Анри Перрюшо «Жизнь Ван Гога» - рецензия П. Можейко
«Искусство - утешение для тех, кто сломлен жизнью». (Винсент Ван Гог, из писем к брату Тео)
НАЗВАНИЕ: Жизнь Ван Гога
АВТОР: Анри Перрюшо
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: La Vie de Van Gogh
ISBN: ---
ГОД ИЗДАНИЯ: 1988
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Радуга»
СЕРИЯ: «Искусство и судьба»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Февраль 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕВ конце июля 1890 года в тихом местечке Овер-сюр-Уаз под Парижем на похороны безвременно скончавшегося художника, который так и не снискал признания у публики и своих коллег, собралась небольшая компания людей, которым была небезразлична его жизнь. За десять предыдущих лет поздно начавший свой творческий путь голландец успел нарисовать почти тысячу картин и бесчисленное количество рисунков. Лишь одна из них была продана за хоть сколько-то приличную сумму. Совмещающий в себе роли лечащего врача и близкого друга последних дней мсье Гаше произнесет над гробом следующие слова:
«Он был честный человек и великий художник; он преследовал лишь две цели — человечность и искусство. Искусство, которое он ставил превыше всего, принесет ему бессмертие».
Доктор Гаше не знал и не мог знать, что его портрет работы Винсента Ван Гога через столетие на целых пятнадцать лет возглавит список самых дорогих картин, выставленных на продажу, а имя самого художника станет символом не только его родины, но и изобразительного искусства конца XIX века.
В жизни Винсента Ван Гога, как в многослойном коктейле, смешалось все: талант, упорство, неудачи, отчаяние, одиночество, прозрения, непростые отношения с близкими и даже безумие с членовредительством, и вылилось в трагическую судьбу незаурядного гения.
Винсент Ван Гог успел стать не только символом, но и культурным мемом. Сегодня можно зайти на любой крупный маркетплейс и найти там совершенно разные товары с принтами, обыгрывающими его работы. Отдельный масскультовый продукт - это предметы и произведения, обыгрывающие его отрезанное ухо или другие проявления безумия. И это обидно, что один пусть яркий и страшный, но все-таки сделанный в порыве эмоций поступок, затмевает суть творчества и трудный путь к своим идеям, который прошел этот художник. Если посмотреть биографические ленты о жизни Ван Гога, они, как правило затрагивают последние десять лет жизни, т.е. тот период, когда бедствуя, Винсент неустанно рисовал, параллельно сходя с ума. Но эти кинокартины пропускают или упоминают вскользь первые две трети жизни художника, которые как раз и сформировали его личность, его подход к творчеству, взгляды на жизнь и искусство. И эта часть жизни, как мне кажется, может стать главным (и важным) открытием этой книги для всех, кому не безразлично творческое наследие голландца.
Книга «мастера беллетризованной биографии», французского писателя Анри Перрюшо (1917-1967) отличная возможность сделать это. «Жизнь Ван Гога» принадлежит к целому циклу произведений автора под названием «Искусство и судьба», в который вошли биографии таких художников, как Жорж Сёра, Анри Тулуз-Лотрек, Поль Гоген, Пьер Огюст Ренуар, Поль Сезанн и Эдуард Мане. Биографии Перрюшо являются результатом глубокой проработки документов, интервью с участниками и свидетелями событий, работы с архивами и применения широких знаний самого автора. Написаны они от лица стороннего рассказчика и представляют собой последовательный рассказ, опирающийся на цитаты из документов и писем, воспоминания и реконструкцию важных эпизодов из жизни художника. В тексте практически нет диалогов. Здесь можно встретить интересные факты о встречах и картинах, по стилю переписки узнать характеры тех людей, которые окружали главного героя. Так же Перрюшо показывает не только то, как окружающие относились к художнику, но и как он сам видел свое окружение. Перрюшо убедительно доказывает, что даже самый замкнутый в себе гений неотделим от своего окружения и не способен избежать его влияния. Немало места Перрюшо уделяет описанию городов и деревень, мест и домов, где останавливался художник, дает краткую историческую справку о них. Это позволяет соотнести творца, место и время, в полной мере оценить то, что сформировало творческий метод героя, те ключевые повороты в его судьбе, которые повлияли на стиль и замысел.
Возвращаясь к тому, что было сказано выше. Описание той части жизни Винсента Ван Гога, которая была до того, как он начал активно рисовать в книге занимает 250 из 350 страниц, что лишний раз доказывает, насколько важен этот период. Отсюда можно узнать, какие врожденные черты характера были у Ван Гога, как повлияло на него положение семьи и занятость отца, как сложились теплые отношения с младшим братом Тео, и как несмотря на свою аккуратность и упорство, он постоянно лишался работы, меняя различные сферы деятельности (был продавцом, учителем, миссионером), и как постоянно пытаясь избежать одиночества, он неизменно оставался одинок. Давайте же пройдемся по этой части биографии Винсента Ван Гога (и не только по ней), опираясь на цитаты из самой книги!
Перрюшо начинает книгу с того, что Винсент родился и провел свое детство отнюдь не в той «мельнично-цветочной» открыточной Голландии, образ которой первым возникает в голове при упоминании этой страны, а в Северном Брабанте – южной провинции, выглядевшей в то время более блекло и бедно. Винсенту суждено было родится в небогатой семье священника, непопулярной в том регионе протестантской веры. Вот, что пишет Перрюшо об отце Винсента:
«Жители Брабанта в подавляющем большинстве – католики. Лютеране не составляют и десятой части здешнего населения. Оттого-то и приходы, которыми ведает протестантская церковь, самые убогие в этом краю. В 1849 году в один из таких приходов – Гроот-Зюндерт, – небольшой поселок, расположенный у самой бельгийской границы, километрах в пятнадцати от Розендала, где находилась голландская таможня по пути Брюссель – Амстердам, был назначен 27-летний священник Теодор Ван Гог. Приход этот весьма незавиден. Но молодому пастору трудно рассчитывать на что-то лучшее: он не обладает ни блестящими способностями, ни красноречием».
А вот портрет матери (думаю из описания ее характера станет понятно, от кого будущий художник наследовал свои черты):
«В мае 1851 года, через два года после приезда в Гроот-Зюндерт, Теодор Ван Гог задумал на пороге тридцатилетия вступить в брак, но он не видел нужды искать себе жену за пределами страны. Он женится на голландке, родившейся в Гааге, – Анне Корнелии Карбентус. Дочь придворного мастера-переплетчика, она тоже родом из почтенной семьи – среди ее предков числится даже епископ Утрехтский. Одна из ее сестер замужем за братом пастора Теодора – Винсентом, – тем самым, что торгует картинами в Гааге. Анна Корнелия, на три года старше мужа, почти ни в чем не схожа с ним. Да и род ее куда менее крепкого корня, чем мужнин. У одной из ее сестер бывают припадки эпилепсии, что свидетельствует о тяжелой нервной наследственности, сказывающейся и у самой Анны Корнелии. От природы нежная и любящая, она подвержена неожиданным вспышкам гнева. Живая и добрая, она часто бывает резка; деятельная, неутомимая, не знающая покоя, она вместе с тем на редкость упряма».
Род Ван Гогов в Голландии широко известен, и не только служителями церкви.
«Однако обыденность облика пастора Теодора Ван Гога, скромное существование, ставшее его уделом, прозябание, на которое он обречен собственной заурядностью, могут вызывать известное удивление – ведь зюндертский пастор принадлежит если не к знаменитому, то, уж во всяком случае, к известному нидерландскому роду. Он мог бы гордиться своим благородным происхождением, семейным гербом – веткой с тремя розами. Начиная с XVI века представители рода Ван Гогов занимали видные посты. В XVII веке один из Ван Гогов был главным казначеем Нидерландской унии. Другой Ван Гог, служивший вначале генеральным консулом в Бразилии, затем казначеем в Зеландии, в 1660 году в составе голландского посольства выезжал в Англию приветствовать короля Карла II в связи с его коронацией. Позднее некоторые из Ван Гогов становились церковниками, других влекли к себе ремесла или торговля произведениями искусства, третьих – военная служба. Как правило, они отлично преуспевали на избранном поприще. Отец Теодора Ван Гога – влиятельный человек, пастор крупного города Бреда, да и прежде, каким бы приходом он ни ведал, его всюду хвалили за «образцовую службу». Он потомок трех поколений золотопрядильщиков».
Тут стоит отметить, что именно семья будущего художника была самой небогатой среди родственников. Была и разница в сфере деятельности: одно дело торговцы произведениями искусства из крупных городов и совсем другое суровый священник из небольшого местечка.
Еще один интересный факт: Винсент Ван Гог не был первенцем в семье Теодора и Анны, более того, он даже не являлся первым Винсентом!
«30 марта 1852 года Анна Корнелия произвела на свет мальчика. Его назвали Винсентом. Винсентом – как его деда, пастора в Бреде, как гаагского дядюшку, как того дальнего родственника, который в XVIII веке служил в швейцарской гвардии в Париже. Винсент означает Победитель. Да будет он гордостью и отрадой семьи, этот Винсент Ван Гог! Но увы! Через шесть недель ребенок умер. <…> 30 марта 1853 года, ровно через год – день в день – после появления на свет маленького Винсента Ван Гога, Анна Корнелия благополучно родила второго сына. Ее мечта сбылась. И этот мальчик, в память о первом, будет наречен Винсентом! Винсентом Виллемом. И он также будет зваться: Винсент Ван Гог».
Звучит все весьма мистически. Тут невольно вспоминается давняя, характерная для многих культур, традиция не называть новорожденного именем погибшего члена семьи. Но у Анны и Теодора была своя точка зрения на это. И тут стоит сказать, что Ван Гог всегда чувствовал вину перед своим старшим тёзкой. В этом сыграло роль и то, что мама постоянно ходила на могилу своего первенца, видя это, будущий художник не мог не чувствовать, что именно ТАМ лежит настоящий ВИНСЕНТ Ван Гог… Подобная психологическая травма не могла не сказаться на формировании его личности.
С самого детства Ван Гог был своеобразным и упрямым ребенком. О своём детстве он вспоминал так: «Моё детство было мрачным, холодным и пустым…». А вот, что пишет о нем Перрюшо:
«Из шестерых детей пастора только одного не нужно было заставлять молчать – Винсента. Неразговорчивый и угрюмый, он сторонился братьев и сестер, не принимал участия в их играх. В одиночестве бродил Винсент по окрестностям, разглядывая растения и цветы; иногда, наблюдая за жизнью насекомых, растягивался на траве у самой реки, в поисках ручейков или птичьих гнезд обшаривал леса. Он завел себе гербарий и жестяные коробки, в которых хранил коллекции букашек. Он знал наперечет названия – подчас даже латинские – всех насекомых. Винсент охотно общался с крестьянами и ткачами, расспрашивал их, как работает ткацкий станок. <…> Винсент куда больше походил на мать, чем на отца. Подобно ей, он выказывал упорство и своенравие, доходящее до упрямства. Неуступчивый, непослушный, с трудным, противоречивым характером, он следовал исключительно собственным прихотям.
К чему он стремился? Никто не знал этого, и, уж верно, меньше всех он сам. <…> Впрочем, неуживчивый нрав юного Винсента проявлялся не только в родительском доме. Поступив в коммунальную школу, он прежде всего выучился у крестьянских ребят, сыновей местных ткачей, всевозможным ругательствам и сыпал ими напропалую, стоило ему только выйти из себя. Не желая подчиняться никакой дисциплине, он выказал такую необузданность да и с соучениками вел себя так вызывающе, что пастору пришлось взять его из школы».
Тут мы видим, что Винсент был любознательным, но не слишком социализированным. Не будь у него богатого внутреннего мира, он не смог бы так долго избегать общения с внешним. Таков факт его биографии: он не окончил школу, потому что его оттуда выгнали.
И вот, наступает время выбирать свое занятие в жизни. Благодаря дяде, он становится торговцем предметами искусства в фирме своих родственников.
«Между тем Винсенту исполнилось шестнадцать лет. Надо было определить его будущее. Пастор Теодор созвал семейный совет. И когда заговорил дядюшка Сент, предложив племяннику пойти по его стопам и, подобно ему самому, снискать на этой стезе блистательный успех, все поняли, что дядюшке будет нетрудно облегчить юноше первые шаги – он даст Винсенту рекомендацию к господину Терстеху, директору гаагского филиала фирмы «Гупиль». Винсент принял предложение дяди. Винсент будет продавцом картин. <…> Трудолюбивый, добросовестный, аккуратный, Винсент – образцовый служащий. И еще: несмотря на свою угловатость, он на редкость ловко свертывает и развертывает холсты. Он знает наперечет все картины и репродукции, офорты и гравюры в магазине, и отличная память в сочетании с умелыми руками, без сомнения, сулит ему верную карьеру на поприще коммерции. <…> Так неожиданно он окунулся в этот новый мир! Винсент жадно осваивал его. В часы досуга он посещал музеи, изучал творчество старых мастеров».
Так произошло первое погружение Винсента в мир изобразительного искусства. Кто знает, стал бы он оригинальным художником, если бы с самой юности не вынужден был в нем хорошо разбираться?
В это время молодой человек и начинающий служащий впервые влюбляется. Как всегда, Винсент полностью предается чувству, считая взаимную симпатию искренней. Напрасно.
«В июле Винсент получит несколько дней отпуска. Рождество он провел в Англии, значит, в июле он поедет в Хелфоурт, иначе нельзя. Урсула! Счастье так близко, совсем рядом! Урсула! Винсент больше не в силах откладывать объяснение. Он решается. И вот он стоит перед Урсулой. Наконец-то он объяснился, выговорил слова, которые так долго вынашивал в сердце – неделю за неделей, месяц за месяцем. Урсула взглянула на него и разразилась смехом. Нет, это невозможно! Она ведь уже помолвлена. Молодой человек, снимавший комнату в их доме до Винсента, давно просил ее руки, она его невеста. Невозможно! Урсула смеялась. Смеялась, объясняя этому неуклюжему фламандцу, с такими забавными провинциальными манерами, как он оплошал. Она смеялась».
Так Ван Гог получил свою первую душевную рану, начал сомневаться в себе и в своих возможностях стать «нормальным человеком», т.е. семьянином и отцом. Тут мы можем наблюдать еще одну важную черту его характера: излишнюю доверчивость и неспособность считывать и верно интерпретировать эмоции других людей.
В это время ему начинает надоедать торговля картинами, не только как сфера деятельности, обладающая своими недостатками (продают только то, что продается, но не обладает при этом оригинальностью), но и само искусство, которое не выходит за рамки классического взгляда. К тому же, из-за свиданий с Урсулой, он неоднократно нарушал трудовой распорядок, чем вызвал недовольство своего работодателя. Все это привело к увольнению.
«В первых числах января 1876 года он возвратился в Париж. Господа Буссо и Валадон холодно встретили приказчика, которого, при всех его недостатках, им все же очень не хватало в дни предрождественской торговли. «Встретившись снова с господином Буссо, я спросил его, согласен ли он, чтобы я и в этом году оставался на службе у фирмы, полагая, что ни в чем особенно серьезном он не может меня упрекнуть, – пишет 10 января брату Тео смущенный Винсент. – На деле, однако, все обстояло иначе, и, поймав меня на слове, он сказал, что я могу считать себя уволенным с 1 апреля и благодарить господ владельцев фирмы за все, чему я научился у них на службе». Винсент растерялся. Он ненавидел свою работу, и его поведение на службе рано или поздно должно было поссорить его с хозяевами. Но подобно тому, как два года назад он не понял кокетства и легкомыслия Урсулы, так и тут не умел предвидеть неизбежные последствия своих выходок – увольнение удивило и огорчило его. Очередной провал! Сердце его переполнено неиссякаемой любовью к людям, но именно она, эта любовь, разлучила его с людьми, сделала изгоем. Он вновь отвергнут».
Тут важно отметить, что и отказ девушки, и увольнение он воспринимает не как рядовую и временную неудачу, а как изгнание «раз и навсегда». Это еще одна, довольно радикальная черта характера художника.
В 1876 году Винсент приезжает в Англию, где становится учителем в интернате. Работа тяжелая и низкооплачиваемая, но благодаря ей, Винсент своими глазами видит, как живут и работают бедняки, чего стоит им прокормить и одеть себя и близких.
«Как бедна, бесцветна его жизнь! Он задыхается в душном мирке, ставшем отныне его миром. Школьная дисциплина, регулярные и однообразные занятия в одни и те же часы противны его натуре, угнетают его. Он страдает, не в силах привыкнуть к раз навсегда заведенному, точному распорядку. Но он не намерен бунтовать. Исполненный печального смирения, он предается в английском тумане невеселым размышлениям. Этот туман, в котором словно бы растворился окружающий мир, побуждает его сосредоточиться на самом себе, на своей сердечной ране».
Потрясенный бедностью работяг, Винсент становится помощником местного проповедника, много читает религиозной литературы и подумывает о том, чтобы пойти по стопам отца.
«Винсент почти ни с кем не водил компании. Единственный, с кем он общался, был учитель по фамилии Горлиц, живший в том же пансионате. Пораженный недюжинным умом Винсента, он посоветовал ему продолжить образование и получить диплом богослова. Это как раз то, о чем помышлял сам Винсент. «Благодаря тому, что я видел в Париже, Лондоне, Рамсгейте и Айлворте, – пишет он брату Тео, – меня влечет ко всему библейскому. Я хочу утешать сирых. Я полагаю, что профессия художника или артиста хороша, но профессия моего отца более благочестива. Я хотел бы стать таким, как он». Эти слова, эти мысли повторяются в его письмах, как постоянный рефрен. «Я не одинок, потому что со мной Господь. Я хочу быть священником. Священником, подобно моему отцу, моему деду…»
Отец поддерживает устремления сына стать священником. В 1877 году его отправляют на обучение в Амстердам, где тот изучает теологию под руководством своего дяди Йоганесса Стрикера. Однако, сухая догматика досаждает Винсенту, и он снова бросает очередное призвание судьбы.
«Винсент не в силах дольше терпеть, и в июле, спустя год и три месяца после приезда в Амстердам, он оставляет свои занятия – сухую мертвую премудрость – и возвращается в Эттен. Он не создан для кабинетной деятельности пастора, для безмятежной службы, для всех этих бесплодных упражнений. Ему надо служить людям, гореть, надо обрести самого себя, сгорая в этом огне».
Но не только ему не понравилась скамья семинарии. Его с радостью выгнали из-за вспыльчивого характера. Винсент понимает, что надо быть ближе к тем, кому он проповедует. Он отправляется в шахтерский городок Патюраж в Боринаже, где становится самоотверженным миссионером, служащим в лучшем случае за еду, а чаще просто за идею. Он делает много добрых дел: помогает больным, проповедует, читает вслух книги неграмотным, а еще, именно тут он начинает рисовать, сохраняя для истории образы крестьян и шахтеров, простых людей, занятых тяжелым трудом.
«Кругом – люди, которым Винсент хочет помочь словом, шахтеры с костлявыми, изъеденными пылью лицами, обреченные проводить весь свой век с отбойным молотком и лопатой в руках во чреве земли, видеть солнце лишь раз в неделю – по воскресеньям; женщины, тоже порабощенные шахтой: широкобедрые откатчицы, толкающие вагонетки с углем, девчушки, с малых лет работающие на сортировке угля. Господи, господи, что сделали с человеком? Точно так же, как два года назад в Уайтчепеле, Винсент потрясен человеческим горем, которое он воспринимает, как свое собственное, острее, чем собственное. Ему больно видеть сотни мальчуганов, девчушек, женщин, изнуренных тяжким трудом. Больно видеть шахтеров, каждый день; в три часа утра спускающихся со своими лампами в забой, чтобы выйти оттуда лишь спустя двенадцать-тринадцать часов. Больно слушать их рассказы о своей жизни, о душных забоях, где им часто приходится работать, стоя в воде, между тем как по груди и лицу градом стекает пот, об обвалах, постоянно угрожающих смертью, о нищенском заработке. <…> Винсент жалеет даже слепых кляч, глубоко под землей перевозящих вагонетки с углем, – им суждено сдохнуть, так и не побывав на поверхности. Все, что видит Винсент, причиняет ему боль. <…>
Этот миссионер поначалу поразил всех. Поразил, как поражает всякое необычное явление. Но мало-помалу люди стали подпадать под обаяние его личности. К нему прислушивались. Даже католики и те слушали его. От этого чудаковатого парня исходила странная притягательная сила, которую живо ощущали простые люди, не испорченные умничаньем и утонченным воспитанием и сохранившие нетленными основные человеческие добродетели».
Тут важно отметить гуманизм художника, его сочувствие беде. Тут Ван Гог научится видеть внутреннюю суть людей, что сделает портреты его кисти такими говорящими. Вот как пишет про этот период искусствовед Н. Смирнов:
«Можно с уверенностью утверждать, что альфой и омегой художественного мира Ван Гога, его эстетики и мировоззрения был и оставался человек. Безгранично разнообразие настроений и мыслей, пронизывающих его картины и рисунки. Человеческий интеллект и человеческое чувство стали той призмой, через которую его восприятие окружающего преломлялось в особую систему художественных образов. Еще за несколько лет до своего знакомства с импрессионистами, работая в глуши голландской деревни, вслед за Милле объявив себя крестьянским живописцем, Ван Гог, изображая своих героев, то занятых изнурительной работой, то просто устало позирующих, старался выразить в искусстве нечто неизменное и вечное, самую суть многотрудной жизни этих людей».
В это же время Винсент обратился к дирекции шахт с ходатайством от имени рабочих об улучшении условий их труда. Но оно было отклонено. Самому ему запретили проповедовать и это сильно надломило его. Он посчитал, что он снова был отвергнут. Правда, жители Патюража любили и уважали его, были благодарны ему за все хорошее, что он сделал, и воспринимали его, как близкого человека.
Винсент снова на распутье. Спасение от депрессии он пытается найти в рисовании и благодаря помощи младшего брата Тео (также торговца картинами в фирме дяди) начинает посещать занятия в Королевской Академии изящных искусств в Брюсселе. Но навязывание традиционных и набивших оскомину приемов раздражает Ван Гога и уже через год он бросает учебу и возвращается в отчий дом. В Брюсселе Винсент впервые сталкивается с богемой, и она вызывает у него отвращение.
«Винсент увидел, что в среде художников ревниво следят друг за другом, вполголоса передают сплетни и, маскируясь лицемерной сердечностью, которую он поначалу принял за чистую монету, стараются «подставить другому ножку». Вместо братства, которое он рассчитывал встретить, Винсент обнаружил лишь соперничество – пусть мелкое, но ожесточенное и коварное. Причины, из-за которых ссорятся художники, поистине ничтожны. Они хотят блистать в свете, иметь собственный дом, быть принятыми в обществе богатых людей. Жалкие устремления! Сам Винсент предпочитал бродить по узким улочкам Хееста или Слейкэйнде, этого «гаагского Уайтчепеля», – здесь он ближе к людям. Если ты художник, говорил Винсент, нехорошо «претендовать в обществе на какую бы то ни было роль, кроме роли художника… Художник должен отрешиться от светских притязаний». Призвание художника – не нравиться, а выражать истину».
Ван Гог снова влюбляется, на этот раз в свою кузину Кее, приехавшую к ним в гости. Понятное дело, чувства его не встречают одобрения ни у самой кузины, ни у родственников, которые, во избежание кровосмесительной связи, вынуждают Винсента покинуть родной дом. Снова отвергнутый художник зарекается иметь свою семью и решает посвятить себя исключительно рисованию. Он отправляется в Гаагу, где учится живописи самостоятельно, а также у своего дальнего родственника Антона Мауве.
В Гааге Ван Гог сближается с местной проституткой Син (Христин). Она бедна и беременна очередным (четвертым) ребенком. Винсент, добрая душа, предлагает ей жить вместе. Так у нее появляется крыша над головой, а у него иллюзорная семья и модель для рисования. Этот отчаянный шаг еще больше ссорит Винсента с семьей. С другой стороны, трудно поверить, что они хоть сколько-то были близки к пониманию степени одиночества своего сына и брата.
«Винсент, на уставая, объяснял свое поведение брату, оправдывался перед ним. При этом он взывал в основном к его доброте и гуманности. Теперь они с Син привязаны друг к другу. Если он оставит ее, она снова пойдет на панель. И к тому же «лучше жить с последней шлюхой, чем одному». Увы, у него больше не осталось никаких надежд. Женщины, которых он любил, презирали его и смеялись над ним. «Мы с ней – двое несчастных, которые скрашивают друг другу одиночество и вместе несут тяжкое бремя; так невыносимое становится выносимым». Конечно, Син – одна из тех женщин, которых священники проклинают с амвона, но он, Винсент, не способен ни проклинать их, ни осуждать. Син помогла ему избавиться от одиночества, избежать того, чего он страшится больше всего на свете – остаться наедине с самим собой, ловя в собственном взгляде отражение пугающей переменчивости всего земного, этой гнетущей зыбкости».
Но у Син оказался отвратительный характер. Она постоянно выпивала и продолжала активно заниматься проституцией. Когда она забеременела уже шестым (!) ребенком, Ван Гог не выдержал, и выбирая между псевдосемьей и чистым искусством выбрал второе. Больше у него не будет хоть сколько-то значимых отношений с женщинами.
«С отчаянием в сердце Винсент понял, что из двух видов добра он должен выбрать какой-нибудь один: или обманчивую видимость семейной жизни, или ту всеобъемлющую любовь, ту чистую страсть, которая озаряет его творчество. И Винсент выбрал свое искусство, которое так ценил его брат за «могучее воображение и зоркое видение». Иного выбора для него быть не могло. И все же после отъезда Тео он предпринял последнюю попытку спасти свое жалкое семейное счастье. «Син, исправься, – говорил он, – Син, веди себя разумно. Син, откажись от своих пороков». Но на все уговоры Винсента Син ничего не могла ответить толком. «Да, да, – твердила она, – я равнодушна и ленива, и такой я была всегда, тут уж ничего не поделаешь» или того хуже: «Ну, да, я шлюха, другого пути у меня нет – разве что утопиться». Потрясенный Винсент узнал, что по совету матери Син пыталась даже устроиться в публичный дом».
С этого времени жизнь Ван Гога становится похожей на жизнь многих других художников его поколения. Он постоянно рисует, бедствует и живет в долг там, где придется, неустанно пытаясь найти свой метод, свой подход в живописи. Спонсором жизни Винсента становится его младший брат Тео, по сути, теперь и до последних дней, брат будет единственным источником дохода Ван Гога.
Трогательные отношения двух братьев – это значимый эпизод не только живописи, но и эпистолярного жанра. Винсент практически каждый день писал Тео. Сохранившаяся часть этой переписки регулярно переиздается и пользуется читательским спросом. Важный факт: Винсент регулярно утверждал в письмах, что Тео полноценный соавтор и совладелец его работ, поскольку без его внимания и его помощи (не только финансовой) ничего бы не было. Главное же, что давал Тео Винсенту, это конечно не деньги, а ПОНИМАНИЕ, живой интерес к его работам. Как известно, при жизни наследие художника было этим обделено. И еще одна трогательная деталь: среди девяти сотен работ Ван Гога нет ни одного портрета брата. Думается, что этот человек был настолько важен для Винсента, что он боялся нарисовать его плохо и сущностно «неточно», и никогда не был уверен в своих силах настолько, чтобы приступить к работе.
Однако, остальные члены семьи воспринимали незадачливого художника иначе. Вот, что пишет об этом сам Винсент:
«Дома меня побаиваются, – жаловался Винсент, – как побаивались бы пустить в комнаты большого лохматого пса. Он войдет, наследит мокрыми лапами, а потом – он такой лохматый. Он всех стеснит. И он слишком громко лает. Короче, это грязное животное… Псу только жаль, что он сюда пришел, потому что даже в вересковой пустоши он был не так одинок, как в этом доме, несмотря на всю любезность его обитателей. Пес прибежал сюда в минуту слабости. Надеюсь, ему простят этот промах, а уж он постарается никогда больше его не повторять».
Ван Гог переезжает в Нюэнен. Это довольно объемный период в его творчестве.
«Подсчитано, что за два года, проведенные в Нюэнене, Ван Гог сделал около 240 рисунков и написал около 180 картин. «В мае 1886 года, после отъезда его матери, – пишет Ж. Б. де ла Фай, – грузчики сложили произведения Ван Гога в ящики и оставили на хранение у колбасника города Бреды (в действительности это был краснодеревщик по фамилии Схрауэр). Все позабыли о них, в том числе и сам художник, и позднее они были проданы старьевщику, который сжег часть этих, работ, сочтя, что они лишены какой бы то ни было ценности. Оставшиеся картины он погрузил на тележку и повез по дорогам и в конечном счете распродал их по десять центов за штуку. Большую часть картин приобрел бредский портной господин Маувен. Благодаря этой покупке было спасено все, что относится к нюэненскому периоду» (точнее, все, что сохранилось от этого периода)».
В это время Ван Гог экспериментирует. Так, например, он попытался соотнести цвет и музыку:
«Как впоследствии рассказывал Керссемакерс, в ту пору Винсент взял у одного эйндховенского органиста несколько уроков музыки. Он любил сопоставлять живопись с музыкой и стремился проследить их взаимосвязь. Во время этих уроков он старался установить чисто бодлеровские параллели между нотами, музыкальными моментами и красками. Но когда Винсент начал рассуждать о берлинской лазури, изумрудной зелени и желтой охре применительно к музыке, органист перепугался: вообразив, что он имеет дело с помешанным, он отказался продолжать уроки».
После Нюэнен Ван Гог переезжает в Антверпен, где начинает посещать живописный класс при Академии художеств. Но вскоре по предложению брата Тео переезжает в Париж – центр современного изобразительного искусства. Для Винсента это настоящий культурный шок.
«Какое обилие впечатлений, и всего за несколько недель! Импрессионизм, дивизионизм, японское искусство, Ренуар и Моне, Делакруа и Монтичелли; история современной живописи на всех ее этапах прошла перед глазами Винсента, который и сам в свою очередь ускоренным темпом прошел этот цикл, жадно усваивая все уроки и с кистью в руке исследуя все тенденции. Он овладел фактурой Фантен-Латура, Моне и Сислея, испробовал манеру Сёра, которым он восхищался, неторопливое, методическое разложение цвета, в общем-то совершенно чуждое его нетерпеливой натуре, стал подражать Делакруа, писал цветы в духе Монтичелли, использовал для рисунков тростниковое перо японцев, скопировав на холсте несколько японских гравюр, в частности «Ливень над мостом Охаси, местность Атакэ» и «Дерево» Хиросигэ. Купив по дешевке целую кипу эстампов, Винсент украсил ими стены своей комнаты, где они оказались в неожиданном соседстве с Исраэлсом и Мауве. Он воспринимал самые разнородные влияния, причем в некоторых его работах эти влияния проявляются одновременно».
В Париже благодаря брату Винсент знакомится с Анри де Тулуз-Лотреком, Камилем Писсарро, Эдгаром Дега, Полем Гогеном, Эмилем Бернаром. Впечатленный японской живописью он берет за основу ее цветовые решения. В работах Ван Гога данного периода появляются яркие цвета, с полотен практически исчезают люди. Здесь он знакомится еще и с торговцем красками папашей Танги. Вот забавный факт про него и клиентоориентированность по-парижски:
«До 1870 года Жюльен-Франсуа Танги, бретонец из Пледрана в департаменте Кот-дю-Нор, был обжигателем гипса, потом служил в Западной компании, а потом стал работать краскотером в фирме по производству красок, пока наконец не основал собственное дело. Папаше Танги пришла в голову мысль самому развозить свой товар и продавать его там, где работают на пленэре художники, то есть в Аржантёйе, Экуэне, Барбизоне. Таким образом он познакомился с Писсарро, Ренуаром, Моне, которые стали его клиентами.
В дни Коммуны добряк Танги присоединился к коммунарам. Версальцы взяли его в плен и сослали, но после двух лет пребывания на строительстве понтонного моста в Бресте ему удалось вернуться в Париж, где он снова взялся за старую профессию краскотера. И вскоре его лавка на авеню Клозель стала местом встреч художников-авангардистов. Эти художники были бедны, благомыслящая буржуазия не понимала и не признавала их; для папаши Танги этого было довольно, чтобы увязать их живописные теории со своими собственными политическими убеждениями и во имя этих убеждений поддерживать дело светлой живописи. «Тот, кто проживает больше пятидесяти сантимов в день, прохвост», – утверждал он. Сам он тратил зачастую гораздо меньше, потому что, несмотря на попреки жены, бывшей колбасницы из Сен-Бриё, которая терпеть не могла «странную» клиентуру лавчонки, папаша Танги готов был поделиться всем, чем он владел, с первым встречным, а уж своим художникам в залог их полотен (которые они, кстати сказать, никогда не выкупали) предоставлял неограниченный кредит на покупку красок, холстов и держал для них открытый стол. Во имя прекрасного будущего Танги широкой рукой раздавал свое добро. Его щедрость простиралась и на художников, которые не принадлежали к тому, что он торжественно именовал Школой, и которые писали, как это ни прискорбно, «табачным соком», при условии, однако, чтобы они «вели себя достойно». «Художник, который ведет себя достойно, – утверждал Танги, – обязательно добьется успеха».
Чего-чего только не было в лавке папаши Танги: среди каменных ступок и флаконов с красителями громоздились картины мсье Сезанна – так почтительно называл его Танги – и других художников, на которые не нашлось покупателя. Картины Сезанна Танги продавал по твердо установленной цене, независимо от того, когда они написаны и что на них изображено: большие полотна по сто франков, маленькие по сорок. Папаша Танги и в самом деле мало походил на дельца. Это был довольно грузный шестидесятилетний человек, с неторопливыми движениями и большими руками рабочего (разговаривая, он всегда потирал руки одна о другую), в котором все – и круглое лицо, и бледно-голубые, чуть выцветшие глаза, и даже приплюснутый нос – дышало заурядностью, простодушием и добротой.
Винсент и папаша Танги поняли друг друга с первого взгляда. Обоим была присуща та же нерассуждающая доброта, те же общественные идеалы. Понравились ли папаше Танги картины Винсента? Трудно сказать. Несомненно одно – ему нравился сам Винсент, художник, который не торговал своим искусством и готов был даром отдать свои полотна первому встречному, проявившему к ним хоть какой-то интерес. А стало быть, Винсент мог полными пригоршнями черпать краски из запасов папаши Танги, что он и делал, изводя их в несметном количестве: ведь иногда он писал по три холста в день».
В Париже Винсент многому учится, как у профессиональных преподавателей живописи, так и у своих коллег. Но картины Ван Гога не находят отклик у публики. Сам же он постепенно понимает, что у импрессионистов немного другие цели, нежели у него.
«Импрессионизм продемонстрировал Винсенту могущество цвета. Но импрессионисты использовали это могущество лишь для того, чтобы уловить и передать переливы света на поверхности предметов, не пытаясь добраться до сути вещей, скрытой под их манящей внешностью, обнажить то, что прячется за этой обманчивой красотой, проникнуть в ее тайное тайных. Свет Иль-де-Франса был свет слишком легкий и нежный, окутывавший мир дымкой иллюзий. Зачем же останавливаться на полпути? Если живопись – это цвет, надо довести интенсивность цвета до максимума. Париж – только промежуточная станция на пути Винсента. Импрессионизм – только временный ответ на мучившие его вопросы, только введение в новую главу.
В своих парижских произведениях Винсент в угоду импрессионизму не мог не поступиться дорогой его сердцу экспрессивностью, которая была присуща его индивидуальности. Противоборствующие внешние влияния разрывали Винсента на части, мешали быть самим собой – его техника усложнилась. Он был взвинчен, возбужден, растерян, обескуражен. К тому же здоровье его вновь пошатнулось. Вновь появились боли в желудке, Винсент чувствовал, что дошел до предела моральных и физических сил. Художники его раздражали: их преследуют обыватели-буржуа, но сами они в душе такие же обыватели. Недаром они никогда не признавали Винсента своим – он не принадлежит к их клану. Ему надо бежать от этих художников, от импрессионизма, бежать подальше, на юг, в «Японию» – туда, где солнце, таинственное и ослепительное божество, самодержавно царит над всем, налагая на все сущее печать своей победоносной власти. Свет и ясность. Свет юга. А юг Франции – разве это не та же Япония? Разве эти края не похожи как две капли воды на ту землю, где работали Хиросигэ, Утамаро и Хокусай, «старик, одержимый рисунком»?..
Винсент предается мечтам о юге, забывая о своих парижских разочарованиях. На юге можно основать мастерскую – Южную мастерскую, братскую ассоциацию художников, которые станут жить по образцу японцев и будут стремиться достичь удивительной простоты искусства Востока…»
Новая точка в его биографии – Арль. Здесь он находит свой подход к цвету:
«Первые картины, посланные им в Париж, навлекли на него критические нападки. Его упрекают в том, что он недостаточно соблюдает валеры. «В один прекрасный день они заговорят по-другому», – насмешливо замечает Винсент. Он смело отбрасывает все, что может помешать выразительности цвета: локальный тон, моделировку, светотень, полутона. «Нельзя одновременно работать над валером и цветом… как нельзя одновременно быть полюсом и экватором», – вполне логично рассуждает он. Цвет заменяет ему все прочие средства пластического выражения. Каждое свое полотно он организует на основе цвета, и только его одного. Ведь в Провансе цвета импрессионистов обретают плоть, они сами становятся плотью этой огненной страны».
25 октября 1888 года в Арль приехал Поль Гоген. Казалось бы, мечта о Южной мастерской Ван Гога близка к осуществлению. Но, к сожалению, характеры двух художников были несовместимы, быстро начались ссоры и взаимная критика.
«Вообще, по правде сказать, трудно представить себе людей более непохожих друг на друга, чем Винсент и Гоген. Гоген – здоровый, цветущий сорокалетний мужчина, великолепно владеет собой. Испытания его только закалили. Ни на минуту он не теряет из виду практических соображений, хотя голова его полна химерами, весьма далекими от реальной жизни. Он пытается – правда, ему это нелегко дается – выбиться в люди, строит планы продажи картин, следит за спросом на произведения искусства, делает попытки заинтересовать своими произведениями торговцев и любителей, то есть занят всем тем, что совершенно чуждо его младшему компаньону, для которого живопись – это прежде всего исповедь, беспокойный поиск, максимальное приобщение к природе и к людям, трепетное проникновение в тайну Вселенной. Эти порывы, эти бурные излияния неведомы Гогену. Гоген – большой, даже очень большой художник, но в отличие от Винсента он воспринимает мир не как мистик, а как эстет с изощренным вкусом, которому очень хотелось бы, чтобы к нему пришел успех, избавил бы его от нищеты».
В одной из бесед с Гогеном Ван Гог сделал интересное замечание о себе:
«Гоген в свою очередь закончил портрет Винсента, пишущего подсолнухи. 22 декабря Винсент взглянул на портрет – да, это он, «страшно изнуренный и наэлектризованный», он теперь и в самом деле такой. Это он, спора нет – и Винсент произносит страшную фразу: «Да, это я, но только впавший в безумие».
Пик отношений и размолвка Ван Гога с Гогеном:
«Вечером, в воскресенье 23 декабря, Гоген вышел прогуляться, вышел один. О Винсенте он не подумал. Отныне их содружеству положен конец. Гоген уедет завтра же. Но не успел Гоген миновать площадь Ламартина, как услышал за своей спиной «торопливые, неровные шаги», так хорошо ему знакомые. Он обернулся как раз в ту минуту, когда Винсент бросился на него с бритвой в руке. Гоген впился в Винсента почти магнетическим взглядом – «взглядом человека с планеты Марс», по выражению Винсента. Винсент замер, опустив голову. «Вы неразговорчивы, ну что ж, и я последую вашему примеру», – сказал он и вдруг бегом помчался домой.
Гогену было отнюдь не по душе проводить еще одну ночь в столь опасном соседстве. Он отправился в первую попавшуюся гостиницу, снял там комнату и улегся спать. Но пока, взволнованный происшедшим и, вероятно, укоряя себя за то, что не сделал попытки успокоить Винсента, он тщетно надеялся забыться сном, в желтом домике разыгралась драма: Винсент, вернувшись к себе и, очевидно, ужаснувшись тому, что в беспамятстве едва не учинил насилия, обратил свою ярость против самого себя и отсек себе левое ухо. Винсент потерял много крови. Кое-как остановив кровотечение, он сделал себе перевязку, надвинул на глаза свой баскский берет и отправился на улицу Бу-д’Арль, в дом номер 1, чтобы преподнести своей неизменной подруге Рашели конверт, в котором было завернуто отрезанное, отмытое от крови ухо. «На память обо мне», – сказал он Рашели. С этими словами он ушел, вернулся домой, закрыл все ставни, поставил на окно лампу, зажег ее, лег под одеяло и уснул глубоким сном».
Вот он, ключевой момент жизни Винсента Ван Гога. На живопись он поставил буквально всю свою (оставшуюся) жизнь, о чем сам писал в одном из писем к Тео, и вот, казалось бы, нашел друга и единомышленника, более того, у которого многому научился и которого боготворил. Но тот не принял его идею о Южной мастерской, более того, раскритиковал картины Ван Гога и отверг его, буквально сбежав прочь. Конечно, импульсивные выпады Винсента могли отпугнуть кого угодно, но никто не понимал, что это последствия огромного нервного напряжения в тот момент, когда решается, сыграет ли главная в твоей жизни ставка или нет. Не сыграла. И Винсент сам себя наказал за эту ошибку и попал в психиатрическую лечебницу.
«Все кончено – Южная мастерская канула в вечность. Великая мечта Винсента погибла. А сам Винсент… Карета увезла его в больницу. В больнице он проявил признаки такого возбуждения, что его вынуждены были поместить в палату для буйных. И снова Винсент оказался в одиночестве, в самом страшном одиночестве, – Винсент Ван Гог был отторгнут от нормальной, человеческой жизни. Винсент Ван Гог сошел с ума».
После этого эпизода у Винсента все чаще будут происходить приступы безумия. Это уже будет совсем другой Ван Гог, тот, который и стал героем многочисленных кинокартин.
Забавное про портрет доктора Рея, который лечил Ван Гога в Арле:
«По словам докторов В. Дуато и Э. Леруа («Ван Гог и портрет доктора Рея», «Эскулап», февраль – март 1939 года) она оставалась там до тех пор, пока в один прекрасный день ею не заткнули какую-то дыру в стене курятника. Одиннадцать лет спустя, в 1900 году, Рей познакомился с молодым солдатом, который оказался не кем иным, как Шарлем Камуэном, и от него с изумлением узнал, что картины его бывшего пациента начинают цениться коллекционерами. Рей решил, что это «результат мимолетного снобизма, который долго не продлится». Он извлек из курятника свой портрет, очистил его как мог от куриного помета и снова водворил на чердак. В холсте были дыры, да и вообще картина пострадала от непогоды. Камуэн познакомил Рея с торговцем картинами Амбруазом Волларом, и доктор вначале решил запросить за портрет пятьдесят франков. «Он с гордостью объявил об этом за семейным обедом», – пишут Дуато и Леруа. – Но отец Рея, достойный старик, человек безукоризненной честности, негодуя, запротестовал, возмущенный тем, что сын хочет получить такую сумму за то, что старик считал мазней, не стоящей и пятидесяти сантимов. Он даже укорил сына в алчности и корыстолюбии. «Ах, так, – воскликнул оскорбленный доктор, – тогда я потребую за нее сто пятьдесят франков!» И к полной растерянности родных, так и поступил. Нечего и говорить, что Воллар, не торгуясь, уплатил назначенную сумму. В настоящее время картина находится в Музее изобразительных искусств в Москве. <…>
Рей умер в 1932 году. Доктора Дуато и Леруа, которые познакомились с ним за несколько лет до его смерти, отмечают, что он так и не оценил живописи Ван Гога и не мог понять причины успеха, которым она пользовалась. По правде сказать, познания доктора Рея в области живописи были весьма скудны, а вкус очень неустойчив. <…> Любопытная деталь: с годами доктор Рей становился все более похож на свой портрет».
Пока Ван Гог восстанавливался, жители Арля написали заявление мэру города с просьбой изолировать художника.
«Дети кричат: «Тронутый!» И о том же шепчутся жители Арля, когда Винсент с перевязанным ухом проходит по улицам в своей меховой шапке, в одежде, испачканной краской. Каждый знает его историю – скандальную историю, в которую замешана «девица из заведения», об этом и газеты писали. До приезда Винсента в городе почти не слышали о странной породе людей, называемых «художники». Одной своей профессией Винсент уже внушал подозрение арлезианцам. Художник! Какой-то нищий, работает как одержимый под порывами мистраля, на самом пекле и вдобавок даже в жару носит теплое пальто и шейный платок. Конечно, он безумен, газетная хроника это подтвердила. И при этом опасный безумец, а его оставляют на свободе, подумать только – решаются оставить на свободе!»
Он не мог вернутся, его снова отвергли. Его отправляют в больницу для душевнобольных Сен-Поль в Сен-Реми-де-Прованс. Здесь Ван Гог много рисует, в основном пейзажи и натюрморты. Работы становятся более экспрессивными.
В конце своей жизни Ван Гог находит друга, доктора Гаше. В чем-то они были даже похожи.
«Доктор Гаше не практиковал в Овере. Он служил врачом в Компании северных железных дорог, был врачебным инспектором школ города Парижа и жил в столице на улице предместья Сен-Дени, 78, а в Овер наезжал три раза в неделю. Здесь на улице Вессно у него был большой двухэтажный дом – бывший пансионат для молодых девиц – с садом, уступами спускающимся по холму. Доктор купил этот дом восемнадцать лет назад, когда здоровье жены стало внушать ему тревогу. Жена доктора, несмотря на его неусыпные заботы, три года спустя умерла от туберкулеза. С тех пор Гаше жил со своими детьми, семнадцатилетним сыном Полем, дочерью Маргаритой двадцати одного года, и их гувернанткой. Ревностный член Общества защиты животных, он приютил на своей вилле две дюжины кошек, нескольких собак, козу по имени Анриетт, старую павлиниху по кличке Леони и черепаху, нареченную Софи. Но житейские невзгоды и разочарования превратили энтузиаста Гаше в меланхолика, и этот человеколюбец, которому слишком часто пришлось сталкиваться с людской неблагодарностью, теперь зачастую погружался в мизантропическую печаль».
Гаше наблюдает за Винсентом и учится у того художественным приемам. Ван Гог же рад, что есть человек, который ценит его работы.
Но жизнь дает много поводов как для печали, так и для радости. Брат Тео женился и у него родился сын, которого также назвали Винсентом, в честь дяди. Тут важно отметить, что сам художник настаивал на том, чтобы племянника назвали в честь дедушки, отца Винсента, перед которым тот постоянно испытывал чувство вины.
«5 июля из письма невестки Иоханны (в семейном кругу ее называют Ио) Винсент узнал, что молодая чета ждет ребенка и, если родится мальчик (Ио в этом уверена), его назовут Винсент в честь дяди. Это обещание ничуть не улыбается Винсенту. Его настолько тяготит непрестанное чувство вины, что доказательство братской любви не радует его, особенно «в нынешних обстоятельствах». Лучше пусть нарекут младенца именем его деда, пастора Теодора, которому он, Винсент, в свое время причинил столько горя. Пусть это хотя бы отчасти загладит то, в чем Винсент чувствует себя виноватым перед отцом, которого он слишком мало любил и образ которого в грустные минуты всплывает в памяти Винсента и мучает его».
Только вот сам Тео уже безнадежно болен неизлечимой болезнью и дни его сочтены. Однажды между ним и Винсентом происходит какой-то тяжелый разговор, детали которого остались неизвестными, но после этого художник был крайне взволнован и обижен. Возможно Тео намекнул ему, что пора бы уже научиться зарабатывать самому, а деньги теперь пойдут на воспитание малыша. Возможно, на этом настояла супруга Тео. Это сильно надломило Винсента.
«День клонился к закату. Спустилась ночь. Ночь – ведь это тоже солнце. «Я верну деньги или умру», – писал Винсент брату за полтора года до этого, после первого приступа болезни».
Он как будто увидел себя со стороны и вдруг понял, что сидя все время «на шее» у брата, так ничего и не достиг, не избавился от финансовой зависимости, не завоевал признание у публики и других художников, не достиг совершенства в своем художественном методе. На этот раз не люди отвергли Ван Гога, он отверг сам себя и совершил (как считают многие) роковой выстрел…
«Винсент бродил взад и вперед. Начало смеркаться. «Невозможно! Невозможно!» Винсент остановился у оверского замка. Вынул из кармана пистолет, который взял у Раву, направил себе в грудь, нажал спусковой крючок. Ну вот! Все кончено! Короткий сухой щелчок положил конец всему, что делало жизнь невыносимой для Винсента, – его угрызениям, горькому чувству, что он был и будет безумцем, который одержим живописью, калекой, который губит жизнь своих близких, неудачником, виновником всех бед, над которым тяготеет проклятие.
В кармане он нащупал письмо, которое написал брату, но не отправил и даже не окончил: «Мне хотелось о многом написать тебе, – стояло там, – но я чувствую, что это бесполезно… И однако, милый брат, я всегда говорил тебе и повторяю снова со всей ответственностью, какую придают словам усилия мысли, сосредоточенной на том, чтобы добиться лучшего, – повторяю снова, я никогда не буду считать тебя простым торговцем картинами Коро, через меня ты прямо участвовал в создании многих картин, тех, которые, даже несмотря на крах, дышат покоем… Ну а я, я поставил в них на карту свою жизнь и наполовину потерял рассудок, пусть так, но ведь, насколько я знаю, тебе не людьми торговать, и ты мог бы, по-моему, поступать просто по-человечески, ну да о чем тут говорить?»
Он умирал еще сутки. Был визит жандарма, доктора Гаше и, конечно, брата Тео. Помочь Винсенту было уже невозможно, да и захотел бы он сам этого? Его предсмертное отчаяние говорит само за себя:
«Денег он отдать не смог. Бесполезно было создавать шедевры, те восемьсот или девятьсот картин, что он написал за десять лет подвижнического труда. Бесполезно пытаться проникнуть в великие тайны мироздания. Бесполезно вкладывать в это душу. Все бесполезно. Познание – это змий, который пожирает сам себя. Для человека, написавшего «Вороны над полем пшеницы», что остается в жизни? Ничего, кроме страшной бездны, на голос которой человек отзывается горьким безмолвием. Безмолвием – или воплем. «Тоска все равно не пройдет никогда».
В половине второго утра 29 июля тело Винсента вдруг обмякло. Винсент умер. Без страданий. Без единого слова. Без единой жалобы. Со спокойствием того, кто пришел к познанию. Ему было тридцать семь лет».
За образом экспрессивного безумца, навеянным беглым взглядом на биографию Ван Гога, скрывается преданный, глубокий, трудолюбивый, склонный к состраданию и гуманизму человек, который ввиду сложившихся обстоятельств и состояния здоровья был обречен на одиночество, непонимание и насмешки.
«Диагноз Гаше расходится с диагнозом Рея, который был подтвержден доктором Пейроном, – оба они считали болезнь Винсента формой эпилепсии. С тех пор многие врачи интересовались болезнью Ван Гога. Одни считали, что это диффузный менингоэнцефалит, другие – что это шизофрения (такого мнения придерживался, в частности, Карл Ясперс), третьи – что это психическая дегенерация и конституциональная психопатия, наконец, некоторые возвращались к старому диагнозу – эпилепсия. Психиатры и психоаналитики также предлагали различные толкования болезни. И в самом деле, безумие Ван Гога не так легко поддается определению и классификации. Это безумие невозможно рассматривать изолированно от той исключительной (в самом прямом смысле слова) личности, какой был Ван Гог. Оно столь же неотрывно связано с нею, как и его гений, и судить о нем надо на том уровне, где общепринятые понятия во многом теряют свой обычный смысл. То, что обусловило талант Ван Гога, обусловило все обстоятельства его жизни и его болезнь. Ван Гога нельзя рассматривать как рядового пациента».
Та преданность, с которой Винсент предавался любому делу говорит о многом. Он не был бессовестным или меркантильным, и живя за средства брата постоянно отдавал себе отчет, всегда осознавал свою вину и ту цену, которую платит самый дорогой для него человек. В отличие от многих других художников, ему нужна была не слава, а понимание. Слава же могла ему помочь лишь средствами, чтобы наконец-то рассчитаться с братом. Рисуя, он забывал о еде, на которую к тому же иногда не было денег. Кто знает, сколько здоровья потерял он из-за качества жизни, которое позволяло ему рисовать, не слишком обременяя брата?
«Придя в искусство двадцатисемилетним, он уже видел и пережил столько горя, нищеты и несправедливости, сколько иному не довелось бы увидеть и за целую жизнь».
Он стал художником опираясь на свой богатый внутренний мир, отказавшись от сплетен, интриг, богемной жизни Парижа, женщин и даже семьи. Он хотел стать наградой для Тео, а в результате лишь ускорил его гибель своим самоубийством (Тео умер всего через полгода после Винсента). И сегодня спорят о том, что за болезнь была у Винсента. Точно можно сказать лишь одно – причина ее ОТЧАЯНИЕ, отчаяние человека, которого так никто и не услышал.
«Я не намерен щадить себя, избегать волнений и трудностей, мне довольно безразлично, сколько я проживу… Одно только я знаю твердо – я должен за несколько лет выполнить определенную работу. Я нужен миру лишь постольку, поскольку я должен рассчитаться со своим долгом и выполнить свою задачу, коль скоро я тридцать лет в нем скитался. В благодарность за это я оставлю по себе память – в виде рисунков или картин, которые могут не понравиться отдельным группам или школам, но зато полных искреннего человеческого чувства».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Серия «Искусство и судьба» от издательства «Радуга» — это пример отличного издания книг, позволяющего иметь в одном томе и биографию художника, и искусствоведческий разбор его творчества, и альбом репродукций. Общее впечатление портит только то, что, будучи изданы в разные годы в не самое простое для издательского дела время, тома серии имеют разное оформление и формат.
Формат стандартный (145x200 мм), твердый переплет, без суперобложки, 383 страницы, вклейка с цветными репродукциями, черно-белые иллюстрации внутри текста.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; подробное оглавление; хорошо выделенные заголовки; подробные списки иллюстраций в тексте и на вклейке; вклейка с цветными репродукциями; черно-белые иллюстрации внутри текста; послесловие Н. Смирнова.
Недостатки издания: желтеющая бумага, отсутствие репродукций некоторых самых значимых работ.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Я открыл для себя еще одного художника с увлекательной и непростой судьбой. Самое главное открытие – это первые тридцать лет жизни художника, которые и сформировали его характер и делают намного более понятными события последнего творческого десятилетия.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Всем, кто интересуется живописью конца XIX века в целом, и творчеством Винсента Ван Гога в частности.
ТЕГИ: Нон-фикшн, история, биография, художник, искусство, картина, живопись, Ван Гог, Франция, Голландия, постимпрессионизм.
ВИДЕО В ТЕМУ: Одним из самых ярких киновпечатлений о жизни Винсента Ван Гога может стать полнометражный мультфильм «Ван Гог. С любовью, Винсент» режиссеров Дороты Кобелы и Хью Уэлшмана. Мультфильм интересен тем, что описывая последние дни жизни Ван Гога, команда из 125 художников создавала каждый кадр масляными красками на холсте в той же технике, в которой работал сам Ван Гог. Здесь можно буквально увидеть ожившие картины Винсента.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":