Карин Бойе «Каллокаин» - рецензия П. Можейко
НАЗВАНИЕ: Каллокаин
АВТОРЫ: Карин Бойе
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Kallocain
ISBN: ---
ГОД ИЗДАНИЯ: 1971
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Молодая гвардия»
СЕРИЯ: «Библиотека современной фантастики», том 20
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Январь 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
!ДАННАЯ РЕЦЕНЗИЯ ЯВЛЯЕТСЯ ЧАСТЬЮ ОБЩЕЙ РЕЦЕНЗИИ НА "АНТОЛОГИЮ СКАНДИНАВСКОЙ ФАНТАСТИКИ (ТОМ 20). РЕЦЕНЗИЮ НА САМ СБОРНИК И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИЗ НЕГО СМОТРИ ПО ССЫЛКЕ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-305-0
Удивительно, какие неожиданные книги можно найти среди изданных в СССР в 1970-80-е годы, и особенно интересно то, что многие из выдающихся и актуальных сегодня романов с тех самых пор совсем не переиздавались. Тут можно вспомнить и «Джонни получил винтовку» Дальтона Трамбо, и «Пятую печать» Ференца Шанты, и «Черный дождь» Масудзи Ибусэ... Так затерялся и удивительно смелый, прозорливый антиутопический роман «Каллокаин» шведской писательницы и поэтессы Карин Бойе, рассказывающий про тоталитарную империю и ее игры с правдой.
На русском языке «Каллокаин» появился в 1971 году (через тридцать лет после издания оригинала), и забавно, что написанному примерно в тоже время главному антиутопическому произведению ХХ века, оруэлловскому «1984» понадобилось дождаться Перестройки и Гласности, чтобы прийти к советскому читателю спустя почти двадцать лет, а ведь романы эти во многом похожи, как по атмосфере, так и по поднимаемым темам. Перчинки добавляет и то, что Карин Бойе была бисексуалкой и покончила жизнь самоубийством, а «Каллокаин» стал последним ее произведением.
Действие романа происходит ХХI веке во Всемирной Империи – огромном тоталитарном государстве, где личность принадлежит системе, являясь шестеренкой в огромном механизме. Каждый отдельный гражданин выполняет конкретные специальные задачи и ряд общественных, никак не влияя на принятие общих решений «наверху». Это подчеркивается принципом урбанизации в Империи – люди живут в городах-специалистов: Город Химиков, Город Мукомолов, Город Текстильщиков и т.д. В одном из таких городов живет главный герой, химик Лео Калль со своей женой Линдой и детьми. В целом, это серые, стандартизированные, до безобразия однообразные поселения с таким же однообразным бытом.
«Я знал, что раньше, в цивильную эпоху, люди работали и тратили силы ради более просторных жилищ, лучшей пищи или роскошной одежды. Теперь это никому не требовалось. Стандартные квартиры — однокомнатные для холостяков, двухкомнатные для семьи — одинаково предоставлялись всем, независимо от чинов и заслуг. И генерала, и рядового обеспечивала едой одна и та же домовая кухня. Форма одежды — одна для работы, другая для свободного времени, третья — для военной и полицейской службы — была одинакова для всех, без различия пола и должности. Я мог бы поручиться, что для любого подданного Мировой Империи высшее достижение, которого можно было добиться в жизни, рисовалось в форме всего лишь трех черных полосок на рукаве, свидетельствовавших о самом высоком воинском звании. Они гарантировали и самоуважение, и почтение других. Дело не в материальных благах. Мне кажется, что и двенадцатикомнатные виллы, которыми владели капиталисты давно прошедшей цивильной эпохи, имели для своих хозяев значение скорее символическое, как залог и воплощение всеобщего почитания, ибо это единственное, чем невозможно пресытиться. Каждый хочет добиться преклонения других — этого самого желанного, самого труднодостижимого и зыбкого из всех преимуществ, которые дает высокое положение. Но именно на этой непрочной основе строился во все века наш твердый общественный порядок».
Помимо своих профессиональных обязанностей, каждый взрослый выполняет еще и общественные, точнее «военно-общественные». Распорядок недели плотно забит идеологическими мероприятиями, пропускать которые нельзя.
«Когда я вошел в квартиру, Линда уже спала. На ночном столике меня ожидало извещение по поводу военно-полицейской службы. Теперь на нее отводилось не четыре, а пять вечеров в неделю. Соответственно сокращалось число семейных вечеров — отныне мы могли располагать только одним. Вечер докладов и торжеств сохранялся — это было необходимо не только для отдыха и в целях воспитания, но имело и другое значение — где еще могли бы юноши и девушки, уже покинувшие Унгдомсдэгер, знакомиться и влюбляться? Мы с Линдой тоже когда-то встречались на таких вечерах».
В Империи царствует атмосфера всеобщей бдительности и подозрительности. Так, у горничной есть полное право (и обязанность) вскрывать, читать и докладывать о содержании любой попавшей ей в руки корреспонденции, в каждое помещение встроены постоянно работающие видеокамеры и диктофоны, соседи следят друг за другом, доходит до того, что жители городов бояться заговорить с незнакомцами без свидетелей, что иллюстрирует эпизод ниже:
«Я открыл дверь. На пороге стояла рослая пожилая женщина с простым, грубым лицом.
— Соратник Лео Калль? — спросила она. — Я Кадидья Каппори. Вы были так любезны, что согласились уделить мне внимание.
— Очень сожалею, но я сейчас дома один и не могу принять вас, — ответил я. — Возможно, вы проделали долгий путь, и, право же, мне перед вами очень неудобно, но вы ведь сами знаете, как иногда бывает: человек подвергается провокации, а доказать свою невиновность не может, потому что у него нет свидетелей, а полиция по чистой случайности как раз на эту комнату не составила рапорта.
— Но я не сделаю вам ничего плохого, — сказала она просительно. — Уверяю вас, я пришла сюда с открытым сердцем.
— Я не имею в виду лично вас, но поймите: мы же с вами незнакомы. И я не знаю, что вы потом скажете обо мне. Боюсь, что мне все-таки придется попросить вас уйти.
Я нарочно говорил громко — на всякий случай, чтобы слышали соседи. Она, видимо, поняла это и предложила:
— Может быть, вы позовете кого-нибудь из соседей. Хотя, конечно, я предпочла бы поговорить с вами наедине.
Ну что ж, выход из положения был найден».
Империя в своей идеологии использует классическую модель «кольца врагов», опоясывающего «выдающееся в своем развитии государство нового типа». Пропаганда не перестает напоминать, что за границами Империи цивилизация заканчивается, и живут там «почти не люди». Риторика убеждает население, что желать покинуть Империю – это признак безумия.
Начиная с семилетнего возраста детей из семьи забирает государство, чтобы потом распределить по специализированным городам. Также иногда происходит переселение уже взрослого населения из одного города в другой, если того требует экономика или даже демография.
И вот, в этой Империи, в Четвертом Городе Химиков химик Лео Калль однажды находит необычное вещество, которое впоследствии назовут в его честь – каллокаином. Это ничто иное, как «сыворотка правды», заставляющая испытуемого говорить то, что он думает и чувствует на самом деле, а не то, что хотел бы, чтобы от него услышали.
Вместе со своим начальником Эдо Риссеном Калль устраивает ряд экспериментов, чтобы убедиться в эффективности найденного препарата. Для этого они обращаются в т.н. «Службу жертв-добровольцев» - особую организацию, которая используя желание некоторых граждан наиболее полно послужить на благо Империи, предоставляет «материал для экспериментов» по требованию.
«Служба жертв-добровольцев считалась чрезвычайно почетной, и это уже само по себе могло рассматриваться как своего рода вознаграждение. Однако твердая заработная плата была у них весьма низкой, так как при расчетах принимались во внимание многочисленные виды компенсаций за разные телесные повреждения, неизбежные у людей этой профессии».
Проведя ряд экспериментальных допросов после введения каллокаина подопытным, Риссен и Калль с удивлением обнаруживают, что даже среди таких, казалось бы, преданных Империи граждан, которые пошли в жертвы-добровольцы, главенствует страх, отчаяние и недоверие. Вот, что говорит один из допрашиваемых:
«Как вы думаете, может быть, такое мгновение придет еще раз, перед смертью? Я бы хотел умереть. А как же иначе, когда от жизни уже ждать нечего. Когда человек говорит: «Я больше не могу», — это значит: «Не могу больше жить». Это не значит «не могу умереть», потому что умереть человек может, человек всегда в силах умереть — ведь тогда он получает то, что хочет».
Такое скрытое отчаяние раздражает Калля, ведь, с одной стороны, эти добровольцы большие герои, нежели он, и в тоже время, они не так преданы Империи, как о себе думает химик:
«Да, указания Седьмой канцелярии прочно запечатлелись в моем сознании! Я сам видел, сколь отвратительна тщательно скрываемая трусость, — она даже хуже, чем тайная скорбь. Но у моей враждебности была и другая причина, о которой я сам догадался лишь много позднее: зависть. Этот недостойный человек говорил о прекрасном, священном мгновении, пусть давно прошедшем, но все же… Я завидовал тому высокому порыву, что когда-то привел его в Департамент пропаганды, где собирали будущих жертв-добровольцев».
Тут стоит отметить, что Лео Калль - это человек преданный Империи, видящий свое призвание в верной службе и использующий на благо государства все доступные средства. Вот, каковы его взгляды:
«И не думайте, пожалуйста, будто я исхожу из интеллигентского предрассудка о том, что Империя существует для нас, а не мы для Империи. Я только хочу сказать, что отношение каждого отдельного индивидуума к Империи определяется двумя моментами: материальными потребностями и интересами собственной безопасности. Если мы вдруг заметим — я не говорю, что мы уже заметили, я говорю, если это когда-нибудь случится, — так вот, если мы заметим, что наш гороховый суп стал жиже, мыло никуда не годится, а дом вот-вот обвалится и никто не хочет взяться и все это наладить, разве мы станем проявлять недовольство? Нет, мы знаем, что благосостояние не есть самоцель, и наши жертвы приносятся во имя высшего смысла. Если в один прекрасный день мы обнаружим, что наши дома обнесены колючей проволокой, неужели мы станем жаловаться на ограничение свободы передвижения? Нет, ибо мы знаем, что это делается для блага Империи. И если когда-нибудь нам придется поступиться свободным временем ради необходимой военной подготовки или отказаться от приобретения излишних знаний, чтобы иметь возможность получить профессию для работы в какой-то самой важной в данный момент отрасли, — разве мы станем роптать? Нет, и еще раз нет! Мы полностью сознаем и одобряем тот факт, что Империя — это все, отдельная личность — ничто. Мы принимаем и одобряем мысль о том, что, если отбросить технические знания, то значительная часть так называемой «культуры» — это не более чем предмет роскоши, пригодный лишь для тех времен, когда никто и ничто не будет угрожать нам — если только эти времена вообще когда-нибудь наступят. Простое поддержание человеческого существования и неустанно развивающиеся военно-полицейские функции — вот суть жизни Империи. Все остальное — побочные продукты».
Убедившись в том, что каллокаин работает, Риссен и Калль решили продемонстрировать свою сыворотку правды начальнику полиции Карреку. Для этого они решили подстроить ряд ложных доносов между родственниками.
«Дело в том, что мы хотели заполучить тех лиц, кому мужья и жены — наши штатные испытуемые — должны были рассказать о своем мнимом проступке. Все, кому доверялась эта тайна, сами становились соучастниками преступления, и их на вполне законном основании можно было арестовать. Как именно это сделают, нас не интересовало, мы хотели только, чтобы их доставили к нам. Посвятит ли начальник полиции в суть дела кого-нибудь из своих сотрудников, нас тоже не касалось. Важно было одно — чтобы члены семей наших испытуемых прошли проверку каллокаином. Все это мы объяснили ему и добавили, что если он хочет, то может сам познакомиться с результатами и убедиться, что люди ничуть не пострадают от наших опытов и что мы не собираемся без нужды губить человеческий материал».
В ходе эксперимента Риссен и Калль вскрывают тайное общество людей, убежденных в том, что рядом с Империей есть другое государство, в основе которого лежат совсем другие принципы, такие, как равноправие, взаимоуважение и доброта. Этих людей сравнивают с еретиками, ведь «как можно противопоставить что-то Империи»? Тогда начальник полиции просит Калля и его сотрудников массово используя каллокаин докопаться до ядра заговора. Но только для этого надо протолкнуть соответствующий закон, позволяющий использовать добытые под каллокаином сведения как улику.
Между Риссеном, Карекком и Каллем начинаются споры о способах применения и методах использования сыворотки правды с точки зрения закона. Стоит ли результат затраченных усилий? Риссен считает, что нет.
«Как говорится, где нужда велика, там и помощь близка. Вы же знаете, что суды завалены ложными показаниями. Не проходит буквально ни одного процесса, чтобы свидетели не противоречили друг другу; и, заметьте, дело тут не в ошибках или небрежностях, а в чем — я и сам не знаю.
— А разве так уж трудно… — тут Риссен постучал кончиками пальцев по столу, эта его манера всегда действовала мне на нервы, — разве так уж трудно понять, в чем тут дело? Позвольте задать вам вопрос — можете не отвечать, если не хотите: считаете ли вы, что лжесвидетельство всегда и при всех обстоятельствах зло?
— Конечно, нет, — ответил я раздраженно. — Нет, если того требуют интересы Империи. Но я имел в виду рядовые судебные процессы, где решаются мелкие житейские дела.
— Но вы только подумайте, — возразил Риссен с хитрым видом, — вы представьте себе: разве не в интересах Империи осудить негодяя, хотя он, может быть, и не совершал того, в чем его обвиняют? Разве не в интересах Империи осудить моего вредного, испорченного, глубоко несимпатичного недруга, даже если он и не нарушал закона? Он-то сам, обвиняемый, конечно, будет требовать детального расследования, но с какой стати столько возиться с какой-то отдельной личностью?..»
В этом эпизоде мы также видим веру Риссена в пусть и формальное, но «соблюдение» законов:
«— А вы, оказывается, большой формалист, соратник Риссен, — отозвался Каррек, иронически сощурившись. — Любите рассуждать о том, что напечатано в инструкциях, что можно и чего нельзя подвести под закон… Как будто на свете нет ничего важнее типографской краски. Ну скажите, вы и в самом деле так думаете?
— Законы и инструкции пишутся для того, чтобы охранять нас, — хмуро возразил Риссен.
— Охранять кого, позвольте вас спросить? — взорвался Каррек.
— Не Империю, во всяком случае. Империи куда больше пользы от трезвых голов, которые в случае необходимости могут наплевать на эту самую типографскую краску…»
Калль постепенно становится дружен с Карекком и тот подсказывает ему, какой особый знак надо нарисовать на доносе, чтобы любой непонравившийся ему человек был арестован и допрошен. Химики и полиция совместным давлением проталкивают новый закон. Тут на примере Калля мы видим, как простой палач возомнил себя Богом:
«В сущности, я пришел сюда не по собственной инициативе, а по поручению Каррека, ибо это он — непонятно почему — был особенно заинтересован в проведении нового закона. Но в своем экзальтированном состоянии я испытывал странное ощущение — словно бы я оказался здесь не по приказу Каррека и не по собственному желанию, а подчиняясь какой-то неодолимой силе, которая управляла ростом и развитием нашей великой Империи, приближая ее к окончательному совершенству. И мне, ничтожной частице могучего целого, к тому же порядком отравленной всякими порошками и каплями, предстояло начать оздоровительную работу, которая должна очистить организм Империи от вредных примесей и ядов, занесенных преступными помыслами. Когда меня после бесконечных формальностей, личного обыска и долгого ожидания пригласили, наконец, в приемную Лаврис, у меня было такое чувство, будто я иду навстречу собственному очищению и вернусь успокоенный и полностью освобожденный от той наносной мути, которая была мне так противна, но все-таки нет-нет да и оседала где-то в темных углах моего сознания».
Наконец было сформулировано и определение нового преступления против Империи и ее духа:
«Я лишь хотел обратить внимание Седьмой канцелярии на открытие, благодаря которому можно обнаружить предосудительную внутреннюю раздвоенность, даже если она еще не успела привести к нарушению закона».
И вот, «ЗАКОН ОБ АНТИИМПЕРСКОМ СКЛАДЕ ХАРАКТЕРА» принят, а саму Империю ждет новое правосудие, доселе неведомое (?) человечеству:
«Нам с вами повезло. Лаврис, должно быть, уговорила Тачо — он подписал закон об антиимперском складе характера. Закон вступает в силу с завтрашнего дня. Вот теперь начнется!»
Теперь бездействие – не оправдание, мысль – преступление, внутренняя раздвоенность – молчаливый теракт. Теперь у Империи появился эксклюзивный инструмент тотального очищения от сомневающихся в ее силе, но кто пройдет эту проверку? Не станут ли каллокаиновые приговоры актом самоуничтожения государства?
«Наутро в газете появилась статья под заголовком «МЫСЛИ МОГУТ БЫТЬ НАКАЗУЕМЫ». Это было изложение и разъяснение нового закона. Упоминался, естественно, и мой каллокаин. В статье излагались новые и, на мои взгляд, чрезвычайно разумные принципы системы наказаний. Судьи больше не должны были следовать формальным параграфам, пред усматривавшим для каждого вида преступлений одну определенную меру наказания, независимо от того, кто очутился на скамье подсудимых — впервые оступившийся человек или закоренелый злодей. Объектом расследования становился не тот или иной отдельно взятый проступок, а весь человек в целом. Тщательно исследовался его характер, склад ума, нервная система — и вовсе не для того, чтобы ответить на старый бессмысленный вопрос «вменяем или невменяем», а для того, чтобы отделить пригодные к использованию ресурсы от непригодных. Мера наказания определялась не механически — «столько-то и столько-то лет каторжных работ», — а исходя из расчетов видных психологов и экономистов, устанавливавших, какие затраты окупят себя, а какие нет. Существа, физически и духовно неполноценные, не могущие принести Империи реальной пользы, не должны рассчитывать на то, что им сохранят жизнь лишь но тому, что они не сумели совершить достаточно тяжелого преступления. С другой стороны, нельзя не учитывать и падения численности населения; поэтому в некоторых случаях будет использоваться и человеческий материал менее желательного характера, если он может найти применение в качестве рабочей силы. Закон об антиимперском складе характера вступал в силу уже с сегодняшнего дня, но одновременно в статье указывалось, что все заявления должны быть тщательно мотивированы и, в отличие от прежних анонимных, подписаны подлинным именем. Эта последняя мера была необходима, чтобы ограничить поток доносов по мелким поводам и тем самым предотвратить чрезмерные расходы на производство каллокаина и содержание судебных работников».
Маховик репрессий запущен, но в это время Калль решает заняться личными делами и наконец-то развеять давно терзающие сомнения: не изменяла ли Линда ему с Риссеном (которого он терпеть не может из-за его хитрости). Калль насильно использует каллокаин на жене, и выясняет, что никакой измены не было, а сама Линда разочаровалась в нем настолько, что готова убить, более того, готова заявить ему об этом без всякой сыворотки. Она верит в то, что эта жизнь искусственна, а настоящая есть где-то «над нами», она интуитивно чувствует, что должно быть нечто большее, чем покорное служение государственной машине. Растерянный Калль вдруг понимает, что супруга выражает те его мысли, в которых он боялся признаться даже самому себе.
«Я так долго говорю, а сама не знаю, понимаешь ты меня или нет. Ты понимаешь: существует что-то над нами и внутри нас. Оно создается в нас. Я знаю, что так нельзя, что мы все принадлежим только Империи. И все-таки я тебе это говорю. Иначе все бессмысленно».
Она замолчала, и я не сказал ни слова, хотя мне хотелось кричать. «Ведь это как раз то, против чего я боролся, — думал я, как во сне, — все, против чего я боролся, чего боялся и чего желал». Она ничего не знала о секте умалишенных, об их городе в пустыне, но так же неизбежно, как они, подпадала под новый закон — ведь она мечтала об иной общности, иной связи, не той, что дает Империя. И со мной было то же самое, потому что я чувствовал эту страшную и неотвратимую связь между нею и мной».
В порыве отчаяния Калль пишет ложный донос на Риссена, оставляя на нем пометку для Карекка. Он заносит донос в отделение полиции, после одумывается, но уже поздно. Риссен задержан и его допрашивают…
«Я вздрогнул, и сон с меня как рукой сняло. Меня обожгла мысль о Риссене, который все время чувствовал во мне то, что сам я открыл лишь сейчас. И он искал, он пытался нащупать и выявить это, пока я не приговорил его к смерти. Я громко застонал и в отчаянии прижался к Линде».
На допросе Риссен после дозы каллокаина признается в своей «внутренней раздвоенности» и произносит ключевые для романа слова о правде:
«Я здесь, чтобы сказать правду. Можете вы слушать правду? Люди не настолько искренни, чтобы выслушивать правду, это очень грустно. А ведь правда могла бы стать тем мостом, что связывает человека с человеком, но только пока она добровольна, пока она дается и принимается как дар. Разве не удивительно, что все на свете, даже правда, теряет свою ценность, как только становится принудительным? Нет, вы, конечно, не замечали этого, потому что тогда вам пришлось бы понять и то, что вы нищие, ограбленные, что у вас отнято все, — а кто же стерпит такое! Кто захочет созерцать собственное убожество добровольно, без принуждения? И не люди к этому принуждают, а пустота и холод — мертвящий холод, полный ненависти».
Риссена расстреливают, а Калль попадает в плен после набега солдат соседнего государства. Во время своего двадцатилетнего тюремного срока он и напишет воспоминания, легшие в основу романа.
Перед нами произведение, наполненное депрессивной атмосферой недоверия, страха, отчаяния. Неспроста «Каллокаин» написан на фоне уже развязанной и набиравшей обороты Второй мировой войны, да и сама писательница страдала от депрессии, что вскоре вылилось в самоубийство. В описании Империи совсем не трудно увидеть черты, характерные для многих авторитарных и тоталитарных государств. Тут стоит напомнить, что «Каллокаин» написан после того, как в начале 1930-х Бойе побывала сначала в СССР, а затем в Германии, т.е. в двух главных тоталитарных государствах своего времени. Тут и характерный для антиутопий мотив о подавлении личности, противопоставление безликого и властного государства безвольному, но наделенному индивидуальностью винтику системы.
В отличие от других антиутопий, в «Каллокаине» главный герой не противостоит системе, а наоборот, пытается максимально потворствовать ей, растворяясь в своем служении. И главный конфликт (та самая «предосудительная внутренняя раздвоенность») проходит внутри героя (как и внутри каждого персонажа романа). Здесь мы видим крушение иллюзии. Калль искренне верит в могущество Империи и правильность всех ее шагов. Ему кажется естественным верить в Империю. Но, когда каждый из допрошенных в рамках эксперимента доброволец в глубине души оказывается не таким искренним патриотом, как предполагал Калль, в душу химика закрадывается сомнение. С точки зрения Калля, идеал «солдата Империи» — это человек, который признается в любви и преданности ей даже после дозы каллокаина. Но чем дольше идет эксперимент, тем меньше надежды найти такой идеал. Более того, хорошо, если людям просто не нравится сама Империя, но некоторые ищут и жаждут альтернативы! Можно считать, что протаскивание «закона об антиимперском складе характера» — это не только услужливость и карьеризм Калля, но и его попытка пойти ва-банк, чтобы найти хотя бы одного настоящего патриота Империи. Калль как будто борется сам с собой. Но попытка тщетна. Там, где есть правда – невозможна Империя, а там, где состоялась Империя - правда может быть только чужая, а значит неизбежна внутренняя раздвоенность (разделение на внутреннюю искренность и лицемерную оболочку, необходимую для выживания), а это значит, что у Империи не было и не может быть никаких патриотов, а следовательно, и сам Калль предатель и изменник!
Таково представленное Карин Бойе доказательство того, что государство, построенное на двоемыслии, обречено пожрать самое себя. Иллюстрацией тому стали Советский союз и гитлеровская Германия. Когда мысль становится преступлением, истина – тайной, а навязанная ложь заменяет правду, то нарушается сама нравственная природа человека. В итоге всегда остается или человек, или система, сотсоящая из тех, кто когда-то были людьми.
Я считаю, что это произведение просто обязано быть издано под одной обложкой с «1984» Оруэлла, и хочется верить, что оно обретет свою вторую жизнь в таком издании в ближайшее время.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=