Дальтон Трамбо «Джонни получил винтовку» - рецензия П. Можейко
«Landmine has taken my sight / Taken my speech / Taken my hearing / Taken my arms/ Taken my legs / Taken my soul / Left me with life in hell…» («One» Metallica, 1988)
НАЗВАНИЕ: Джонни получил винтовку
АВТОР: Дальтон Трамбо
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Johnny get your gun
ISBN: 5-280-00663-7
ГОД ИЗДАНИЯ: 1989
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Художественная литература»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Октябрь 2022
ИСТОЧНИК: Источник в электронном формате
О КНИГЕЕсли вы еще не успели посмотреть документальный фильм Питера Джексона «Они никогда не станут старше» (They Shall Not Grow Old, 2018), то в эти тревожные дни самое время, чтобы это сделать. Лента состоит из документальной реставрированной и колоризированной хроники Первой мировой войны с наложенными поверх воспоминаниями участников тех событий. Огромную ценность представляют не только редкие кадры далекой войны, тем более, представленные в цвете, но и то, как постепенно менялось отношение бывших солдат к этой бойне. Если в начале фильма молодые люди задиристы, самоуверены и представляют войну, как некое рисковое, но в целом увлекательное приключение, участников которого ждет непременный успех, то после первых фронтовых боев, после потери близких друзей, после ужасных увечий, тон меняется, и растерянные, надломленные, израненные юноши уже говорят про настоящий ад, который разверзся на земле.
Прошло чуть больше ста лет с момента последнего выстрела Великой войны, а и сегодня, глядя репортажи независимых СМИ из российской глубинки, о молодых людях, отправляющихся на фронт еще более бессмысленной войны, слышно то же самое: «все будет хорошо, ведь мы правы», «меня не заденет», «надо, так надо», «да там некому сопротивляться» и т.д. И снова забыто то, что любая война это в первую очередь не идеи, цели и средства, а это смерть, боль и страдания. Убеждать себя в том, что ты обязательно вернешься домой, и вернешься целым и здоровым – самая простая и самая понятная психологическая самопомощь, но это же и самое большое заблуждение. На выходе из воинских частей следовало бы вешать плакат: «Именно ТЫ в этой войне просто так потеряешь ногу или руку, а вместе с ней уважение, достаток, заработок и будущее!». И пусть каждый смотрит, и думает, что это про него.
Книга американского сценариста и писателя Дальтона Трамбо «Джонни получил винтовку» (1939) – это одно из самых ярких антивоенных высказываний, по крайней мере в американской литературе, и тем более удивительно, что и роман, и одноименный фильм Трамбо по собственному сценарию – это все плоды сценариста таких светлых и романтичных «Римских каникул» с Грегори Пеком и Одри Хепберн в главных ролях. Если описать роман одним предложением, то это исповедь погибшего на фронте солдата, но сумевшего после смерти рассказать о том, какого это, быть убитым случайным боеприпасом. Это небольшое по объему, но многослойное произведение, трагическое, местами религиозное, местами психоделическое, местами романтическое и почти всегда жестко обнажающее суть вещей.
Джонни Бонхэм (иногда переводят как Бонэм) – простой американский парень, который зарабатывает на жизнь в небольшой частной пекарне, таская поддоны с выпечкой. У него есть молодая жена, Карин, с которой они поженились незадолго до начала Первой мировой войны. И вот, Джонни, как и многие другие его сверстники, получает повестку и отправляется на фронт в Западную Европу. В одном бою рядом с ним падает артиллерийский снаряд. Взрыв – это последнее что помнит юноша, прежде чем очнуться в неизвестном месте.
«Он знал только, что в один из дней сентября 1918 года время остановилось. Где-то близко раздался вой, он прыгнул в укрытие, потом все потемнело, и он потерял время. Может, с той минуты и до сих пор столько воды утекло, что теперь ему уже ничего не наверстать. И даже если бы он сейчас изобрел способ следить за временем, все равно — то, что прошло, потеряно навсегда, и поэтому он и живет где-то на отшибе от остального мира. Что было после взрыва? Он не мог припомнить ничего до момента, когда очнулся и почувствовал, что оглох. Его ранение было очень серьезным, и он пролежал без сознания, быть может, две недели, или два месяца, или полгода — почем он знал? А потом бесконечные обмороки и провалы, да еще долгие промежутки между раздумьями, мечтами и всяческими видениями».
Он начинает прислушиваться к своему телу и постепенно ему открывается страшная истина. Теперь у него нет правой руки. И левой тоже… А еще, у него нет ног. И тьма – это не ночь, а полная слепота, потому что у него нет глаз. Можно сказать, что и лица у него нет, потому что его срубило осколком. И не слышит Джонни ничего. Все, что от него осталось, это все еще живой и думающий мозг, да обрубок тела, с воткнутыми в него трубками для подачи питательного раствора, кислорода и отвода выделений. Джонни постоянно проваливается в беспамятство и с трудом различает сон от яви. Ему снится Христос и братья по оружию, он вспоминает свою семью, работу, молодую жену. Постепенно по тактильным ощущениям он учится определять, какая медсестра сегодня за ним ухаживает. По полоске, оставшейся на лбу здоровой кожи, он определяет теплоту восходящего солнца в окне. Однажды, он понимает, как научиться говорить с медперсоналом. Он использует азбуку Морзе, ударяя головой о подушку. Посмотреть на «чудо» приходят офицеры. Джонни просит их устроить ему турне по стране, где его тело будут показывать в назидание другим. Но офицеры жестко отказывают бывшему солдату и его снова насильно погружают в сон, вкалывая наркотик. Джонни понимает, что обречен все оставшиеся годы существовать в этом пограничном состоянии, между «как будто» жизнью и «еще не» смертью.
«Затем культей левой руки он ощутил что-то влажное, прохладное. Он сразу понял: мужчина, просигналивший ему ответ, протирает его спиртовым тампоном. О боже, подумал он, я знаю, что это значит, пожалуйста, не надо, пожалуйста. И тут же почувствовал острый, смертельный укол иглы. Ему снова ввели наркотик. Господи, подумал он, они не дают мне даже говорить. Они больше не хотят даже слушать меня. У них одно на уме — довести меня до сумасшествия, и когда я буду опять посылать им свои радиограммы, они скажут — да он же, бедняга, свихнулся, не стоит обращать на него внимание, его дело табак. Так вот чего они добиваются — сделать из меня сумасшедшего. А я так упорно сопротивляюсь, я оказался таким сильным, что они могут бороться со мной только с помощью наркоза».
Роман делится на две части, первая часть «Мертвый» более физиологическая, в ней Дальтон Трамбо погружает читателя в мир изуродованного Джонни Бонхэма, ярко описывает то, как юноша постепенно осознает свое новое состояние. Эти эпизоды пугают, вызывают смесь отвращения и страха. Это первый уровень антимилитаристского посыла автора, самый понятный, но и самый буквальный.
«Господи Иисусе! Да ведь они отрезали ему левую руку. Отрезали по самое плечо, и теперь он это ясно понял. Боже милосердный, как же они сделали с ним такое? Как они посмели, сволочи, ублюдки несчастные! Ведь на это нужно разрешение, бумага с чьей-нибудь подписью. Есть же закон. Нельзя же так просто, за здорово живешь, отрезать человеку руку, даже не спросив его согласия, ведь рука эта — его личная собственность, и она ему нужна. Боже мой, да мне ведь работать этой рукой, зачем же вы ее отрезали? Зачем вы это сделали, зачем, зачем?..»
Про ноги:
«Он начал работать ногами, пытаясь выровнять под собой постель, но из этого ничего не вышло — у него не было ног. Они отняли ему обе ноги где-то у самых бедер. Нет ног! Не бегать тебе больше, не ходить, не ползать — ног-то нет! И не работать больше. Нет ног — вот ведь как! И пальцами не пошевелить. Какое же это чудо, какое счастье — пошевелить пальцами ног! Нельзя, не будет и этого! Или, может, подумать о чем-нибудь, что есть на самом деле, и сразу исчезнет этот страшный сон про безногость? О пароходах, о буханках хлеба, о девушках. Подумать о Карин, о пулеметах, книгах, жевательной резинке, поленьях… Но мысли о конкретных вещах не помогали, потому что это не был сон. Это была правда».
Про слух:
«Интересно, слышит ли себя глухой, если сам что-то кричит? Впрочем, он ведь и не кричит, а все пишет на бумаге. Или, скорее, это ему пишут на бумаге. В общем, веселенькая история! Но могло быть и хуже. Хотя, если человек глух, — он одинок. Забыт богом и людьми. Итак, теперь он уже никогда ничего не услышит. Что ж, на свете немало такого, чего лучше и вовсе не слышать. Например, дробь пулемета, напоминающую стук кастаньет, или тонкий посвист снаряда семьдесят пятого калибра, несущегося на тебя, или громовой раскат, когда он ударяется о землю, или вой аэроплана над головой, или крики какого-то паренька, пытающегося привлечь к себе внимание, — ему всадили пулю в живот…»
Лицо:
«Дыра начиналась у основания гортани, как раз там, где полагалось быть челюсти. Теперь он чувствовал, как кожа окаймляет ее края. Она расширялась и почти достигала основания ушных раковин, если хоть они остались. А верхний край ее проходил, кажется, где-то над переносицей, которой тоже не было. Значит, не было и глаз. Их просто не могло быть. Он был слеп. Странно, но он не почувствовал ни малейшего волнения. Он был спокоен, точно владелец магазина, который, производя весеннюю инвентаризацию, сам себе говорит: так, значит, глаз нет, надо включить их в список заказов. У него не было ни ног, ни рук, ни глаз, ни ушей, ни носа, ни рта, ни языка. Что за бредовый сон, что за чертовщина! Должно быть, это все-таки только сон. Надо немедленно проснуться, не то он спятит. Живые такими не бывают. В подобном состоянии человек мертв, а он жив, значит, это неправда. Просто ему что-то снится. Но это не был сон».
Многие возразят, что сохранить жизнь при таких ранениях средствами, которыми располагала медицина в начале ХХ века, невозможно. Скорее всего, это так. Но можно простить автору это допущение, необходимое в первую очередь для того, чтобы произведение приобрело еще несколько уровней. Да и каждое ранение, взятое по отдельности, не менее ужасно, чем их совокупность.
И так, Джонни лишился практически всех чувств, но не способности думать и вспоминать. И тут стоит переключиться на его мысли и на социальный подтекст, он же – следующий уровень антивоенного посыла.
Потеряв чувства, Джонни как бы избавляется от настоящего, теперь все его настоящее монотонно и единообразно, настолько, что он даже не может отличить сон от яви.
«Похоже, никакого выхода из этого тупика нет. Похоже, весь остаток жизни ему придется только гадать, спит он или бодрствует. В самом деле, по каким приметам он сможет сказать — теперь я, кажется, засыпаю, или, наоборот, я только что проснулся? Как отгадать? А знать это обязательно надо. Это очень важно. Это самое важное из всего, что осталось. У него сохранился один только мозг, и необходимо знать, что мозг этот работает с полной ясностью. Но как узнаешь, если рядом нет медсестры или если по тебе не гуляет крыса? <…> Ты лежишь и торжественно размышляешь о чем-то якобы крайне важном, а на самом деле спишь и, словно двухлетний ребенок, видишь какие-то идиотские сны. И тогда ты теряешь всякое доверие к собственным мыслям, а ведь это худшее из всего, что может случиться с кем бы то ни было».
Значит, все, с чем может оперировать мозг Джонни – это прошлое. Потому так много в его мыслях обращений к своим близким, точнее к тем людям, которыми они были когда-то. Джонни - это насильно законсервированный опыт юных лет. А ведь то, у чего осталось только прошлое, по сути мертво…
«Он всматривался в усталое лицо человека, дожившего только до пятидесяти одного года, и думал: папа, по-моему, я чувствую себя намного старше тебя. Я тебя всегда жалел, папа. Дела твои шли неважно и, я уверен, не наладились бы никогда. Так что, в общем, неплохо, что ты умер. В наши дни надо быть попроворнее и пожестче, чем ты, папа. Спокойной тебе ночи и приятных сновидений. Я тебя не забуду, но сегодня я жалею тебя уже меньше, чем вчера. Я любил тебя, отец. Спокойной ночи».
Конечно, вспоминает Джонни и свою любовь. Страшен и показателен фрагмент про обручальное кольцо:
«Вы отняли у меня руку. Неужели этого мало? А кольцо — мое. Оно принадлежит мне и Карин, это наше кольцо. Так где же оно, скажите. Ну скажите, пожалуйста! Рука, на которой оно было, мертва. Но ведь всякое кольцо должно красоваться на живой руке, гнилое мясо кольцами не украшают. Считалось, что оно будет всегда на моем живом пальце, на моей живой руке, ибо оно означало жизнь».
Любовь – это в том числе и тактильность, желание обнимать, гладить, целовать. Все это делать Джонни теперь нечем, и потому так жутко от чувства, которое никогда не сможет быть выражено, как бы того не хотел изувеченный юноша. Сцена из следующей цитаты показывает мастерство Дальтона Трамбо, как писателя, когда из воспоминаний Джонни о романтической ночи с Карин перед его отправкой на фронт, читатель плавно к ужасу своему переходит в новое состояние бывшего солдата.
«Прощай, Джо».
«Прощай, Карин».
«Джо, дорогой, любимый, крепче обними меня. Скинь свой мешок, обними меня обеими руками и держи меня крепко-крепко. Обхвати меня обеими руками. Обеими…»
Я держу тебя обеими руками, Карин. До свидания. Обеими руками, Карин, обеими… Руки, руки, руки… Я то и дело теряю сознание и не сразу прихожу в себя. Ты в моих объятиях, Карин. Я держу тебя обеими руками. Обеими руками… Обеими… Нет у меня больше рук, Карин… Пропали мои руки… Обе руки пропали, Карин, понимаешь, обе… Пропали… Карин, Карин, Карин. Они отрезали мои руки, обе мои руки… О господи, о дева Мария, Карин, обе руки отрезали. О господи, дева Мария, Карин, Карин, Карин!
Мои руки…»
Но есть и некоторые плюсы от того, что у Джонни в распоряжении есть только его прошлое. Его возлюбленная, сохраненная в памяти, навсегда останется молодой и красивой, ведь другую ее он никогда уже не видит, не обнимет, и не услышит.
«Нет, неправда. Карин никогда не состарится. Ей все еще девятнадцать. Ей вечно будет девятнадцать. У нее сохранятся каштановые волосы, и ясные глаза, и кожа, свежая, как дождь. Никогда он не даст ни одной морщинке прорезать ее лицо. Но оградить ее от этого может только он, больше никто на всей земле. Только с ним она навсегда останется молодой и красивой. В созданном им мире время будет невластно над нею, ибо оно течет по его велению и всякое воскресенье в нем весна. Но где же может быть реальная Карин — та, что живет в действительном времени и пространстве? Пока он каждую ночь спит со своей девятнадцатилетней Карин, истинная Карин, возможно, живет с кем-то другим, возможно, у нее уже есть ребенок. Карин стала взрослой, она далеко и забыла его…»
Вторая часть книги «Живой» посвящена размышлениям Джонни о себе и войне, а также его попыткам вернуть себе какой-никакой контроль за ситуацией, а также наладить контакт с медсестрами.
Роман Трамбо очень эмоционален. В каждой цитате заметно, что мысли Джонни – это не какие-то скромные рассуждения, это крик от осознания своего положения и одновременно крик о помощи. Читая роман, становится некомфортно от того, что к тебе все время обращается искалеченный человек, которому ты не можешь никак помочь. И за этим можно забыть о том, что для окружающих Джонни людей все его мольбы не больше, чем немота и покачивания головы. Для них страданий Джонни НЕ СУЩЕТСВУЕТ! Вот он, ад одиночества!
«Он проснулся с мыслями об отце и медсестре. Где она? Сколько он помнил себя, никогда еще он не был так одинок. Он тосковал по Шейл-Сити с его радостями. Он так тосковал! Почувствовать бы на себе хоть один взгляд, ощутить бы хоть вкус чего-то или запах, услышать бы хоть одно слово, которое вернуло бы ему Шейл-Сити, и отца, и мать, и сестер. Но он был так безнадежно отрезан от них, что, очутись они здесь, у этой постели, они все равно остались бы столь же далекими от него, как если бы находились где-то за десять тысяч миль».
Дальтон Трамбо придумал замечательную метафору для состояния Джонни – «возвращение в утробу»:
«Казалось, вполне взрослый человек вновь втиснут в материнскую утробу, лежит там в полной тишине и совершенно беспомощен. Пищу он получает через трубку, прямо в желудок. Совсем как зародыш во чреве матери, с той только разницей, что зародыш вырастет, выйдет на свет божий и начнет жить».
… а Джонни никогда не выйдет из своей новой утробы. Утроба наоборот – это путь к смерти. Джонни находится как раз на ее пороге. Более того, утроба, это то место, которое недоступно остальным. Т.е. Джонни действительно завис между жизнью и смертью и уже не способен контактировать с живыми.
И тут стоит вспомнить один из снов, который приснился юноше после очередного укола обезболивающего. Мы переходим на новый уровень романа – религиозный. В этом сне Джонни оказался в поезде с другими солдатами. Каждый из них еще не умер, но с гордостью и в подробностях рассказывал, как он вскоре умрет. А еще в этом сне был Иисус Христос.
«И, глядя на Христа, вознесшегося над пустыней, он почувствовал, что больше не может оставаться в поезде. В этом поезде ехали мертвые и живые, а он не принадлежал ни к тем ни к другим, и поэтому ему незачем было торчать где бы то ни было, для него уже нигде не осталось места, он был забыт и покинут, одинок и заброшен навсегда. Поэтому он выпрыгнул из окна вагона и бросился бежать к Христу. А поезд, полный кошмаров, несся сквозь солнечный свет под хриплый посвист паровоза и хохот мертвецов. Но в пустыне он был один, он бежал и бежал туда, к Христу, парившему в своей пурпурной мантии в раскаленном небе. Он бежал что было сил и, добежав до Христа, рухнул к его ногам на горячий песок и зарыдал».
В этом эпизоде Трамбо замечательно описал и насмешку над тем, кто якобы не смог «героически умереть» за Родину, и покорное принятие своей грядущей гибели (и даже гордость солдат за это свое скорбное смирение), и конвейер Смерти, развернувшей весь свой талант импровизации на поле боя. Но самое главное, что во сне Джонни и под пером Трамбо тот, кто, казалось бы, должен спасать парней, просто сошел с ума, поддавшись азарту мясорубки… «Бог умер».
«По дороге на вокзал паренек, который выиграл, спросил Христа — скажи, Христос, ты поедешь с нами? Поеду, ответил Христос, но недалеко, мне надо проводить еще много поездов, много мертвецов, ты даже не поверишь сколько. Тогда они залезли в вагон, а Христос легонько подпрыгнул и очутился верхом на паровозе. Когда поезд тронулся, все подумали, что свистит паровоз, но это было не так; это Христос, взгромоздившись на котел, вопил во всю мочь. Так они и ехали — под перестук колес, под вой Христа, восседавшего на локомотиве. Его одежды развевались на ветру, а сам он вопил во всю глотку. Поезд мчался так быстро, что, глядя в окно, можно было видеть только одну сплошную линию, больше ничего».
Поднят в романе Трамбо одновременно и этический, и философский вопрос: кого еще можно считать человеком, а кого уже нет. Может ли считаться человеком обрубок тела, лишенный каких-либо органов чувств, обрубок, в котором осталось только сознание и боль? Кажется, что такая травма, такой отрыв от бытия не оставляет ничего от той личности, которая была до катастрофы. Но как раз-таки именно сознание, именно неустанное размышление о себе, о своей жизни, о смысле существования ДО и ПОСЛЕ - и есть то центральное, что составляет суть человека. Человек - это прежде всего реакция, и одновременно повод для этой реакции. Если бы Джонни принял свое новое состояние как нечто естественное, как некую новую нормальность, то можно было бы сказать, что теперь это уже не человек, а некая форма нового сознания, упакованного в биологическую упаковку изувеченного тела. Но мы видим, как разум Джонни, «Я» покалеченного солдата сопротивляется, ужасается иррациональности ситуации, пытается доказать прежде всего самому себе, что он Человек, что он по-прежнему живет оставшимся в прошлом полноценным телом и теми чувствами, и возможностями, которые были ему доступны. А что касается медиков – то для них Джонни просто удачный эксперимент, наглядный экспонат, демонстрация возможностей и живое воплощение предельных состояний.
«Немного на свете ребят, о которых врачи могут сказать: посмотрите, вот последнее слово нашей науки, вот наш триумф, вот самое великое, чего мы добились, хотя кое-чего мы добивались и раньше. Перед нами человек без ног и без рук, без ушей и глаз, без носа и рта. Но он дышит и ест, он жив, как всякий другой. Для докторов война — просто раздолье, широчайшее поле деятельности, а он, Джонни, счастливчик, он извлек наибольшую пользу из всего, чему они научились. Впрочем, одного они так и не сумеют сделать. Хоть им и удалось затолкать его обратно в материнскую утробу, но вот вытащить его оттуда они уже не смогут. Он здесь навеки. Все, что у него отнято, — отнято навсегда. С этим надо свыкнуться. Постараться поверить, а когда это уляжется в голове, успокоиться и подумать о дальнейшем».
Одна из сквозных тем романа – это потеря контроля, как физического, так и психического (кормление через трубочку, невозможность перевернуться, невозможность даже совершить самоубийство или сказать о своих намерениях). И это снова же возвращает нас к теме «бытия»: человек ли тот, кто никак не способен влиять на окружение, кто неспособен не двигаться, не кричать, и чьи мысли замкнуты внутри одного сознания? Неспроста Джонни сначала яростно пытается вернуть себе ощущение времени, ловя теплоту восхода Солнца полоской кожи на лбу, а затем, пытается вернуть себе «голос», надеясь, что какая-нибудь из медсестер разглядит в киваниях его головы морзянку. Безвременье и немота – два параметра, делающие жизнь невыносимой. Не этим ли характеризуется и наше едкое время? Важно то, что незаметная для большинства новобранцев потеря контроля начинается отнюдь не при ранении или потере конечности, она начинается еще тогда, когда ты попадаешь на призывной пункт и «берешь в руки ружьё», как Джонни.
Самое время перейти к еще одному уровню романа – декларативно-предостерегающему. Как сказано выше, «Джонни получил винтовку» - это рассказ мертвеца о своем посмертном опыте. Что (не)говорят мертвые? Джонни смог сказать за них…
«А что говорят мертвые? Воскресал ли хоть кто-нибудь из мертвых, хоть один-единственный из миллионов убитых? Вернулся ли кто-либо из них и сказал ли — я рад, что умер, богом клянусь, ибо смерть всегда лучше бесчестья? Сказал ли он — я рад своей смерти, она обеспечила миру демократию? Сказал ли — лучше мне умереть, чем лишиться свободы? Сказал ли хоть один из них — мне приятно сознавать, что я сложил свои потроха за честь родины? Сказал ли — посмотрите на меня, я мертв, но я погиб в борьбе за человеческое достоинство, и это лучше, чем остаться живым? Сказал ли — вот я перед вами, два года я гнил в могиле, на чужбине, но зато как прекрасно умереть за родную землю! Сказал ли кто-нибудь из них — ура, я погиб за девичью честь, и я счастлив! Послушайте, как я пою, хотя мой рот полон червей… <…> Они умирали, оплакивая жизнь и тоскуя о ней. Они точно знали, что важно и что нет. Они знали: жизнь — это все, и умирали со стонами и вздохами».
На эти неудобные вопросы никто не дает ответа, в первую очередь потому, что их некому задать. Но ответить на каждый из них стоило бы любому, кто выступает за войну, какой бы праведной она ему не казалась.
После того, как Джонни наконец удается через морзянку пообщаться с медсестрой, к нему приходят офицеры. Один из них интересуется, чего бы хотелось Джонни и у того уже есть готовый ответ: он хочет сделать из себя наглядное пособие последствий участия в войне.
«Он мог бы неплохо заработать, совершая турне. Мог бы служить своеобразным пособием. Конечно, глядя на него, люди мало что узнают про анатомию, но про войну они узнают все, что только можно о ней узнать. Ведь не шуточное это дело — сосредоточить войну в обрубке одного-единственного человеческого тела и показать этот обрубок народу! Пусть все увидят разницу между той войной, какую изображают в газетах или на облигациях займа свободы, и войной, которая ведется где-то там, в полном одиночестве, в грязи, войной между человеком и снарядом огромной взрывной силы».
Несмотря на то, что последнее предложение относится к Первой мировой войне, оно как ничто другое иллюстрирует войну современную, где главную роль играет разведка и технологии высокоточного наведения артиллерии. Теперь человека уничтожает не человек, а технология.
Общаясь с офицером, Джонни позволяет себе зло шутить и даже называть себя счастливчиком. С точки зрения плоского военного мышления, возможно, это действительно так.
«В общем, не теряйте надежды, ребята, скоро будет новая война. Она придет, и счастье улыбнется вам. Вы выиграете в любом случае. Если вас не заставят сражаться — прекрасно: останетесь дома и будете получать на судоверфи по шестнадцать монет за смену. А призовут — еще лучше, тогда вы, быть может, вернетесь, освободившись от многих желаний и потребностей. Может, вместо двух башмаков вам понадобится всего один, а это уже экономия! Может, ослепнете, и тогда вам не придется тратиться на очки и зрелища. Наконец, вам, возможно, повезет так же, как мне. Присмотритесь ко мне внимательнее, ребята. Ведь мне в самом деле ничего не нужно. Трижды в день немного похлебки или какой-нибудь другой бурды, и все. Ни ботинок, ни носков, ни белья, ни рубашки, ни перчаток, ни шляпы, ни галстука, ни запонок, ни жилета, ни пальто, ни кино, ни кабаре, ни футбола. Даже бриться — и то не надо. Гляньте на меня, ребята, мне не на что тратить деньги. А вы просто дураки. Верьте мне, я знаю, о чем говорю. Когда-то и мне нужно было все, что сейчас нужно вам. Когда-то и я был, как говорят, потребителем и в свое время потреблял немало. Кстати сказать, шрапнели и пороха на меня израсходовано больше, чем на любого другого. Так что, ребята, не расстраивайтесь, вот-вот начнется новая война, и тогда вы, быть может, станете такими же счастливыми, как я».
И вот мы подобрались к кульминации - одной из последних глав, где Джонни рассказывает офицеру, какой у него план по поводу своего «турне», он рассказывает, о чем говорил бы разным категориям населения. Эти обращения, да и в целом, вся глава, настоящая проповедь, которую можно сравнить с финальной речью из фильма Чарли Чаплина «Великий диктатор». Вот несколько примеров таких обращений.
Обращение к школьникам:
«Пожалуйста, поближе. Вон ты там! Чего жмешься к доске? Что с тобой? Зачем же реветь, глупая маленькая девочка, подойди сюда и посмотри на этого милого дядю, который когда-то был молодым солдатом. Разве ты не помнишь его? Разве ты не помнишь, маленькая плакса, как ты размахивала флажками, как собирала станиоль от шоколада и в обмен на него получала купоны за бережливость? Ты, конечно, все помнишь, глупенькая. Так вот — перед тобой тот самый солдат, для которого ты все это делала».
Обращение к выборщикам:
«Но прежде чем голосовать, прежде чем приказать всем парням приступить к взаимному истреблению, пусть самый главный парень легонько стукнет своим молотком по моему ящику, и тогда укажите на меня депутатам и скажите — вот, джентльмены, единственный вопрос, стоящий перед этой палатой: вы за это или вы против этого? Если они против, то пусть встанут, как надлежит мужчинам, и голосуют. Если же они за это, то пусть их повесят, утопят, четвертуют, разрежут на мелкие кусочки и в таком искромсанном виде повезут по улицам, а потом разбросают их останки по полям, где к ним не притронется ни одно чистое животное, и пусть там, где сгниют их разодранные телеса, никогда не взойдет ни один зеленый стебелек».
Обращение к верующим:
«Поставьте меня высоко на ваших алтарях и взывайте к господу — пусть смотрит на своих милых, возлюбленных чад, пристрастившихся к убийству. Помашите надо мной кадильницей с ладаном, запаха которого я не восприму. Пролейте на меня священное вино, вкуса которого я не почувствую. Бубните надо мной молитвы, которых я не услышу. Проделайте все старинные обряды, для совершения которых у меня нет ни рук, ни ног. Затяните хором аллилуйю, которой мне не спеть. Пойте громче, пойте звонче, пойте для меня, идиоты вы этакие, ибо я знаю правду, а вы, идиоты, не знаете ее. Идиоты, идиоты, идиоты…»
Но как писалось выше, офицер отказал в помощи Джонни. Более того, его решено было «забыть» в этой палате, оставив в тумане наркотического сна. Все что получил Джонни, это небольшую наградную медаль, которую он не мог ни разглядеть, ни пощупать, ни выкинуть, лишь ее холодный металл чувствовался на коже.
Но почему же командный состав побоялся показать Джонни общественности, так, как он того хотел? Ведь он все же герой, выживший после сложных ранений и стоически терпящий боль и состояние тотальной зависимости от ухаживающих за ним медсестер, а помимо этого, еще и демонстрационная модель возможностей медицины. Что такого опасного в Джонни, в инвалиде Первой мировой? А дело в том, что Джонни – это отнюдь не напоминание о прошедшей войне, об ее ужасах и ошибках, сделанных командованием. Нет. Джонни – это образ ГРЯДУЩЕЙ войны и предостережение для тех, кто захочет пойти на призывной пункт во время нового конфликта и убедит себя в том, что уж он то точно останется цел. Именно поэтому он так опасен и неудобен для тех, кто так и не перешел от парадигмы "Мир ЧЕРЕЗ войну" к парадигме "Мир БЕЗ войны". Услышьте мертвых, вот их протест, доносящийся из уст простого американского парня, инвалида Джонни Бонхэма!
«Он олицетворял собой будущее, являл собой совершенно точный образ этого будущего они же пуще всего боялись, чтобы хоть одна живая душа увидела, каково оно, это будущее. Они уже смотрели вперед, уже вглядывались в грядущее, и где-то им уже виделась новая война. Для ведения этой войны им понадобятся люди, но если эти люди увидят, что их ждет, то не станут воевать. Вот почему они скрывают будущее, вот почему утаивают его под грифом «совершенно секретно». Они понимают — если все маленькие люди, все молодые ребята увидят это будущее, то сразу же начнут задавать всякие вопросы. Они станут задавать вопросы и находить на них ответы, и тем, кто посылает их драться, они скажут — эй вы, изолгавшиеся ворюги, сволочи, мы не желаем воевать, не желаем быть мертвыми, хотим жить, мы — это мир, мы — это будущее, и что бы вы ни говорили, какие бы ни произносили речи, какие бы ни выкрикивали разные лозунги, мы не дадим вам искромсать нас на мясо. Хорошенько запомните — весь мир это мы, мы и еще раз мы, без нас его не станет. Мы делаем хлеб, и одежду, и винтовки, мы — и ось колеса, и его спицы, само колесо, без нас вы были бы голодными, голыми червями. И мы не умрем.
Мы бессмертны, мы — источник всякой жизни. Мы — самые уродливые, самые презренные люди этого мира, но мы же и самые прекрасные его люди, и нас тошнит от него, и мы крайне измучены. С этим миром мы покончили раз и навсегда, ибо мы живы и не желаем погибнуть. Если же вы собираетесь начать новую войну, если снова в кого-то надо выпускать снаряды и пули, если снова надо убивать людей, то мы этими людьми не будем. Мы не будем ими, слышите! Мы — это те, кто выращивает пшеницу и превращает ее в хлеб, кто делает одежду, и бумагу, и дома, и черепицу, кто строит плотины и электростанции и натягивает длинные гудящие провода высоковольтных линий, кто перегоняет нефть, превращая ее в бензин, керосин и солярку, кто изготовляет лампы накаливания, и швейные машины, и экскаваторы, и автомобили, и самолеты, и танки, и пушки… О нет, мы не станем умирать! Умирать будете вы!»
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Я читал электронный вариант книги, сделанный по изданию 1989 года издательства «Художественная литература». О бумажном издании сказать ничего не могу, кроме того, что достать его сейчас весьма непросто, а книга, похоже, больше не переиздавалась.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Одна из самых впечатливших меня антивоенных книг, т.к. применима к любой войне, потому что нацелена на внутренние переживания человека, а не на конкретные события конкретной войны.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Всем, кто любит умную прозу о войне, истории о людях, не потерявших тягу к жизни даже в искалеченных войной телах. Книга может заставить посмотреть на войну под другим углом зрения тех, кто ее поддерживает.
ТЕГИ: Художественная литература, американская литература, США, война, солдат, Первая мировая война, ранение, драма, психологизм, антивоенное.
ВИДЕО В ТЕМУ: Даже если вы никогда не читали роман «Джонни получил винтовку» и не смотрели одноименный фильм Дальтона Трамбо, то все равно с большой вероятностью сталкивались и с сюжетом, и с кадрами из киноленты. Все это благодаря вдохновленной этим романом популярной композиции группы Metallica «One» из альбома «…And Justice for All» (1989). В клипе использованы эпизоды из фильма.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/3027928-dzhonni-poluchil-vintovku-dalton-trambo