Знакомство с идеями Молдбага. Часть 3
Содержание:
— Часть 1
— Часть 2
— Часть 3
Часть 3. Муравьи и кузнечики; Помощь машин; Исход
Муравьи и кузнечики
Тем не менее, энтропийное объяснение этого феномена туманно. Молдбаг верно ассоциирует левых с дегенерацией. Но что именно деградирует? Что исчезает?
Распад и хаос, из аналогии с религией и физикой, имеют негативную эмоциональную коннотацию. Если бы вы спросили меня, хочу ли я, чтобы мое общество вырождалось, я бы, вероятно, ответил "нет" просто по эмоциональной ассоциации. Тем не менее, мы не уточнили, что именно вырождается. Что если это что-то плохое? Что если объект, который медленно тает, - это угнетение, в этом случае энтропийная модель левых была бы верна, но левые все равно были бы хорошей вещью, по крайней мере, согласно взглядам большинства людей.
Так что именно деградировало со временем?
Точно не уровень жизни. Жизнь стала легче. Мы можем быть более прогрессивными, чем те старики начала 18 века, и, возможно, это означает, что мы более "хаотичны" в понимании Джордана Петерсона. Но с точки зрения богатства и технологий мы намного превосходим их. Мы можем находиться в процессе дегенерации, но если технологии и богатство будут расти, то мы будем безболезненно деградировать до самого конца.
Итак, если уровень жизни не деградирует, то что же является предметом энтропии левых?
Ну, Молдбаг выражается одним словом, греческим "номос": правила, законы, обычаи, а также обещания и обязательства, вытекающие из этих правил и обычаев.
Здесь мы подразумеваем "правила и законы" в самом широком смысле. Номос это не только "Все мужчины должны снимать шляпу перед королем", но и "маленькие мальчики должны мыть руки перед ужином". Номос это как "Все прихожане должны соблюдать святые дни обязательств", так и всеобщая воинская повинность.
И вот мы имеем простое объяснение того, что есть левое, а что правое. Левое - антиномическое, а правое - прономическое.
Если мы посмотрим на человеческую организацию в истории и на человеческие организации вообще, мы увидим, что каждая из них, в свою очередь, состоит из обещаний и правил. Один человек, обычно авторитетный, обещает что-то тем, кто ниже, а в обмен на это поднимается в иерархии и получает возможность устанавливать правила для остальных членов сообщества.
Это очень базовая модель, но вы увидите ее снова и снова во всем - от установления древних цивилизаций и королей до советов директоров корпораций. Вы даже увидите ее в случае с религиями и богами. Не случайно первое религиозное свидетельство, которое мы имеем в Библии, касается разработки завета, обещания, данного Богом, и последующих правил, установленных для управления его народом, чтобы Бог мог выполнить это обещание. Это основная культурная особенность, которая связывает общество на политическом и дополитическом уровне.
Хорошо, это может быть наблюдением о том, как формируется общество. Но как это связано с нашей институциональной реформацией и, возможно, деформацией? Как и следовало ожидать в случае с обещаниями и правилами, порядок в обществе не может оставаться статичным. Нормы должны быть изменены в соответствии с изменениями, необходима определенная гибкость и модификация. Некоторые правила должны быть пересмотрены или, возможно, даже отменены по мере изменения обстоятельств. Но здесь возникает проблема.
Когда мы устанавливаем правило или даем обещание, мы ограничиваем возможности, потенциал человеческих действий сдерживается. Нарушая правило, мы становимся свободными. Мы можем брать на себя новые обязательства и наслаждаться жизнью, не испытывая ограничений. Однако, когда мы пренебрегаем обещаниями и нарушаем правила, авторитет теряет обоснованность, система ослабевает, и, потенциально, полностью теряет смысл своего существования. В какой-то момент, если мы нарушим слишком много правил, ничего не будет работать, произойдет крах.
Для непосредственной аналогии в современном мире мы можем рассмотреть монетарные системы и печать векселей на бумаге. Правительства выпускают первоначальную валюту в качестве фиксированного обещания, подобно первоначальному завету между людьми и их правителями. Впоследствии правительство печатает деньги, а люди берут эти деньги в долг, чтобы купить то, что им нужно и что, как они думают, они смогут вернуть в будущем. Однако по мере того, как народ и правительство влезают в долги, возникает необходимость нарушать или изменять обещания, печатая все больше и больше бумажных денег, обесценивая валюту и тем самым облегчая выплату долгов, а также беззаботное заимствование и траты. Напечатайте слишком много векселей, и люди потеряют веру в валюту, произойдет гиперинфляция, акселерирующийся метастазирующий коллапс системы и ее способности использовать деньги для переговоров о вещах, которые нужны людям.
Для более простого примера можно представить, что компромисс между прономианской и антиномианской перспективами напоминает муравья и кузнечика из знаменитой басни Эзопа. Правило гласит: "Работай каждый день усердно, чтобы запастись на зиму". Нарушив правило на один день, вы получаете хороший выходной, отрыв от обыденного существования и возможность насладиться жизнью. Но если нарушать правила каждый день, как это делает кузнечик из названия басни, то зимой вы будете голодать.
Так и в обществе. Правила можно менять, но если их нарушить, начинается ад. Все рушится, порядок разрушается, доверие испаряется, и люди не могут положиться на своих собратьев.
И здесь мы снова можем представить себе баланс, схему, которая имеет место в большинстве обществ: кузнечики-антиномисты с кровоточащим сердцем говорят обществу сделать исключения, смягчиться, расслабиться, отдохнуть от обещаний и правил общества. Муравьи, придерживающиеся порядка и старых обычаев, предостерегают общество, что если оно ослабнет, если оно отступит от своих обязанностей, если оно проявит слишком много милосердия, то зимой общество будет голодать, а орды варваров будут у ворот.
Но, в конце концов, объясняет ли это прогрессивное направление истории в долгосрочной перспективе?
Ну, не совсем. Если бы существовал подобный компромисс, мы бы ожидали, что наш мир будет проще, что равновесие будет достигнуто, и что сама история будет включать в себя небольшие циклы между этими силами, а не одно направление. И такой тип циклического равновесия мог бы иметь место, если бы ничего не менялось. Но, конечно, все меняется. В частности, меняется технология.
Помощь машин.
До сих пор при рассмотрении исторических тенденций мы игнорировали самую большую, самую очевидную тенденцию в истории человечества. Люди приобретают знания о мире с течением времени. Мы передаем их из поколения в поколение. Мы совершенствуем наше понимание, увеличиваем урожайность, повышаем эффективность, получаем бóльшую прибыль и раздвигаем границы между нами и жесткостью природного существования. В этих обстоятельствах природа антиномиста, стремящегося ослабить правила и наказания, чаще всего оказывается оправданной. Мы должны работать, чтобы подготовиться к зиме, но благодаря улучшенному земледелию зима кажется все более далекой.
Можно представить себе гипотетический диалог между нашим муравьем и кузнечиком:
Муравей: "Закон гласит, что Земля работает от рассвета до заката".
Кузнечик: "С недавно изобретенными плугами и севооборотами нам нужно меньше работы".
Муравей: "Бездействующие руки - это дьявольская игра!".
Кузнечик: "Давайте наслаждаться плодами нашего досуга!"
Думаю, нетрудно понять, что в итоге победит.
Технологии и богатство освобождают нас от правил и структур, которые когда-то были необходимы для выживания в суровом мире. И когда это происходит, антиномисты торжествуют. Прогрессивный подход оправдывается технологией, а история приобретает хорошо известный левый уклон. Благодаря технологиям и ослаблению норм человечество становится счастливее или, по крайней мере, богаче, и мы с большей легкостью возвращаемся к достижению своих целей. А поскольку технологии акселерируют, то и левые увеличивают свою способность снова и снова добиваться долгосрочной политической победы.
И вот, наконец, мы подошли к выполнению нашей задачи - объяснению левых сил в истории, которое объясняет как простоту прогрессивизма, так и предсказуемость его побед. Модель Молдбага, кажется, объясняет природу левых, а также своего рода гегелевскую идею о том, что история движется к какому-то заключению или результату.
Возвращаясь к нашей хронологии консерваторов на протяжении веков, мы можем видеть на каждом отрезке, что то, что отличает каждого консерватора от предыдущего - это их отношение к дестабилизации институциональных норм, убеждение, что определенные правила должны быть отменены или смягчены, и что обещания старого общества должны быть ослаблены.
Итак, приложив некоторые усилия, мы успешно объяснили первый из трех законов политики Конквеста.
Мы видим, что люди более консервативны в отношении вещей, которые они любят, потому что они стремятся сохранить их. И мы видим, что институты, по своей природе, со временем становятся более прогрессивными, потому что они вырождаются.
Итак, теперь, когда мы можем признать, что движение влево в истории обусловлено техническим прогрессом человечества, как мы к этому отнесемся? Не является ли весь этот процесс благом? Разве мы не должны быть благодарны за него? Не является ли это победой над природой, победой человечества, подтверждением концепции человеческого прогресса? Возможно, да, а возможно и нет.
Этот вид прогресса может стать окончательным спасением человечества, но нет ли здесь мухи в масле?
Исход
В дополнение к прогрессу против дегенерации, есть еще один способ рассмотреть борьбу между антиномическими и прономическими силами, и это переход между двумя способами выживания.
Изначально развиваясь и живя в суровой природной среде, люди нуждались в нормах, дисциплине и структурах, чтобы обеспечить свое выживание. И эта потребность в нормах сохранилась, когда угрозы человеческому благополучию переместились из мира природы в мир войн и других видов соперничества между людьми.
В этом смысле технологическое развитие действует как обмен, заменяя внутреннюю человеческую дисциплину, правила и организацию внешними физическими технологиями, которые могут разгрузить часть работы. Когда мы изобретаем рычаг и шкив, дисциплина, наложенная на наши мышцы, может быть ослаблена.
Изобретая надписи и письмо на каменных табличках, мы теряем дисциплину, необходимую для запоминания и продолжения долгих устных традиций.
Иногда технология заменяет одну дисциплину другой (например, грамотность и письмо заменяют заучивание). Порой, как в случае с современными технологическими развлечениями, основная человеческая дисциплина полностью уничтожается. По мере развития технологий современный человек становится все более атомизированным, оседлым и изолированным, теряя связь как с землей, так и со своими собратьями. В этом смысле технология и последующий рост прогрессивного влияния на культуру - это обоюдоострый меч, увеличивающий наше богатство, но разрушающий нашу человечность через уничтожение норм. Мы переписываем правила, порядки, дисциплины и обещания, которые в противном случае позволили бы нашему обществу выжить в более суровых условиях.
Это и есть фундаментальное декадентство прогресса. В концепции Молдбага технологические инновации прикрывают вырождение и социальный беспорядок, которые в противном случае были бы очевидны. Более фундаментально, в прогрессе технологии и антиномианстве нет никакой гарантии тому, что ослабление правил и разрушение обещаний приведет лишь к устранению лишних социальных институтов и норм, ограничивающих появление технологии.
По мере того, как победы антиномичных левых повторяются снова и снова, по мере того, как они все больше подтверждаются технологическим прогрессом, требования левых акселерируют. Активисты начнут разрушать все больше норм и правил, пока не начнут резать живую ткань, пока не начнут разрушать организацию, необходимую обществу для создания того самого технологического прогресса, который нужен прогрессу для продолжения.
История имеет левое направление, но нет никакой гарантии, что она будет разумной в этом отношении. Подобно аутоиммунному заболеванию, в какой-то момент прогрессивизм атакует здоровые ткани. И даже будучи движимым прогрессом технологий, нет никакой гарантии, что вдохновляющие антиномичные силы будут полезны для человечества в долгосрочной перспективе. Конечно, на первый взгляд, оба эти недостатка кажутся незначительными. Однако они могут стать серьезными, поскольку в обществе не существует неявного механизма, позволяющего справиться с этими силами, когда они акселерируют.
Таким образом, в сам паттерн истории встроен механизм пузыря. Рост богатства и технологий позволяет левым одерживать победы над допотопными силами в обществе. Но вскоре марш прогресса обгоняет преимущества, предоставляемые технологиями, и начинается деградация и распад самих социальных связей. Подобно рыночному пузырю, социальный или цивилизационный пузырь начинается с преследования ценного актива, создает шумиху и энтузиазм, пока все не перепродается, а затем рушится, уничтожая богатство людей, которые были достаточно глупы, чтобы инвестировать в него.
Когда пузырь находится в периоде роста, когда рынок на подъеме, когда технологии и богатство в изобилии, есть стимулы для того, чтобы все продолжалось. Если вы купитесь на пузырь, то получите немедленную выгоду. Если вы разрушаете социальные нормы или отменяете правила, которые кажутся ненужными в краткосрочной перспективе, то в ней же можно многое получить. Поэтому возникает почти непреодолимая акселерация. Общество будет уходить все дальше влево, все дальше в деконструкцию, пока не начнет пожирать само себя. И даже в рамках этого процесса будет ли движение влево и акселерация истории продолжаться всегда? Всегда ли мы будем идти к дальнейшей деконструкции?
Как сказал экономист Герберт Стайн, если что-то не может продолжаться вечно, оно неизбежно в какой-то момент остановится. И поэтому для таких обществ, как наше, есть два возможных конца.
В одном очень маловероятном сценарии, я даже не решусь назвать его оптимистичным сценарием, процесс роста технологий и богатства продолжается бесконечно, пока наука и технологии не уничтожат дефицит, а вместе с ним и любые остатки чего-то напоминающего человечество или человеческое состояние.
В этом сценарии ничто не остановит прогресс, мы достигнем некой техно-утопии или пойдем еще дальше и достигнем того, что Рэй Курцвейл назвал бы сингулярностью - точкой, где технология поглотит само человечество. В этом сценарии мы достигнем своего рода кульминации, некой совершенной технологии, существования в состоянии, близком к божественному. Хотя здесь я не решаюсь сказать "мы", поскольку то, что достигнет головокружительной высоты существования, не оставит в себе ничего человеческого.
Однако в другом сценарии, который гораздо, гораздо более вероятен, постоянное развитие технологий и прогресса натолкнется на некий барьер, который дальнейшее технологическое развитие не сможет преодолеть. В этом случае рост благосостояния внезапно остановится, прогрессирующий пузырь лопнет, и цивилизация совершит огромный скачок назад. И на этот раз внезапный толчок назад будет иметь поистине катастрофический характер.
После столетий побед левого крыла не останется социальных организаций, способных поддержать общество, когда оно больше не сможет полагаться на технологический рост. Подобно автомобилю, врезающемуся в кирпичную стену на очень большой скорости, весь внешний аппарат общества будет разрушен в результате внезапной остановки, а вместе с ним исчезнет и цивилизация, и люди, которых она считает нужным защищать.
И эту катастрофу будет трудно удержать. В ее преддверии активисты, администраторы общества и культуры возможно увидят, что впереди их ждет катастрофа. Однако лидеры поймут, что стали рабами процесса, который все быстрее двигает общество "вперед". Подобно правительству, переживающему гиперинфляцию, краткосрочные интересы партии заключаются в том, чтобы всегда продолжать печатать деньги для погашения краткосрочных долгов, несмотря на то, что эта практика в конечном итоге приведет к гибели всего тела политики.
