, но в них есть один большой недостаток — они не оставляют мне никаких иллюзий на будущее. Поэтому не удивляйся, если в один прекрасный день, когда положение мое улучшится, я найду женщину, которая станет для меня не только матерью и пр.».
Часто в письмах присутствует некоторый инфантилизм Гогена по отношению к жене:
«Уж не думаешь ли ты, что по ночам в больнице мне весело было думать о том, как я одинок, — с раздражением писал он Метте. — В моем сердце скопилась такая горечь, что если бы ты и в самом деле приехала в это время (ты ведь, кажется, хотела на два часа повидать Кловиса), думаю, что вряд ли я согласился бы тебя принять, разве что с озлоблением. У тебя есть крыша над головой и почти верный кусок хлеба каждый день. Так береги это».
Гоген познает бедность, верную спутницу многих творцов того времени:
«Я узнал крайнюю нищету… — писал впоследствии Гоген в тетради, предназначенной для дочери Алины. — Но это не страшно или почти не страшно. К нищете привыкаешь и при наличии воли над ней в конце концов начинаешь смеяться. Ужасно другое — невозможность работать, развивать интеллектуальные способности… Правда, страдание обостряет твой талант. И однако, избыток страдания ни к чему, потому что тогда оно убивает… При большой гордости я приобрел в конце концов и большую энергию, и я хотел хотеть».
Вслед за Писсаро, Гогена на некоторое время привлекает новоявленный жанр живописи – пуантилизм. Поль знакомится с Сёра.
«Искусство Сёра произвело огромное впечатление на Гогена. Тщательно построенные полотна автора «Гранд-Жатт» поразили его своей упрощенностью и ритуальной статичностью фигур. Эта стилизация так явно отвечала многим его мыслям об искусстве, что он не мог не отозваться на нее всей душой. Гоген познакомил Сёра с длинным перечнем живописных «рецептов», который вычитал у одного турецкого поэта и копию которого всегда носил с собой. «Пусть все у вас дышит миром и душевным покоем. Поэтому избегайте движения. Каждый из ваших персонажей должен быть статичен…» Но сама «пуантилистическая» техника вызывала у Гогена сомнения, и он проявлял по отношению к ней большую сдержанность. Присутствуя на банкете, который дивизионисты устроили в ресторане в Бельвиле, чтобы отметить свой шумный дебют — в парижском художественном мире говорили только о «Гранд-Жатт» и «точечной» технике, Гоген в смятении выслушивал теории Писсарро и его друзей. Нет, что бы ни утверждали пуантилисты, они не открыли «абсолютной истины в живописи». Гоген высказывал это, хотя и не вполне внятно, когда делился с Писсарро своими мечтами, устремлениями, потребностью в «чем-то другом» — отдаленном, извечном, что временами снедало его, томя невыразимым беспокойством».
Но знакомство двух художников заканчивается нелепой ссорой:
«Чтобы уменьшить свои расходы, Гоген съехал с улицы Кай, сам не зная, где он поселится. Синьяк, уехавший в июне в Анделис, разрешил ему работать в мастерской, принадлежащей ему и Сёра. Но Сёра, не знавший о разрешении Синьяка, не позволил Гогену воспользоваться мастерской. Это поссорило Гогена с Сера, и ссора не осталась без последствий. Гоген отказался от обещания участвовать с Сера и Синьяком в ближайшей выставке Общества независимых художников, основанного за два года до этого, — в 1884 году. С той поры он отвернулся от дивизионистов, о которых хмуро отзывался как о «юнцах-химиках, которые копят точечки». В глазах своего бывшего наставника Писсарро Гоген стал «сектантом». Так погибла давно уже подорванная дружба».
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-338-2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview