Приёмные дети Рима: каким на самом деле было античное «рабство»

Викторианство и вульгарный прогрессивизм. Едва ли не первым, о чём вспоминают в широких кругах, когда заходит речь о классической древности, это её массовый и развитый институт рабства. Однако представление об этой эпохе как о царстве колодок, наполненным звоном цепей и щёлканьем бичей, старательно создававшееся на протяжении XIX века, следует оставить её авторам-фантастами, по недоразумению считавшимися тогда историками, таким как Анри Валлон и Фюстель де Куланж. Это было время беспрецедентного технологического прогресса, известная как Викторианская эпоха; эта её характернейшая особенность привела к рождению в головах ошибочной идеи вульгарного прогрессивизма, согласно которому развитие человечества должно быть чисто поступательным, лишённым как-либо периодов упадка и цивилизационных провалов.

До той поры каждый, кто имел отношение к классическому образованию, впитывал вместе с ним представление, согласно которому Античность бесконечно превосходила те тысячу лет, которые наступили вслед за падением Рима, а, возможно, что и более поздние века. Теперь же в нём впервые усомнились, позволив себе прежде крамольную мысль о том, что в Средние века жизнь стала лучше, нежели была до той поры. Медиевисты в конце концов крепко-накрепко уцепились за эту мысль, которая росла и крепла весь XX век, и только в 90-ые годы прошлого века была, наконец, отвергнута, когда вышли исследования, во многом возвращающие нас к прежнему мнению о безусловном превосходстве античной цивилизации, тогда как Средневековье постепенно снова принимает свою привычную форму упадочных «навозных веков».

В статье Эндрю Уилсона «Machines, Power and the Ancient Economy» от 2002 года (Journal of Roman Studies, 92, стр. 1-32) показано, что античную технологию и экономику «было принято видеть депрессивной, недоразвитой», и, в частности, «притупленной широким использованием рабского труда» (Уилсон, 2). И действительно, к середине XIX века как раз впервые широко и всерьёз задумались о том, что рабство — это дурно, и даже начали отменять его, как в США в 1865. На волне новой моды новоевропейцы принялись громогласно осуждать рабовладение, и больше всего досталось, конечно, древним, которые классически изображались его самыми большими любителями.

Другим популярным увлечением викторианцев было объяснять всё экономическими причинами; эти два поветрия причудливо соединились, придав в итоге Античности ту самую форму, с которой героически боролся (выше) Уилсон.

Хотя теории викторианцев были отвергнуты уже к концу XIX века, они сохранились в марксизме, который был детищем как раз викторианской мегаломании и навсегда остался на уровне тех идей и настроений (надо сказать, что викторианщиной отдаёт вообще всё советское, от обоев до проекта поворота рек). Хотя научное сообщество уже давно шагнуло дальше, марксисты продолжали рассуждать о «рабовладельческой формации», всячески эксплуатируя эту залежалую идею, словно задумав для чего-то во что бы то ни стало изобразить времена греков и римлян худшими временами из возможных. Пробуждение от этого мнения в советской науке началось совсем поздно, а многие пребывают во сне и поныне, удивляясь, что вообще можно считать иначе.

Следующие в последние десятилетия одно за другим открытия, во всё более и более лучшем свете демонстрирующие древность, зачастую оказываются шоком даже для куда лучше подготовленной мировой науки, например, настоящий фурор произвела работа Дэвида Сима о римской металлургии; как он прямо в неё заявил, «умение римлян обращаться с железом находилось на уровне Европы не ниже XIX века». У нас же знакомство с передовыми идеями почти всегда приводит к небывалому по силе когнитивному диссонансу исключительно из-за огромного контраста в том, как воспринимал античную цивилизацию марксизм и какой она оказывается на самом деле.

Уилсон вслед за Симом без обиняков заявляет, без обиняков заявляет, что в горнодобывающей области римляне действовали с размахом, после них не повторявшегося вплоть до Индустриальной революции или даже XIX века (Уилсон, 26-27), и речь идёт именно что о продвинутой технологии, многие процессы были механизированы при помощи водяных двигателей; «как мы видим, обилие рабского труда здесь никак не мешало техническому прогрессу» (Уилсон, 24), при том, что многие шахты полны трупов работавших на износ рабов и каторжников. Иначе, впрочем, и быть не могло, ибо рабы, как мы видим, использовались римлянами почти исключительно на самых чёрных работах, на котором так или иначе используется только неквалифицированный труд, и потому рабы не оказывали ни малейшего негативного влияние на экономику. Да и вообще цель их заключалась совершенно в другом — они должны были служить фундаментом для иерархического, многоступенчатого общества.

Античный глобализм и ассимиляция. Сердцевину греко-римской цивилизации составлял принцип, в наши дни именующийся глобализмом; проще говоря, древние полагали существование иных, отличных обычаев и норм, нежели принятых у них, лишь временным недоразумением, считая в потенциале единственными естественными для своих государств границами края самого мира. Как писал Овидий,

Встречные народы, которые эллины и римляне встречали на своём пути, они подвергали воздействию своего мощнейшего института ассимиляции. Для них был возможен только один вариант мироустройства, их собственный; никакой альтернативы не допускалось; такие понятия как «самобытность» и «свой, особый путь» были бы для древних столь же ругательными, сколь и для колонизатора XIX века.

Мнения эллинизируемых/романизируемых при этом не спрашивали, им не позволяли принести с собой те обычаи, которые хозяевам были не по вкусу; эти повелители мира безжалостно отбраковывали всё, что казалось им неудобоваримым для их мира. Новоприбывших старательно очищали от варварства, оставляя им только то, что отвечало высоким представлением древних, которые не упускали случая включить в состав своей великой культуры что-то новое. Однако производилось это «культурное обогащение» исключительно на условиях самих греков и римлян; они никому не позволяли ничего себе навязывать.

Строители цивилизации. В этой особенности античной цивилизации заключалась её основная сила, то, что и делало её такой великой; впрочем, некоторые, начиная с Гиббона и Монтескьё, полагали эдакую однополярность также величайшей слабостью древних. Надо сказать, что у новоевропейцев вообще было принято совершенно другое отношение к терпимости: уже Фридрих Великий не имел ничего против того, чтобы в Германию приехали все иммигранты, какие захотят, и готов был в этом случае построить для них столько мечетей, сколько им нужно.

Всё дело в том, что пост-римский европеец, переживший культурный шок Тёмных веков, сопровождавшихся Великим Переселением народов, стал бояться варвара, пытаться умиротворить его; ничего подобного древнему и в голову не могло придти. Суеверного ужаса, боязливого уважения нашего изнеженного современника перед дикарём грек или римлянин ощущать и не думал. Вместо того, чтобы страдать под гнётом дикарей, древние сами эксплуатировали его, загоняя в кабалу, заставляя плясать под свою дудку, постепенно, если получится перевоспитываясь в достойного члена общества.

У новоевропейцев со временем выработалась тенденция с нескрываемой завистью поглядывать на прекрасного в своём варварстве, вольного делать что ему вздумается «благородного дикаря», а к цивилизованности относиться как к кабале, неприятному набору запретов и рестрикций. Поэтому он с ужасом думает о том, какого же приходилось этому его более сильному и свободному сородичу, который попадал, по его мнению, чуть ли не в зоопарк; ассимиляция в древнее общество, так похожее на наше своим комфортом и изобилием, не может прельстит того, кто вкушал его с детства и успел к нему привыкнуть и устать от него.

При этом ему и в голову не приходит, что в древние времена нигде за пределами греко-римской цивилизации ничего подобного не было, а после её распада не появлялось вновь вплоть до самого недавнего времени. Массовое промышленное производство, которое обеспечивало нужды миллионов простых людей, таких, как мы с вами, бывшее для Рима повседневностью, кануло в Лету с его гибелью (Ward-Perkins, B. (2006)«The Fall of Rome and the End of Civilization», Oxford, стр. 104, 118). Древние по крупицам создавали мир, в котором можно было жить, а не существовать; они и представить не могли, что кто-то может отказаться от счастья заработать право очутиться в нём, и, надо сказать, не ошибались — кроме Плутарха (который сам был патриотом, а также не историком, а скорее моралистом) никто из древних авторов не предписывает восставшим рабом, таких, как те, что примкнули к Спартаку, желания вернуться на родину.

В отличие от своих потомков, древние сами создали себе свои границы, выдумав концепт «цивилизованности с нуля», отбросив варварскую вольницу; они не мучились этим, но гордились, что должны сдерживаться: не было для грека или римлянина ничего важнее, чем умеренность, следование идеалу «золотой середины»; тех же, кто не делал так, они клеймили презрением. Неукротимость, вольный выпас дикарей древние полагали не силой, но слабостью, на что у них были все основания: ведь побеждает же сплочённая и дисциплинированная фаланга греков и легион римлян ватаги варваров, где нет организованности и превыше всего личная удаль? Поэтому, завидев варвара, грек или римлянин прежде всего видел тягловую скотину, которая по недоразумению разгуливает без плуга, и стремился поскорее исправить эту незадачу.

Рабство в греческие Тёмные века. В Гомеров век рабы, исключая женщин, недолго оставались таковыми, поскольку это всегда были взятые в плен аристократы, которых оперативно выкупали родственники, так, например, герой Ликаон, моля Ахилла о пощаде, напоминает, что уже был выкуплен однажды сотней быков, а на сей раз обещает дать втрое больше («Илиада», XXI.74-96); обещают награду за себя также Адраст (I.46-50) и Антимах (XI.131-135). Простолюдины же всегда предаются мечу в этом суровом мире войны. Это типичная практика Средневековья, хоть обычного, хоть малого греческого, как именуют иногда описанную Гомером эпоху.

Иначе всё в мирное время «Одиссеи»: в доме главного героя имеется множество рабов (XXII.421), которые занимаются обслуживанием домашнего хозяйства, поддерживают огонь (XX.123), готовят еду (I.147), перебирают пшеницу (XX.108-109). Рабы здесь, без сомнения, полноправные члены ойкоса, или семьи; Лаэрт, например, не считает зазорным принимать пищу (XVI:140-141) и спать вместе со своими рабами (XI:188-191). И всё-таки рабство считается позорным: Эвмей утверждает, что «Зевс … отнял половину моего мужского достоинства, когда обратил меня в раба» (VII.322-323). Этому Эвмею Одиссей доверяет более всех, и первому ему открывается по возвращению на Итаку; Эвмей находится на совершенно особом положении: у него отдельный дом, в наличии скот, и он сам владеет рабами. Подразумевается, что Эвмей со временем получит свободу, после чего, как обещает Одиссей, он будет в глазах его родным, подобно его собственному сыну, Телемаху.

Отмечается, что рабы тогда отнюдь не находились в самом низу иерархического общества греков; наиболее обиженным и несчастным являлся не раб, а наёмный работник-фет, который был вынужден скитаться по земле в поисках случайных заработков. С ним заключали договор, например, на год, обещая взамен работы определённую плату («Илиада», XXI.44), однако легко могли обмануть, не заплатить; наниматель в таком случае рассчитывал, что рабочий продолжит на него работать, надеясь, что когда-нибудь получит свои деньги, таким образом постепенно становясь рабом. У Гомера встречается описание невесёлой доли фетов, когда он рассказывает о том, как в наказание за бунт Аполлон и Посейдон были посланы работать на троянского царя Лаомедонта в облике обыкновенных смертных. Царь, однако, обманул богов, будто обычных батраков; Посейдон жалуется Аполлону, припоминая, как Лаомедонт выгнал их прочь, не заплатив, пригрозив, что если они вздумают жаловаться, он обрежет им уши, свяжет по рукам и ногам, и продаст в рабство (XXI.441).

Рабство — мать демократии. Институт гражданства в древние времена не был тем общежитием, каким он стал в наши дни; напротив, он являлся закрытым клубом, членский доступ в которой имелся далеко не у всех; однако всем давали возможность доказать, что они его достойны. Рабство было тем самым механизмом, который позволял проявить себя, и либо подняться на уровень выше, либо, в случае, если человеческий материал оказывался невысокого качества, продолжить существование в качестве безвредной для цивилизации обслуги. Что бы там ни думали марксисты, влияние раба на античное общество «заключалось вовсе не в том, что он был основным участником в производстве благ»; это, как отмечают исследователи, «как раз не соответствует истине» (Видаль-Накэ, П. «Чёрный охотник — Формы мышления и формы общества в греческом мире», Ладомир, М., 2001, стр. 190).

Вместо этого раб способствовал появлению демократии. Так, на Хиосе, которому принадлежит заслуга создания первого рынка рабов, в то же самое время, по свидетельству Феопомпа, впервые в греческой истории рождаются демократические институты (FGrH 115 фр.122). Вслед за Финли отметим бесспорным, что «одной из важнейших черт греческой истории является паралелльное, бок о бок, развитие свободы и рабства» (Finley, M., «Economy and Society in Ancient Greece», London: Chatto and Windus, 1981, стр. 170-171). Существование рабов создавало необходимую полярность, оттеняя и контрастируя с состоянием свободного; «именно благодаря рабу статус гражданина кажется четким и легко определимым» (Видаль-Накэ, 190). Когда Платон описывает в «Государстве» то, как осуществляются перевороты, он упоминает, что тиран, когда уничтожает демократию, в первую очередь отнимает у граждан рабов, а затем уравнивает и опускает всех до одного рабского уровня (Платон, «Государство», VIII.569а-с).

Работа, рабство и досуг. Если гомеровские рабы в основном представляли собой челядь, а также домашних работников, то рабы архаики и классики отправлялись на производство, это χειροτέχναι, рабочие; их применение «привело к существенной перемене в производстве; в известных отраслях предприятия приняли фабричный характер на манер старых европейских мануфактур» (Виппер, Р. «История Греции в классическую эпоху», 1916, стр. 93).

Важно помнить об ещё одной особенности мышления древних. По их мнению, свободным мог считаться только тот, кому не нужно работать для того, чтобы выжить, тот, кто всё своё время посвящает σχολή («схолэ»), или досугу. Всякий труд и любая практика вообще есть то, что оскверняет человека; жизнь сама по себе не имеет ценности, её можно только создать, чего не способен сделать тот, кто посвящает всего себя выживанию. В наши дни «из этой отвратительной борьбы за существование могут вынырнуть лишь единичные личности», по меткому выражению филолога-классика Фридриха Ницше, великолепно понявшего мышление древних, которое он затем описал в своём «Греческом государстве». Однако в древности дела с этим обстояли куда лучше; по мнению Ницше, «в этом — источник той злобы, которую коммунисты и социалисты, и их бледные потомки, белая раса „либералов“, питали во всякое время … к классической древности».

Надо сказать, что и у наших с вами предков имелась схожая мысль; слова «работа» и «рабство» в русском языке являются однокоренными, более того, первоначально, как отмечают филологи, это и вовсе было одно и то же: так называлась тяжёлая, подневольная деятельность. Не лучше смысл и у слова «труд», которое происходит от латинского trudo и означает «принуждать», «заставлять», а у славян стало означать нечто, связанное со страданием и скорбями.

«Рабы по природе» и нормальность рабства для греков. Сами древние считали, что рабство — это норма вещей. По их мнению, не может быть, чтобы хоть кто-то не был рабом; в их обществе, по крайней мере, достаточно и свободных, и греки «не знают того, чьими назвали бы себя рабами или подданными» (Эсхил, «Персы», 242), тогда как у персов «все рабы, исключая одного» (Еврипид, «Елена», 276), каждый, даже самый высокий сановник, является холопом великого царя. Варвары привыкли жить в подчинении, для них оно в природе вещей; именно это имел в виду Аристотель, когда говорил о «рабах по природе» (Видаль-Накэ, 191). Им будет куда лучше, если их хозяином будет грек; в этом случае, по крайней мере, они смогут со временем стать свободными. Ничего не изменилось даже с распространением христианства, которое советовало рабам подчиняться господам «со страхом и трепетом» и описывало словом «рабство» отношения человека и Бога; Августин Аврелий сравнивал отношения человека и Бога с отношениями раба с господином на большой римской латифундии: тот сыт, одет и уверен в завтрашнем дне, а еретик подобен беглецу, предательски оторвавшемуся от любящей груди.

Древним было легко представить общество с гинекократией, например, в случае мифов об амазонках или в комедиях «Лисистрата» и «Женщины в народном собрании» Аристофана, или же вообразить такое, которое полностью отказалось от частной собственности, как в «Государстве» Платона, но никогда — то, где нет рабства. По словам Пьера Видаль-Накэ, «обращаемся ли мы к прошлому или переносимся в будущее, для рабовладельческого полиса время, когда нет рабов, находится вне истории; оно … до или после цивилизации» (Накэ, 201). Рабства не было только в додревние времена; так, Афиней передаёт слова Ферекрата о том, что до полисов «ни у кого не было раба ..., и женщинам приходилось самим выполнять работу по дому» (Афиней, VI.263b). Он же добавляет: «поэты старой комедии, повествуя о жизни в давние времена сообщают, что тогда не было потребности в рабах» (Афиней, VI.267е). А всё потому, что тогда ещё не существовало труда, необходимости тяжело работать, чтобы выжить.

Вину за рабовладение греки возлагали именно на работу, и полагали, что только Золотой век, эпоха «изобилия без труда», была свободна от неравенства, в том числе и рабства. Возможно ли повторение этого в будущем? Что же, греки подумали и об этом; согласно этому описанию Телеклида, сохранённого Афинеем, если бы наступило так, что

(Афиней, VI.95), то тогда, конечно же, в рабстве немедленно бы отпала нужда. В таком случае, как полагал Кратет «ни у кого не будет ни рабов, ни рабынь … ведь все, что я сотворю, будет само двигаться», теплая морская вода сама притечет к месту для умываний (Афиней, VI.267е-f). Аристотель добавляет, что для отмены рабства нужно, чтобы «каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая, и уподоблялось бы статуям Дедала или треножникам Гефеста … если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре» («Политика», I.1253b.32-38).

Иными словами, древние полагали, что машины и механизмы избавят мир от рабства; они ещё не знали, что внедрение технических новинок будут специально тормозить, чтобы люди не лишались работы.

Аналог греческого или римского раба в современности — это не измученный колодочник, а обыкновенный работающий человек, тогда как античный свободный напоминает, пожалуй, нынешнего отошедшего от дел бизнесмена. Однако понимали это не всегда, а некоторые не хотят понимать и поныне. В былые времена о классической древности известно было меньше, и пробелы заполнялись домыслами и допущениями; древнее рабство описывали по тому, что наблюдали вокруг себя, рождая мифы о рабах на галерах и кровавых боях гладиаторов, и если исследователи XIX века воображали его напоминающим ту колодочную неволю, в которой пребывали современные им негры, то в Совдепии полагали её донельзя напоминающей ГУЛаг. Не это ли всматривание в зеркало та причина, по которой именно марксизм активнее всех прочих описывал неволю «рабовладельческой формации» как самую ужасную из всех возможных?

Рабство в классических Афинах. Статус рабов, принадлежавших к οἶκος ничем не отличался от такового у других его членов, за исключением главы семейства. Они посещали вместе со всеми прочими домочадцами все положенные мероприятия вроде пира на второй день Антестерий. В битве при Саламине граждане были призываны «спасти себя, своих жён, детей и рабов» (Плутарх, «Жизнь Фемистокла», 10.4-5). По сути, они просто были ещё одними его детьми и подвергались, очевидно, не большему принуждению, чем ребёнок, которого отец заставляет выполнять работу по дому. Аристотель полагал, что жизнь раба это «работа, порядок и кормёжка» («Экономика», 1344а35), но также рекомендовал относиться к ним скорее как к детям, и не только понукать их, но и давать рекомендации, поскольку рабы способны понять причины приказов, если им объяснить их («Политика», 1.3.14). Ксенофонт советует наказывать их непослушание и поощрять хорошее поведение («Экономика», 13.6).

Примечательно, что умерших рабов и детей греки хоронили одинаково, погребая в землю, и только взрослых граждан предавали огню. В основном рабами становились варвары, то есть негреки, порабощение же других греков всегда смущало этот народ, который, как бы там ни было, никогда не продавал своих в другие страны, выгодно отличаясь этим от многих иных народов, такой щепетильностью не страдавших; увы, в их число входили и русские. Те рабы, которые попали в Грецию из иных стран, судя по всему, пользовались даже большими правами и свободами, чем у себя на родине; Демосфен предлагает представить, как кто-нибудь рассказывает «варварам, из среды которых доставляются эллинам рабы», о том, как с ними обращаются на новом месте, и полагает, что те были бы под впечатлением от греческого гостеприимства. Продолжали существовать доверенные рабы; таков Сикинн, принадлежавший Фемистоклу, по сути, являвшийся Эфиальтом наоборот: будучи персом, он предал Ксеркса и помог афинянам одержать победу в битве при Саламине.

Права рабов в Афинах тщательно охранялись законом. По сообщению Эсхина, за обиженного раба мог вступиться не только хозяин, но и любой гражданин, в особенности если обидчиком был сам владелец («Против Тимарха», 17). Исократ, сам сторонник аристократии, с неодобрением отмечал, что в Афинах «даже самый бесполезный раб не может быть просто так, без суда, предан смерти» («Панафинейская речь», 181), а Антифон в одной из обвинительных речей вменял оппонентам убийство своего раба, хотя «даже те рабы, которые убили своих господ, не могут погибнуть от рук родственников жертв, но должны быть переданы властям согласно отеческому закону» («Об убийстве Герода», 47,48). И правда, Ликург припоминает «древних законодателей», которые наказывали смертью даже убийцу раба («Против Леократа», 65). Наконец, Демосфен призывал, чтобы «против любого, кто совершит ὕβρις (перебор, надменность, несправедливость) по отношению к ребёнку, женщине или мужчине, свободному или рабу, другой гражданин продал иск» (XXI.47); это подтверждает Афиней, который также цитирует ныне утерянные пассажи из Гиперида и Ликурга (VI.266). Тот же Демосфен добавляет, что «многих, нарушивших этот закон, покарали смертью» (XXI.49, подробнее Morrow, G. «The Murder of Slaves in Attic Law», Classical Philology, 32.3; Jul. 1937, стр. 210-227). Обвинение было религиозным, в пролитии крови (δίκη φονική), а не в порче имущества, как, например, в случае убийства коровы.

Платон жалуется в «Государстве», что рабы в Афинах «ничуть не менее свободны, чем их покупатели». (VIII.536b), Демосфен отмечает, что «часто у нас можно увидеть рабов, обладающих большей свободой слова, чем в других полисах у граждан» (IX.3), а персонаж Плавта предлагает не удивляться, что рабы делают, что хотят, ибо «в Афинах так можно» («Стих», 447-450). Более прочих жалуется Старый Олигарх, известный также как Псевдо-Ксенофонт, не одобряющий порядки родных Афин и мечтающий, чтобы было как в Спарте: «что касается рабов и метеков, то в этом отношении в Афинах царит величайшая распущенность … простой народ похож на рабов и обывателей … всем своим обликом. Если кого-то удивит, что рабы в Афинах жиреют и живут на широкую ногу, то, по-моему, и это допущено не спроста, и я готов объяснить, в чём дело. В морской державе необходимо держать рабов на денежном оброке: приходится предоставлять им свободу действий и ограничиваться лишь получением с них прибыли … Вот почему мы завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными … потому что они крайне необходимы общине и по своему индустриальному значению, и по участию в морском деле» («Афинская полития», I). Из этого следует, что рабы были вольны выбирать себе работу по собственному усмотрению; мы видим, что многие из них идут работать гребцами, однако иные предпочитают другой род деятельности, что говорит о том, что они на равных со свободными участвовали в рынке труда.

Подушевой ВВП Рима. Последний гвоздь в крышку гроба застарелому мифу о «низкопроизводительной рабовладельческой экономике» забило тщательное изучение того, что эта экономика, собственно, из себя представляла; по всему выходило, что оказывалась она донельзя мощной, а вовсе никакой не отсталой. В наши дни стало привычной картиной, когда исследование, рассматривая ту или иную область древнеримской деятельности, завершается предсказуемым выводом о том, что в этой отрасли древние достигли вершин и размаха, «неведомого затем вплоть до XVII или XVIII века»; в отдельных случаях речь идёт даже о веке XIX, а как минимум в одном аспекте — и о начале XX.

Питер Темин, изучивший множество оставленных римлянами свидетельств, включая постановления властей, пришёл к выводу, что темпы экономического роста и уровень благосостояния римских граждан достигал высот, которых Европе удалось лишь к XVII веку, и то только лишь в Англии и Голландии (Temin, P. «The Economy of the Early Roman Empire», Cambridge, 2001, стр. 1). Этот вывод он сделал, отталкиваясь от подушевого ВВП, который в римской Италии взаправду имел весьма монструозные значения. Вычисление исторических значений подушевого ВВП в своё время популяризировал Ангус Мэддисон, британский экономист, высчитавший историю изменений этого ВВП в различных регионах с 1 года н.э. и вплоть до наших дней; для этого он сравнивал стоимость зерна, а также учитывал кое-какие другие факторы. Сам Мэддисон насчитал для Рима неутешительный уровень ВВП, всего 576 $1990 (долларов США 1990-ого года), тогда как, например, Раймонд Голдсмит, работавший ещё до Мэддисона, насчитал целых 1284 $1990.

При этом данных о ВВП на Средние века до 1300 года нет вообще никаких, поэтому сравнивать можно только начиная с этого момента, а то и ещё позднее; у Мэддисона, однако, выходило, что Рим проигрывает даже этим временам, когда Средние века ещё даже не закончились. Ситуацию исправило исследование Паоло Маланимы и Элио Ло Каскио (Cascio, E.L., & Malanima, P. (2011). Ancient and Pre-Modern Economies GDP in the Roman Empire and Early Modern Europe), которые подправили вычисления стоимости зерна, отчего римское ВВП значительно выросло, а новоевропейское, напротив, упало. Эта корректировка напрашивалась давно — уже в 2002 Джованни Фредерико в своей книге «The World Economy 0-2000 A.D.: A Review Article» (European Review of Economic History, 6, стр. 111-120) отмечал, что вычисления Мэдисона определяют римский уровень ВВП «неоправданно низким».

Наиболее богатым регионом Римской империи предсказуемо оказалась Италия, где урбанизация составляла до 30%; для сравнения, к началу XVIII века только в Нидерландах этот уровень был выше и составлял 39%, тогда как в Бельгии был 22%, в Италии и Испании примерно 20%, в Англии 10%. Уже Мэддисон высчитал, что ВВП Римской Италии был выше примерно на 40%, чем в целом в империи; основываясь на этой формуле, Ло Каскио и Маланима, полагающие, что ВВП всей империи составлял 900-1300 $1990, определили ВВП Италии в 1300-1800 $1990 (Маланима, 15).

Согласно этим данным, уровня Римской Италии в Западной Европе массово сумели достичь только к кон. XIX-нач. XX веков; стоит уточнить, что, конечно, отдельные, передовые страны, сделали этого гораздо раньше, в частности, Великобритания и Нидерланды, а если брать их центральные, самые развитые области (как берут и Италию), то окажется, что Англия «догнала» Римскую Италию примерно в 1688 году (Мэддисон полагал, что к тому моменту Римская Италия отставала от Англии на 59%, а Рим в целом — на 42%), но мог и позднее, а Голландия и того раньше; однако её исследование Маланимы и Ло Каскио не затрагивает (Маланима, 7). Маланима также пересчитал ВВП Северной Италии в момент начала эпохи Возрождения, отчего это число также возросло и сравнялось с тем, что было в Римской Италии; таким образом, оказывалось, что после падения Рима уровень подушевого ВВП неуклонно падал, временно подскочив к прежним показателям в Северной Италии в момент Ренессанса, после чего вернулся к прежнему невысокому уровню, после чего пережил уверенный рост вплоть до настоящего времени.

Обновление Maddison Project Database от 2018 года учло замечания Маланимы, но в основном в том, что касается Италии времён Возрождения; ВВП этого времени и региона завышено, тогда как ВВП Римской Италии взято весьма умеренное, всего лишь 1540, которое, к тому, теперь считается уже в $2011, что составляет всего ок. 750 $1990. Однако и этого оказывается зачастую достаточно, чтобы выводы, которые можно сделать из работы Маланимы, в общем и целом подтвердились. У Маланимы, однако, как мы помним, была ещё максимальная оценка подушевого ВВП Римской Италии в 1800 $1900, что составляет целых 3100 $2011! Это огромное число, впрочем, вы не встретите за пределами этой статьи; использовать его надлежит с осторожностью, ибо брать числа из разных исследований и сравнивать их не совсем добросовестно, а, кроме того, мы не знаем, по какой формуле Мэддисон (вернее, его эпигоны) переводил $1990 в $2011, и была ли она той же, что у нас. Поэтому в основном оглядываться стоит, конечно же, на более умеренную оценку в 1540 $2011; для удобства она будет сокращаться как Мд, тогда как полученная на основании максимального расчёта Маланимы как Млн.

Итак, когда же новоевропейские страны сумели обойти уровень подушевого ВВП Римской Италии? В среднем — к середине, концу XIX или даже началу XX веков, в зависимости от того, какие взять числа. Так, Австрия это сделала между 1830 и 1840 (Мд)/1898 (Млн); Франция — в 1821/1882, Германия — 1857/1883, Швейцария — 1851/1874, Италия — 1874/1938, Нидерланды — до 1807/1875, США — между 1720 и 1775/1852. Но были и такие страны, которые достигли искомой нами планки значительно раньше. Так, Португалии это удалось в 1730, однако выше этого она не прыгнула, и Млн она преодолела только в 1953, а Великобритания сделала это в 1700/1852. Испания и вовсе обошла Мд уже в 1300, тогда как Млн только в 1853. Наиболее успешные регионы догнали и перегнали Рим и того ранее: Англия — в 1683/1852, а Голландия и вовсе обошла Мд ещё до 1348, тогда как Млн — в 1514.

К середине XX века мировая экономика значительно превзошла римскую, а затем отрыв только ускорился; ныне подушевой ВВП в развитых странах измеряется многими десятками тысяч, а вскоре будет, как хочется верить, и сотнями. Однако установленной планки многие страны достигли совершенно недавно, а некоторым и сейчас до неё далеко. Например, КНДР достиг Мд в 1971, а Млн так и не сумел; с тех пор её ВВП, пережив серию скачков, упал и ныне несильно превышает Мд; Бразилия настигла планку в 1949/1970, Монголия — в 1978/1990, а такие страны как Мозамбик, Нигер, Республика Конго и ныне ниже даже Мд.

Тут надо заранее предупредить всех тех, кому уже хочется заявить о том, что-де никак «нельзя сравнивать» экономику различных периодов; особенно странно, когда в таком оказываются замечены марксисты, которые вроде как всегда первыми берутся рассуждать о прогрессе и том, как одни эпохи превосходили другими; впрочем, желание так делать у них немедленно проходит в случае, если сравнение подрывает правоту их безумного формационного подхода; если же с ним всё в порядке, сравнивать, по их мнению (да и по любому другому тоже) будет очень даже можно.

Рим и рыночная экономика. Его небывалое процветание Риму обеспечивало строгое следование рыночной экономике; этот факт ни для кого был секретом уже в конце XIX-начале XX века: например, отечественный военный теоретик Александр Свечин спокойно называл Рим «капиталистическим» и указывал на то, что «сосредоточение капиталов достигло в Риме огромного напряжения … такой концентрации капиталов еще почти не знает современная Европа», а также не видел ничего необычного в том, чтобы утверждать, что «только после промышленного переворота, происшедшего в Англии в XVIII столетии, мировая экономика поднялась на высшую, сравнительно с императорским Римом, ступень развития» (Свечин, А.: «Эволюция военного искусства», М., 1927, стр. 70). Свечин также верно отмечал, что «с V по XVIII век человечество оглядывалось на римскую государственность, как ныне азиаты и африканцы оглядываются на европейские государства: на древнем Риме учились … во многих областях организации и техники римляне достигли несравненно высших ступеней, чем те, на которых находилось человечество в последующую тысячу лет»; как мы видели ранее, впрочем, эта печальная оценка эта верна и для нескольких более поздних веков.

В наши дни мало кто, исключая, конечно, марксистов, отказываются признавать, что Рим обладал высокоразвитой товарной экономикой, которая погибла вместе с ним; на эту тему профессор Брайан Уорд-Перкинс писал, что «экономика постримского Запада … совершенно другая и куда менее сложная структура» (Ward-Perkins, Bryan. «The Fall of Rome: And the End of Civilization», Oxford University Press, 2005, стр. 117). Риму было присуще массовое, широкое производство, напоминающее скорее современное; для него были характерными «впечатляющий ассортимент и количество функциональных товаров высокого качества», а также наличие «среднего и нижнего сегмента рынка … поглощавших огромные количества простых, но качественных товаров» (Перкинс, 104), «сделанные оптом и широко доступные» (там же, 118). Эти товары рекламировались знаменитостями, например, спортсменами-гладиаторами, которых нанимали фирмы-производители.

Помогали Вечному городу также гарантия личной безопасности граждан, относительная политическая стабильность и развитая система образования. Риму были знакомы глобальная торговля и развитое банковское дело, переоткрытые только в новое время.

Римская промышленность поражает объёмами своего производства. Пробурив вечную мерзлоту в Гренландии и измерив уровень отложений, накопленных в различные периоды, исследователи установили, что темпы выплавки свинца и меди в Римском государстве с I по II век н.э. достигали 80 тыс. тонн свинца и 15 тыс. тонн меди в год (Hong, S.; Candelone, J.-P.; Patterson, C.C.; Boutron, C.F.: «History of Ancient Copper Smelting Pollution During Roman and Medieval Times Recorded in Greenland Ice», Science, New Series, Vol. 272, No. 5259 (Apr. 12, 1996), pp. 246-249 // Hong, S.; Candelone, J.-P.; Patterson, C.C.; Boutron, C.F.: «Greenland Ice Evidence of Hemispheric Lead Pollution Two Millennia Ago by Greek and Roman Civilizations», Science, vol. 265, no. 5180 (1994), стр. 1841-1843 // de Callataÿ, F. «The Graeco-Roman Economy in the Super Long-Run: Lead, Copper, and Shipwrecks», Journal of Roman Archaeology, v.18, 2005, стр. 361-372). Ничего подобного потом не наблюдается затем вплоть до самой Индустриальной революции; вообще же даже в XVIII веке уровень выбросов ещё не дотягивает до римского, однако исследователи подчёркивают, что к тому времени забота об окружающей среде позволила снизить число выбросов на 15% без потерь объёмов. Как и завещал Платон, ремесленник и вправду оказывается «скрытым героем античной цивилизации».

Ресурсное проклятие. Однако, как известно каждому, кто изучал экономическую теорию, на рабах мощную экономику не выстроишь. Все, кто делал ставку на легкодоступную бесправную рабочую силу, как, впрочем и вообще на любой без труда достающийся ресурс, в итоге в комплекте получал полнейший упадок, стагнацию и экономическую импотенцию. Изобилие без труда, как в Золотом веке, всегда оборачивается полноценным ресурсным проклятием. Именно так назвали своё исследование учёные, которые обнаружили в ходе наблюдений, что экономика, делающая упор на «падающий с неба» достаток, нежизнеспособна, а сам он для неё губителен, и приводит исключительно к увеличению нецелевых расходов, коррупции, а также к снижению уровня образования администрации (Brollo, F., Nannicini, T., Perotti, R., Tabellini, G. «The Political Resource Curse», American Economic Review, v.103(5), 2013; стр.1759-1796). Другие исследователи обнаружили, что причина упадка колоний Карибского бассейна и Южной Америки стала их ориентация на лёгкие ресурсы, такие как сахар и табак, для выращивания которых туда завозилось множество рабов-африканцев (Engerman, S., Sokoloff, K., «Factor Endowments, Inequality, and Paths of Development Among New World Economics», NBER Working Paper v.9259, 2002).

Изобилие без труда стало причиной экономического упадка великого множества стран, от колоний Испании и крепостной Польши до богатой нефтью Нигерии и государств Африки, финансировавшихся по плану Маршалла. И наоборот, истоки успехов стран вроде США основаны на том, что там трудились свободные фермеры, отличающиеся, по наблюдению графа де Токвиля, «удивительным равенством», которого не наблюдалось ещё в Европе; не признающие труд батраков и ни в каких бесплатных ресурсах не купающиеся США достигли к середине XVIII века темпов развития, к которым европейцы подошли гораздо позднее, а к середине XX века США превосходили экономически всех прочих крупных участников ВМВ вместе взятых. Итак, где нет нужды приспосабливаться и бороться, там нет развития, но только стагнация и увядание; любопытно, подобным образом всё обстоит не только в экономике, но и экологии; некоторые полагают, что две этих науки являются крайне схожими в самой своей сути.

В случае Рима, однако, налицо было бы явное противоречие. Будь труд рабов действительно столь дармовым, ни о каком процветании империя, которую объединил Вечный Город, не могла бы и мечтать. Проблему изящно решил уже упомянутый Питер Темин. Его тщательное изучение экономики ранней Римской империи привели его к выводу, что либо рабы никак не участвовали в экономике Рима, либо само рабство было отнюдь не таким, как его представляли ранее. Последнее оказалось куда более правдоподобным.

Положение рабов в Риме. Во время обсуждения рабства зачастую крайне трудно отделаться от эмоциональной оценки, которой порой подменяют аргументы. Вместо обсуждения сути вопроса зачастую можно увидеть, как в участниках диалога просыпаются убеждённые аболиционисты, которые гремят намотанными на кулак цепями, снятыми с тех, кто был обречён всю жизнь влачить жалкое существование бесправной вещи. Однако понятие рабства в Античности было вовсе не так плоско и двумерно, как восприятие этого термина у среднего человека, в особенности такого, который был отравлен марксистскими рассуждениями об ужасах «античного рабовладения».

Градус «колодочного» рабства, или chattel-slavery, то есть такого, при котором индивид действительно скован по рукам и ногам и отправлен на каторжные работы, был невелик; надо сказать, что только самый простой и примитивный труд исполнялся рабами такого типа, а помогали им осуждённые преступники в примерно равной пропорции. Тут стоит заметить, что полуофициально многое из этого существовало совсем недавно, а кое-где есть и сейчас, причём в странах, считающимися очень даже развитыми. Например, нечто подобное было и там, где громче всего кричат о том, каким жутким было древнее рабство, а именно в СССР, где попасть в ГУЛаг было не просто, а очень просто, а крестьяне там долгое время не имели паспортов и работали за «трудодни». Этот тип рабства есть и в США, причём 13-ая поправка к Конституции этой страны прямо говорит о том, что принуждение к труду и рабовладение возможно, если речь идёт о каторге.

В основном же рабы использовались для того же, для чего сейчас разнорабочие — на вспомогательных работах или в простейших операциях (рабов в этом смысле, как многие мечтают до сих пор, в будущем заменят роботы; надо сказать, что фантасты полагают, что и эти роботы со временем потребуют эмансипации…), тогда как доделывали всё куда более квалифицированные рабочие. Рабы также могли обладать умениями или знаниями, но тогда они обычно недолго задерживались в своём положении, получая свободу. Впрочем, и до того рабы в Риме ничем не отличались от простых граждан: они вовсе не сидели в клетках или в подвалах, но жили своей жизнью, ходили по улицам, совершали покупки в лавках, посещали мероприятия (правда, допускались они не на всякие).

Роль личных рабов-членов семьи в Риме ещё более выросла по сравнению с гомеровым веком и классическим периодом Греции; здесь их оказывается намного больше. Они становились доверенными лицами, через которых происходили решения всех важных вопросов. Например, когда Август заболел, он сообщил Сенату, что касаемо положения государственных дел они могут проконсультироваться вместо императора с его рабом. Никто не мог быть полностью уверен в лояльности своих свободных друзей, но мог совершенно довериться рабу (рабы подобного типа весьма удачно и узнаваемо выведены в сериале Rome студии HBO, которому вообще удалось передать атмосферу той эпохи). Полагают, что наличие такого раба было для римлянина скорее показателем статуса, чем реальной необходимостью, чем-то вроде модного и дорогого гаджета; известно, что будущий диктатор Сулла, будучи в молодости очень небогатым, был вынужден пойти работать разнорабочим, чтобы купить себе раба, а затем содержать его (такой раб, пожалуй, напоминают сенаторских протокольных дроидов в «Звёздных войнах», раскрашенных под золото и очень представительных).

Темин убедительно показал, что рабы освобождались (manumissio) прямо-таки конвеерными темпами при условии, что они докажут свою полезность для общества. Взаимоотношения с этими бывшими варварами/потомками их, таким образом, напоминали скорее рабочий контракт, требованием которого было достигнуть определённого уровня, заслужить права стать достойным Рима. Вольную получали те рабы, кто усердно трудился и приобрёл ценные навыки, получил образование, либо накопил средства для выкупа (Темин, 13).

Темин ссылается на исследование Вальтера Шейдела, согласно котором около 10% рабов, достигших 25 лет, отпускались каждые 5 лет (Scheidel, W., «Quantifying the Source of Slaves in the Early Roman Empire», Journal of Roman Studies, v.87. 1997; стр. 157-169); для сравнения, исследователи Фогель и Энгермэн сообщают, что в США XVIII-XIX века каждые 5 лет получали свободу не более 0,2% рабов. Более того, американские рабы были совершенно обособлены от общества свободных, там царила т.н. «закрытая» система рабовладения; иначе было в Риме, где система была «открытой»: рабы там свободно интегрировались в общество, и конкурировали со свободными на рынке труда. Нередко в рабство продавались бедняки, которые не могли прокормиться, а также родители своих детей, чтобы дать им достойное образование (подобное случилось с философом-стоиком Эпиктетом).

Приёмные дети Рима. Римские рабы, безусловно, были подчинены своим хозяевам, но, опять же, как и у греков, не более, чем их собственные дети. Глава семьи владел всем своим семейством словно каким-то недвижимым имуществом. По своей сути римская familia была абсолютно патриархальной, представляя собой совокупность имущества, которым напрямую владел старейший прямой потомок по мужской линии, обладавший сортом супервласти, именуемой patria potestas, над всем, чем владел. Этот pater familias был волен казнить и миловать любого, кто находился под его опекой, в пределах семьи он ничем не отличался от азиатского деспота. Выйти из-под его контроля не было никакой возможности, даже заведение своей собственной семьи не помогало; патриарх имел право безо всякого особого повода предать смерти даже более чем половозрелого сына, здесь работал принцип «я тебя породил, я тебя и убью». Он владел своими детьми в той же степени, что и рабами, и vice versa; можно сказать, что отношение к рабам было неплохим, и слабо отличалось от такового к детям, а можно высказаться и с точностью до наоборот. Дети и рабы могли владеть имуществом, однако лишь до тех пор, пока pater familias не соизволял отнять его или перераспределить каким-либо иным способом; эта форма владения называлось peculium. И дети, и рабы равно принадлежали familia, которая была принципом, практикой, суть которой заключалась в подчинении множества единому для большей эффективности.

Важно, однако, помнить, что отец семейства, по-видимому, прибегал к такого рода власти отнюдь не часто, а со временем она и вовсе стала всё более ограничиваться; римляне постепенно избавлялись от своего первобытного варварства, и уже ко временам поздней республики значительно пересмотрели своё отношение к вопросу. При этом, если мы честно и внимательно осмотримся вокруг, мы с удивлением обнаружим, что многие семьи и в наши дни живут по принципам, подобным древнеримским. Нередки случаи, когда дети в семье полностью бесправны вне зависимости от их возраста, а честно заработанные средства им приходится старательно прятать, ибо их родители имеют более чем смутное представление о частной собственности и запросто забирают себе любую такую находку, на которую без всякой задней мысли приобретают что-нибудь на своё усмотрение. Особенно всё это характерно для пост-советского пространства (таким образом, мечта о возвращении в патриархальное общества оказывается из разряда тех, которые сбываются куда легче, чем это может показаться).

Главным отличием римлян от греков является автоматическое предоставление вольноотпущенникам (libertus) гражданства; в Греции же освободившемуся приходилось попотеть, чтобы добиться его. Кроме того бывшие рабы продолжали считаться членами семей своих прежних хозяев (patronus), наделяясь номеном (средним именем) главы familia. Один Сулла имел до 10.000 вольноотпущенников, все из которых именовались Корнелий (отсюда происходит наша «фамилия», которая по сути является ответом на вопрос «чьих холоп?» Слово familia родственно famulus, «раб», «прислужник» — отсюда «фамилиар», «фамильярность»). Далее судьба освобождённого зависела от статуса его бывшего хозяина (чем вновь напоминала семью): на службе у значительного человека она нередко шла в гору. Ярким примером является судьба Тиро, секретаря Цицерона; освободившись согласно завещанию господина, Тиро отошёл от дел, прикупив себе особняк вдали от города, где дожил до 99 лет (Цицерон, «Письма членам семьи и друзьям», XVI.21). Напротив, выдающийся раб, став свободным, добавлял своей семье статусности (вспоминается «Позитронный человек» Айзека Азимова, где домашний робот осознаёт себя как личность, освобождается и становится членом семьи; по-видимому, это намеренная аллюзия, а предсказание Азимова, похоже, будет очень точным, ведь не бывает лучшего предсказания, чем аналогия).

Освобождались рабы в таких количествах, что император Август попытался ограничить это буйство эмансипации законом Lex Aelia Sentia, который требовал лучше обосновывать причины, по которым отпускался раб (Светоний, «Август», II.40.3). Разумеется, не всяких порабощённых ждала такая благостная судьба. Были и те, кто не выказал никакой способности интегрироваться в римское общество, и таким о свободе можно было только мечтать. Невозможно переоценить преимущества римской системы перед нынешней европейской в том, что касается отбраковки нежелательных кадров.

«Говорящие орудия» и восстания рабов. Во время разговора о рабстве слова Марка Теренция Варрона о рабах-«говорящих орудиях» вспоминаются почти столь же часто, что и Аристотеля о «рабах по природе». Однако этот важный столп, на котором строится понимание некоторыми античного рабства, есть ничто иное как следствие откровенно неверного, даже ангажированного перевода слов Варрона. Исследователь Хуан Левис убедительно показал, что Варрон имел в виду нечто совершенно другое: на деле он как раз-таки подсвечивал, что рабы сильно отличаются от скота и неживых инструментов, что они такие же люди, ведь они говорят (Lewis, J., «Did Varro Think that Slaves were Talking Tools?», The University of Edinburgh, 2011).

После всех изложенных аргументов волей-неволей хочется припомнить периодические восстание рабов, которые сотрясали славный Рим. Зачем им случаться, если их условия жизни, как здесь утверждается, были не такими уж и тяжёлыми? Например, знаменитый гладиатор Спартак не мог пожаловаться на плохое обращение, ведь, как в наши дни стало известно, гладиаторы вовсе не сражались насмерть, а были чем-то вроде спортсменов. Однако этот самый Спартак восстал вовсе не для того, чтобы вернуться к себе домой, никто, кроме Плутарха, так не считает, а за отсутствие объективности этого автора не ругал только ленивый. Не желал Спартак и реформировать общество, например, отменив рабовладение или хотя бы гладиаторские игры, которые вместо этого сам устраивал. Вместо этого он жаждал интегрироваться в римское общество на новом уровне, стать чем-то вроде военного наместника в охваченной восстанием Южной Италии; иначе говоря, он жил неплохо, но хотел ещё лучше.

Однако дать полновесный, полноценный ответ на вышезаданный вопрос было непросто вплоть до самого недавнего времени, однако теперь это можно сделать даже очень легко, ведь перед нами есть пример беженцев, получивших временное убежище в современной Европе, которые не раз и не два яростно разрушали построенные для них обустроенные лагерь для беженцев, поскольку им показалось, что там недостаточно удобств; при этом контраст между тем, как они жили у себя на родине, и тем, как им предстояло в лагере, был невообразимым.

В наши дни мне приходилось слышать от тех, кто наблюдает беспорядки в Европе, которые власти не могут и не хотят подавить, что только теперь они наконец поняли, как и почему пал Рим.

О том, как помочь «Эллинистике» с распространением материалов, можно узнать здесь. Обязательно перейдите по ссылке!

Обязательно ставьте лайк, подписывайтесь, комментируйте. Больше статей (и не только) можно найти тут, или же в других местах: Я.Дзен, ЖЖ, ТГ, Ютуб. Обязательно перейдите и подпишитесь там тоже! У нас интересно, а будет ещё интереснее.