Анри Перрюшо «Жизнь Гогена» - рецензия П. Можейко (часть 2 из 2)
НАЗВАНИЕ: Жизнь Гогена
АВТОР: Анри Перрюшо
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: La vie de Gauguin
ISBN: 5-05-002302-5
ГОД ИЗДАНИЯ: 1991
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Радуга»
СЕРИЯ: «Искусство и судьба»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Сентябрь 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 2 из 2):НАЧАЛО РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-338-1
Постепенно Гоген вырабатывает свой необычный метод творчества:
«Вспоминая некоторые мысли Дега о рисунке, советы турецкого поэта — «Лучше писать по памяти, тогда ваше произведение будет воистину вашим», — Гоген в работе над пейзажами иногда прибегал к необычному методу: он начинал их на своей мансарде, а заканчивал на натуре. Таким образом, сохраняя «дробный» мазок импрессионистов, он добивался некоторой стилизации. «Я использую только цвета призмы, сопоставляя и смешивая их как можно меньше, чтобы добиться большей яркости, — объяснял он Делавалле, — а рисовать стараюсь как можно проще и синтезирую».
«Синтезировать», «синтез» — Гоген теперь очень часто произносил эти слова».
Довольно долго он живет в Понт-Авене (Бретань), где тесно общается с символистами. В это время он создает много пейзажей.
Накопив денег, художник решает уехать на поиски своего потерянного рая в Новый Свет:
«Я хочу обрести былую энергию… Вот я и еду в Панаму, чтобы зажить дикарем… Увожу с собой краски и кисти, вдали от людей я снова воспряну духом, я по-прежнему буду тосковать без семьи, но зато избавлюсь от опостылевшего мне нищенского существования».
Сначала художник посещает Мартинику, но вскоре уезжает в Панаму. На новом месте проблемы старые: деньги быстро заканчиваются, и Гоген вместе с другом вынужден устроиться простым землекопом на строительство Панамского канала. Здесь хорошо проявляется характер художника.
«Гоген хотел казаться оптимистом. «Смертность здесь не такая ужасная, как рассказывают в Европе. Негров ставят на тяжелые работы, и среди них из двенадцати умирает девять, но среди белых умирает только половина». Однако вскоре приступ желтой лихорадки свалил Лаваля. Это были драматические минуты. Во время одного из приступов Лаваль пытался покончить с собой. Гогену приходилось бодрствовать у его постели и стараться, насколько это возможно, лечить его гомеопатическими средствами. Он чувствовал, что сам слабеет, «отравленный болотными миазмами на канале», но крепился. Продержаться бы два месяца, и тогда у него будет достаточно денег (как землекоп он получал сто пятьдесят пиастров в месяц), чтобы уехать с Лавалем на Мартинику. Обстоятельства помешали осуществить этот план, по всей вероятности, не очень разумный. Работы на канале продвигались значительно медленней, чем предполагалось. Компания выпускала один заем за другим, но охотников на них находилось все меньше. Последний выпуск не был покрыт. Из Парижа было отдано распоряжение приостановить некоторые работы. Рабочих стали увольнять. Гоген пострадал одним из первых».
С трудом он возвращается во Францию и некоторое время живет в Арле. Тут он встречает Ван Гога и художники находят много общего в своем творчестве. У них возникает идея совместного проекта. Интересна история про автопортрет Гогена «Отверженные», который он прислал Ван Гогу.
«На автопортрете Гогена над посвящением «другу Винсенту» была надпись: «Отверженные». Название романа Гюго выражало мысль художника. Создавая свой портрет, Гоген хотел дать в нем символический образ одного из современных художников, «бедных жертв общества», которые, подобно ему самому или Ван Гогу, осуждены быть вне закона, — отверженные, которые в отместку исполняют свой долг.
«Я считаю, что это одна из лучших моих работ, — писал Гоген Шуффенекеру. — На первый взгляд голова разбойника, этакого Жан Вальжана… олицетворяющего художника-импрессиониста, которого общество не уважает и в котором всегда видит каторжника. Рисунок тут особый (полная абстракция). Глаза, рот, нос, подобные цветам на персидском ковре, воплощают, таким образом, символическую сторону картины. Цвет достаточно далек от натурального; вообразите нечто отдаленно напоминающее мою керамику, опаленную ярким пламенем. Все оттенки красного, фиолетового, прочерченные отсветами пламени, сверкающего точно в жерле раскаленной печи, в глазах, где отражается борение мысли художника. И все это на фоне чистого хрома, испещренном детскими букетиками». Этот автопортрет произвел на получившего его Ван Гога странное впечатление. «Пленник. Ни тени радости».
Если Гоген не уживался с простыми людьми, то ожидать нормальных отношений со вспыльчивым Ван Гогом было бы странно. Конфликты и странное поведение голландца заставляют Гогена покинуть Арле.
«Странная атмосфера царила в конце декабря в мастерской на площади Ламартина! Однажды Ван Гог спросил Гогена: «Вы собираетесь уехать?» «Да», — ответил Гоген. Тогда Ван Гог разорвал какую-то газету, вырвал из нее клочок, на котором были напечатаны слова: «Убийца сбежал…» и вложил его в руку Гогена…
Гогена начали не на шутку беспокоить странности Винсента, его растущая нервозность, все более шумные вспышки, которые сменялись внезапным молчанием. Он настороженно следил за ним. «Я больше не знал покоя», — говорил он потом. В субботу 22 декабря, глядя на портрет, который написал с него Гоген, Ван Гог воскликнул: «Да, это я, только лишившийся рассудка!» В тот же вечер в кафе он бросил в голову Гогена свой стакан со спиртным. Гоген успел увернуться. Не теряя хладнокровия, он схватил Винсента в охапку и отвел домой, на площадь Ламартина, где Винсент мгновенно уснул. Хватит!
Гоген понял, что больше ждать нельзя. Надо бежать от этого опасного компаньона. К черту все планы! Утром он предупредил Ван Гога, что завтра, в понедельник, он покидает Арль. В воскресенье вечером Гоген вышел прогуляться в последний раз. Было уже темно. Художник перешел площадь Ламартина. Он был почти у Кавалерийских ворот, когда вдруг услышал, что за ним кто-то бежит. Он узнал шаги Ван Гога, быстро обернулся — и вовремя! Винсент бросился на него с раскрытой бритвой в руках. Под взглядом Гогена Винсент замер в растерянности. Потом опустил голову. «Вы молчите, ну что ж, я тоже буду молчать», — сказал он и побежал обратно к дому. Гоген домой не вернулся. Он решил переночевать в гостинице. Разыгравшаяся сцена ужаснула его. Он был так взволнован, что заснул только около трех часов ночи. «Может, в эту минуту я проявил трусость, наверное, мне следовало отнять у него бритву и попытаться его успокоить».
В это время Гоген напишет несколько своих известных полотен: «Желтого Христа», «Прекрасную Анжелу» и «Потерю невинности».
Про картину «Желтый Христос»:
«На другой картине Гоген изобразил «Желтого Христа». Этого Христа он видел в маленькой часовне возле фермы Тремало, на холме, возвышающимся над Понт-Авеном. Деревянный сводчатый потолок этой сельской часовенки был синего цвета, стены — выкрашены голубой краской. В солнечные дни Христос казался желтым. Это сочетание цветов, должно быть, поразило Гогена, как и выразительная неуклюжесть, щемящая наивность скульптуры».
Про картину «Прекрасная Анжела»:
«Третья картина, портрет бретонки — «Прекрасная Анжела», гораздо ближе этому мистическому направлению, чем кажется на первый взгляд. Этим портретом Гоген хотел выразить свою признательность молодой чете Сатр за их доброжелательность, за кредит, который мать Анжелы Сатр предоставила ему в своем маленьком кафе рядом с пансионом Глоанек.
Анжеле Сатр, вышедшей замуж восемнадцати лет, теперь было двадцать один год. Ее считали самой красивой женщиной в Понт-Авене. Гоген решил подарить ей свою картину. Но если прекрасная Анжела воображала, что художник постарается, передав на портрете сходство, изобразить хорошенькую женщину, она ошиблась. Гоген написал Анжелу в бретонском праздничном наряде, во всей ее монументальности и тяжеловесной невозмутимости. Есть нечто извечное в этом образе женщины без возраста, полукругом отделенной от декоративного заднего плана, на котором неожиданно возникает перуанская статуэтка — «Дух умерших бодрствует». Можно себе представить, какие вопли поднялись в семействе Сатр, когда художник открыл перед ним свое полотно! Пока Анжела позировала, Гоген категорически отказывался показать незаконченную работу, отговариваясь тем, что хочет сделать сюрприз. Но среди художников, врагов Гогена, поползли недоброжелательные слухи. Муж Анжелы, Фредерик, пришел в ярость: Гоген хотел посмеяться над его женой да и над самим Фредериком тоже, поместив рядом с изуродованной Анжелой статуэтку (Фредерик был мал ростом и некрасив). Растерянный Гоген пытался защищаться. «Ты ошибаешься, Фредерик. Я вложил в эту картину все что мог». Но Фредерик и прекрасная Анжела были так же непоколебимы, как низонский кюре. Пришлось Гогену оставить картину себе».
Про картину «Потеря невинности»:
«У швеи была подружка, работавшая в этой же мастерской, — это и была Жюльетта. Малообразованная дикарка, она была простой и доброй девушкой, и Гогену, перед которым она робела, она принесла ту нежность, которой он всегда был лишен. Она отдалась ему совершенно бескорыстно. Таким образом, в биографии бездомного художника впервые появилась женщина с именем и лицом. Между Метте и Жюльеттой Юэ были только тени: проститутки, служанки гостиниц — тело, которое берут и тут же забывают. Когда в эти дни молодой датский художник Могенс Баллин пришел к Гогену от имени его жены, Гоген уже много месяцев не получал писем от Метте и даже не знал ее нового адреса. «Твое молчание было для меня тяжелым испытанием, — писал он ей, — и бо́льшим горем, чем мои денежные неудачи. Но польза от него та, что я ожесточился и стал все презирать».
Переносясь мыслями в прошлое, художник теперь иногда сожалел о том, что в молодости вел себя слишком целомудренно и держал в узде свои инстинкты. <…> Гоген написал с Жюльетты «символистскую» картину: «Потеря невинности» (ее иногда эвфемистически называют «Пробуждение весны»). Жюльетта лежит на фоне бретонской равнины, по которой проходит свадебное шествие. На ее плече лисица — «индейский символ порочности». Эта картина не удовлетворяла Гогена, и после неудачных попыток ее улучшить он написал другую обнаженную — копию «Олимпии» Мане».
Гогена все больше тяготит Европа. Не радует даже постепенное признание его таланта. Вот показательный эпизод с эмоциональным срывом художника, где он сомневается, оправдана ли была столь большая жертва, которую он принес ради искусства.
«— Войдем сюда, — сказал он сдавленным голосом, толкнул дверь первого попавшегося кафе, а там опустился на скамью и заплакал. Морис был потрясен. Он не мог понять, чем вызваны эти слезы. И плакал не кто-нибудь, а Гоген, мужественный человек, дерзновенный смельчак в искусстве, сильнейший среди сильных!
— Никогда еще я не был так несчастлив, — пробормотал наконец художник.
— Как! — воскликнул Морис. — Сегодня, сегодня, когда восторжествовала справедливость, когда пришла слава!
— Выслушай меня, — отвечал Гоген. — До сих пор я не мог обеспечить свою семью и свое искусство… И даже только свое искусство. А сегодня, когда передо мной забрезжила надежда, я острее, чем когда бы то ни было, чувствую, какую чудовищную жертву я принес и как это непоправимо.
И Гоген дал волю своим чувствам. Он рассказал Морису о своей жене, о детях, о ране в сердце, которую он скрывал, мучительно и напряженно оберегая свою тайну, маскируясь жестокостью и иронией, безжалостный к другим и к самому себе. В этот миг, когда заканчивалась целая глава его жизни, он, может быть, предчувствовал, что за две недели до этого в Дании в последний раз в жизни видел жену и детей, что его надежда вновь стать мужем и отцом тщетна, что непоправимое совершилось уже давно.
— Я ухожу, — сказал он Морису, вставая. — Мне надо побыть одному. Встретимся не раньше, чем через несколько дней.
Он подобрался, выдавил на губах кривую «надрывающую душу» улыбку.
— Не раньше, чем я смогу простить себе, что плакал в твоем присутствии, — добавил он».
Решено! Гоген уезжает на Таити! Сначала остров разочаровывает его по казалось бы странной причине: цивилизация добралась и сюда, и столица острова мало отличалась от европейского пригорода. Но, углубившись в территорию острова, художник находит то, что искал многие годы: потерянный тропический рай из детства. В туземцах, в их быте он находит ту успокаивающую простоту и спокойствие, которое ляжет в основу его самых известных работ. Гоген необычайно продуктивен и напишет тут около 80-ти картин.
«Все это самые простые мотивы. Ни в их выборе, ни в их трактовке Гоген не стремился к экзотике. Она осталась совершенно ему чуждой. Экзотика свидетельствует о том, что человек не прижился в новой для него среде и всегда выделяет все непривычное, странное, незнакомое, неожиданное. Гоген стремился совсем к другому. Он не писал сцен из жизни туземцев, картин их нравов. Он писал маорийцев в повседневности их будничной жизни, самой простой жизни, той, мысль о которой неотвязно владела им, как неотвязно владеют сознанием человека некоторые мифы — миф утраченного детства, потерянного рая. Оба эти мифа как бы слились для Гогена. Они и гнали по дорогам мира этого мятущегося, беспокойного слепца и ясновидца, все главные, самые важные события жизни которого, по сути, разыгрывались не вне его, а в нем самом. Конечно, Гоген писал то, что он видел, но, как он выразился в связи с картиной «Женщина с цветком», в первую очередь он писал то, чего одним глазам не увидеть. Он писал Эдем, он писал время, когда времени не существовало и когда человечество, переживавшее пору своего детства, вечно юное и совершенно невинное, жило в тесном единении с землей и небом».
На Таити Гоген снова влюбляется. Его выбор пал на несовершеннолетнюю таитянку, которая подарит художнику сына.
«И до появления Техуры Гоген любил, вернее, хотел любить маорийцев. Но как он ни старался, он не мог проникнуть в душу этой расы. Он слушал песни на берегу или в хижинах, как слушают музыку другого мира. Но с тех пор как Техура вошла в его повседневную жизнь, все изменилось. Деревенские старики недаром твердили ему: «May тера» — есть порог, который нельзя переступить без физической близости. Любовь к Техуре и любовь к маорийцам слились в одно и равно расцветали в нем. Чувства проникают глубже, чем разум. Девушка была прекрасна, прекрасна своей первобытной красотой, прекрасна своей первобытной младенческой, капризной, но и серьезной, созерцательной душой, полной глубокой вдумчивости, какая присуща именно детям, и сквозь душу Техуры Гогену открывалась душа маорийской расы, она звучала в теле дикарки Техуры, как звучала в песнях на пляже, когда начинало смеркаться и в маленьких хижинах Матаиеа зажигались ночники».
Пробыв на Таити несколько лет, на короткое время Гоген возвращается во Францию, будучи уже совсем другим человеком. Совсем скоро он вернется обратно, чтобы никогда больше не возвращаться в Европу.
«Прощай, Таити, гостеприимная, прекрасная земля, родина свободы и красоты! Я расстаюсь с тобой, став на два года старше и помолодев на двадцать лет».
Вернувшись на Таити, Гоген распустился…
«В Порт-Саиде Гоген накупил порнографических открыток. А приехав на Таити, где уже не мог вернуть Техуру, которая вышла замуж, пустился в разгул с местными женщинами. «Все ночи напролет отчаянные девчонки не вылезают из моей постели. Вчера у меня их было сразу три».
В это время он пишет несколько знаковых работ. Все больше в его картинах мифического и философского подтекста, как, например, на картине «Nevermore»:
«Эта обнаженная — еще одна маорийская Олимпия. На богатом ложе возлежит туземка, тело которой мощно моделировано и написано «умышленно темными и печальными», но роскошными красками. Женщина отдыхает, глаза ее открыты. Позади нее птица, которая наблюдает за ней. «Называется картина «Nevermore»; это не ворон Эдгара По — это сатанинская птица, которая всегда настороже» — «глупая» птица судьбы, символ остающихся без ответа вопросов и непостижимости человеческой участи. Обнаженная на картине «Никогда больше» («Nevermore») и в самом деле вызывает ощущение не столько сладострастия, сколько тайны и тревоги. Искусство Гогена с каждым годом набирало силу. У художника уже не было нужды прибегать к полинезийскому пантеону, к каменным идолам, чтобы прикоснуться ко всеобщему. Ему достаточно изобразить женское тело в его плотском расцвете, распростертое среди варварского великолепия декора, над которым царит птица — «Никогда», чтобы выразить ту изначальную муку, то смятение, которые вызывают у человека загадка его существования. Выразить, а вернее, дать почувствовать, потому что, как говорил Гоген, «главное в произведении это именно то, что не высказано».
Картину «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?» художник считал «возвышенной кульминацией своих размышлений».
«Его решение бесповоротно: если ближайшая почта в январе 1898 года не принесет ему денег ни от Шоде, ни от других кредиторов, он покончит с собой. А неожиданно вернувшиеся силы он употребит на то, чтобы перед смертью написать большую картину, которую он обдумывал уже много месяцев, — композицию с идолом, которая, как он сказал, должна стать его шедевром. Но зачем ему писать эту картину? Жизнь от него уходит, мечты погибли, все рухнуло. Что для него теперь успех или неуспех, что для него сама жизнь? Зачем же создавать еще одну картину и какое значение имеют шедевры? В самом деле, Гоген мог бездеятельно ждать в лагуне Пунаауиа избавительной смерти, конца своей судьбы. Но Гоген не был бы Гогеном, если бы то, что сделало его таким, каким он был, не бросило его навстречу этой судьбе, не определило ее неизбежность. Да, прав был Шуффенекер — будь Гоген другим человеком, осторожным и предусмотрительным, мудрецом или ловкачом, он не был бы несчастным, загнанным в трагический тупик, но он не был бы и ясновидцем, одержимым своей мечтой и наделенным особым даром, не был бы художником, который создал свои прежние творения и в ожидании конца развертывал в своей мастерской холст размером полтора метра на четыре, который он хотел написать, прежде чем покончить с собой. Ради кого? Ни ради кого. Перед этой картиной — самой большой, какую он когда-либо написал, он просто отдавался потребности уступить силам, которые создали его таким, каким он был, которые определили его творения и его судьбу. Отдавался потребности еще один раз быть самим собой, причем по самому большому счету.
На поверхности грубого холста — неровной, узловатой мешковине — Гоген развернул историю человеческой жизни от рождения до смерти, расположив ее вокруг идола, поднятые руки которого тянутся к созревшим плодам. Художник работал в таком азарте, с такой страстью, что не ощущал ни усталости, ни голода, и так отчетливо видел перед собой будущее произведение, что писал в один присест, сразу кистью, без предварительных эскизов и поправок. Он, всегда утверждавший, что надо освобождаться от всяких правил, на этот раз отбросил их с такой решимостью, как никогда прежде. Он был теперь просто человеком, который, оказавшись один на один со смертью, вел разговор с самим собой, повторяя три вопроса, которые он потом написал в левом углу картины: «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?»
В роще, на берегу ручья, оранжевые фигуры выделяются на синем и зеленом фоне. Спящий младенец и три туземные женщины символизируют нарождающуюся жизнь, счастливую жизнь, расцвет которой воплощает своим телом красавица маорийка с поднятыми руками. Для этого идола плоти позировала Пахура. Какой волшебной простотой могла бы быть исполнена жизнь людей, если бы они могли вновь найти путь к потерянному раю! Но позади Пахуры, в сумраке, ведут спор две зловещие, одетые в пурпур фигуры. Они олицетворяют беспокойство человека, который не может не думать о своей судьбе и терзается тоской и болью. Двум фигурам в правой части картины отвечает каменный идол слева — он высится там, умиротворяющий, призывающий человека погрузиться в лоно природы, принять свою участь. Слева, с самого края, покорная фигура старой женщины — женщина думает о смерти. Рядом с ней птица «Nevermore» прижимает лапой ящерицу. Глупая птица «завершает поэму», она воплощает «тщету бесполезных слов».
К моменту завершения работы над картиной Гоген был уставшим и больным человеком. Его донимали экзема и давно подхваченный от проститутки сифилис, с незаживающей язвой на ноге. Гоген посчитал, что своими работами уже сказал все, что хотел. Пусть его труд рассудит время. Сам же он совершает попытку самоубийства.
«Гоген принял такую большую дозу мышьяка, что у него не прекращалась рвота. Это его и спасло. Корчась в судорогах, он всю ночь напролет «жестоко страдал», а на рассвете понял, что смерть его отвергла. Еле держась на ногах, он поплелся к своей хижине. Целый месяц Гогена мучили приступы тошноты, головокружения, спазмы и сердцебиения. Он был словно оглушен. Огромное напряжение, какого ему стоила картина, а потом встряска, которую перенес его организм, притупили его жизненную энергию. Но это состояние полупрострации было вызвано не одними только физическими причинами. Кризис, пережитый им, подготавливался месяцами и годами. Это был кризис человека, который шаг за шагом терял все то, что составляло для него смысл жизни, и у которого остались силы только на то, чтобы выкричать свою боль. Но дойдя до высшей точки, кризис этим разрешился и исчерпал себя. В душе Гогена вдруг воцарился великий покой. Покой примирения со своей участью».
На закате своей жизни Гоген переезжает на Маркизские острова. Тут он подрабатывает журналистом и продолжает рисовать. В нем просыпается еще один талант: правозащитника. Он активно выступает в защиту прав коренного населения острова, постоянно конфликтуя с местными властями. В то же время, окончательно теряется связь с семьей, настолько, что Гогену даже не сообщают о преждевременной кончине сына.
«В 1897 году, у третьего из детей Гогена, Кловиса, того, кто после возвращения из Дании делил с отцом его нищенское существование в Париже, в результате несчастного случая парализовало бедро. Метте не сочла нужным известить об этом мужа. В начале мая молодого человека оперировали. 16 мая, на двенадцатый день после операции, Кловис умер от сепсиса — ему исполнился двадцать один год. Гоген так и не узнал об этой смерти. Метте могла бы написать мужу, но она не сделала такой попытки. А Шуффенекер, единственный из друзей, кого датчанка известила о несчастье, тоже скрыл его от Гогена…»
Одна из последних важных работ Гогена, картина «Видение».
«Однажды вечером, когда, утомившись, он отошел всего на несколько шагов от своего участка и присел на скале, любуясь сумерками, заросли вдруг раздвинулись и из них вышло и медленно, ощупью двинулось к нему, волоча скрюченные ноги и опираясь на палку, бесформенное существо неопределенного возраста. Похолодев от ужаса, Гоген вскочил и, издав предостерегающий возглас, придержал рукой палку, на которую опиралось чудовище. В полумраке он разглядел высохшее и сморщенное, как у мумии, тело, сплошь покрытое татуировкой и совершенно голое, если не считать цветочной гирлянды на шее. Видение остановилось и, дотронувшись до художника холодной рукой «холодной, как пресмыкающиеся», — ощупало его плечи, лицо, грудь. «Жуткое и мерзкое ощущение». Потом рука спустилась к пупку, проникла под набедренную повязку. «Пупа» (европеец), — проворчало существо (туземцы подвергались обрезанию). И медленно, отступив, исчезло в кустах. На утро Гогену объяснили, что это убогая старуха, слепая и безумная, которая бродит в зарослях, питаясь отбросами. Но волнение, пережитое художником, потрясло его до глубины души. Он не мог отделаться от воспоминаний о безумной старухе, возникшей из сумерек. Целые недели она преследовала его и, что бы он ни писал, между ним и его холстом всегда стояло видение, придававшее окружающему «варварский, дикий, свирепый» облик. «Отталкивающее своей грубостью искусство папуаса» — прочел Гоген однажды в отзыве на свои картины в одном из номеров «Меркюр де Франс». Он ухмылялся, вспоминая об этом высказывании одного из своих хулителей, которое его задело и которого он не забыл, а на своем теле он все еще ощущал прикосновение холодной руки обнаженной слепой старухи с гирляндой на шее: «Пупа!» Поль Гоген. Девушка с веером. Несомненно, этой встречей навеяна картина, так и названная «Видение», на которой молодая девушка остановилась под деревьями и, потрясенная, глядит на проходящее мимо странное, загадочное существо. «С этими людьми надо говорить загадками, потому что они смотрят и не видят…» — любил повторять Гоген».
Пока Гоген живет и творит на островах, периодически отправляя свои работы в Европу, в надежде, что друзья продадут их и выручат для него денег, во Франции признают талант художника. Коллекционеры начинают проявлять к нему интерес. Обрадованный Гоген начинает метаться, и думает о том, что может и следовало бы вернуться снова домой. Но друзья обрывали эти ностальгические порывы:
«Вы ведь так далеко!.. Вы не должны возвращаться… Вы пользуетесь неприкосновенностью великих покойников, Вы вошли в историю искусства».
Вечно убегающий Гоген стал призраком. Будучи еще живым, он уже вошел в пантеон мертвых гениев. И кто знает, случайным ли было то, что найдя художника мертвым в его бамбуковом «Доме удовольствий», рядом обнаружили выпитый до дна флакон с обезболивающим…
«После смерти Гогена по Маркизам поползли слухи, что он, возможно, был отравлен. Этот вопрос несколько раз поднимался и позже. Но, по-видимому, на него приходится ответить отрицательно. Версия об убийстве противоречит важнейшим свидетельствам, в частности пастора Вернье и Виктора Сегалана, молодого врача с «Дюранс», страстного почитателя Гогена. Сегалан писал Монфреду 28 марта 1904 года: «Я совершенно официально могу опровергнуть слухи, которые приписывают смерть Гогена прямым козням его врагов. Хотя были люди, откровенно ненавидевшие его за его воинственность, я знаю других — и таких много, — которые поддерживали его, помогали ему, защищали до конца и охраняли его и не допустили бы подобных действий. Некоторые штрихи, которыми во Франции расцвечивают смерть бедного изгнанника, чистейший мираж экзотики… Я объясняю его смерть разрывом аневризма, и это мнение разделяет мой коллега — врач с другого тихоокеанского военного корабля, который видел его за три месяца до рокового исхода».
За 54 года жизни Гоген создал сотни работ. Только на посмертной выставке их было выставлено больше двухсот. Многие работы потерялись в многочисленных переездах, были уничтожены или проданы за бесценок и до сих пор лежат у кого-то на чердаке. Тем не менее оставшегося достаточно для того, чтобы у Гогена и сегодня было много почитателей.
Супруга художника, Метте, не питала никакого интереса к наследию мужа. Даже смерть последнего не примирила их.
«У Метте не было ни малейшей склонности к коллекционированию. Как пишет Рене Пюи, «Мадам Гоген, как только смогла, «реализовала» все, что досталось ей после мужа». Весной 1907 года она провела две или три недели во Франции. Она привезла из Дании много полотен, которые у нее приобрел Воллар. Во Франции ей удалось получить от Фонтена рукопись «Прежде и потом», которая впоследствии была приобретена одним немцем. Виктор Сегалан, которому случилось обедать в обществе Метте, вспоминал: «Поль», — говорила она. Странно слышать, как эта женщина называет его «Полем». Она признает его величие, но считает его глубоко развращенным. Она, мол, выходила замуж за человека, благородного и честного, а на поверку оказалось, что это порочный и лживый дикарь. И тут, в особенности когда она начинает гадать, какая из женщин, грудями и животами которых увешаны стены у Фейе и Монфреда, заменила и вытеснила ее, она не знает, какими еще словами и гримасами выразить свое высокомерное отвращение. Она негодующе тычет во все стороны салфеткой, бичуя и сокрушая воображаемых ненавистных ей вахин. Но при этом она уверяет, что не ревнует: «Муж всегда говорил, что предпочитает меня всем остальным». Сомнительно, чтобы она понимала искусство Гогена. А теперь она ненавидит в нем мужчину… Она готова отвергнуть даже его имя…»
Некоторые современники настолько далеки были от понимания творчества Гогена, что случались настоящие курьезы, как с картиной «Бретонская деревня под снегом»:
«В мастерской оставалось немного полотен — не больше десяти. На мольберте стояла картина на сюжет, неожиданный для Тихоокеанского архипелага — «Бретонская деревня под снегом». <…> Судовой врач с «Дюранс» Виктор Сегалан купил за шестнадцать франков четыре скульптуры, украшавшие Дом наслаждений, за два франка палитру художника и за восемьдесят пять франков семь картин, среди них автопортрет «У Голгофы» и «Бретонскую деревню под снегом», которую оценщик демонстрировал вверх ногами, дав ей неожиданное название «Ниагарский водопад».
Помимо картин наследие Гогена составляют две автобиографические книги: «Ноа Ноа» и «Прежде и потом».
Жизнь Поля Гогена пример того, как увлеченный любитель благодаря своему упорству, труду и вере в талант становится признанным гением. Только плата за такой рывок велика и невыносима. Гоген заплатил за свой талант семьей, друзьями, страной и здоровьем. Стремясь стать гением, он уничтожил в себе обычного человека, но при этом оставил кристально чистыми и вдохновенными сюжеты своих картин. Глядя на умиротворенных туземцев далекой-далекой земли, трудно поверить в то, сколь мятежная душа приложила руку к сотворению этих образов. Способность приносить в жертву искусству личную жизнь – достоинство и проклятье Поля Гогена. В книге «Прежде и потом» он писал:
«Я полагаю, что жизнь имеет смысл лишь тогда, когда распоряжаешься ею по своей воле или, по крайней мере, хоть до какой-то степени пользуешься своей волей... Положиться на милость своего создателя - это уничтожить себя и умереть».
Поль Гоген все равно уничтожил себя, но так, как хотел: созидая в потерянном раю.
«Гоген наряду с Сезанном и Ван Гогом стал одним из трех наиболее «высоко котирующихся» художников мира. Любой его набросок рвут друг у друга из рук. В июне 1957 года в отеле «Друо» за 600 000 франков было продано одно из его писем. Что же было написано в этом письме? А вот что: «Теперь я повержен, побежден нищетой…»
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Серия «Искусство и судьба» от издательства «Радуга» — это пример отличного издания книг, позволяющего иметь в одном томе и биографию художника, и искусствоведческий разбор его творчества, и альбом репродукций. Общее впечатление портит только то, что, будучи изданы в разные годы в не самое простое для издательского дела время, тома серии имеют разное оформление и формат.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, суперобложка, 336 страниц, вклейка с цветными репродукциями, черно-белые иллюстрации внутри текста.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; подробное оглавление; хорошо выделенные заголовки и цитаты; подробные списки иллюстраций в тексте и на вклейке; вклейка с цветными репродукциями; черно-белые иллюстрации внутри текста; послесловие К. Богемской.
Недостатки издания: желтеющая бумага, отсутствие репродукций некоторых самых значимых работ; в моем экземпляре второй форзац вклеен вверх ногами.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Я открыл для себя еще одного художника с увлекательной и непростой судьбой. Неожиданностью оказалась разница между буйным характером Гогена и спокойствием в его работах.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Всем, кто интересуется живописью конца XIX века в целом, и творчеством Поля Гогена в частности.
ТЕГИ: Нон-фикшн, история, биография, художник, искусство, картина, живопись, Гоген, Франция, Таити, экзотика.
ВИДЕО В ТЕМУ: Наиболее убедительный образ Поля Гогена в кино воплотил Дональд Сазерленд в ленте «Волк на пороге» (1986) режиссера Хеннинга Карлсена.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":