Почему ошибочно считать героем обычного разбойника Спартака?

До XVIII века Спартаком никто особенно не интересовался. Сами древние авторы, записав историю восстания, остались невысокого мнения о его влиянии на историю. Имя Спартака стало в обиходе нарицательным для обозначения безродного выскочки, варвара, власти которого цивилизация счастливо избежала; и только. В Средние века и эпоху Возрождения публика довольствовалась мнением Павла Орозия и Августина Аврелия, которые выставили Спартака в ещё более дурном свете. Иначе начали относиться к этому «гладиатору, ставшему бунтовщиком» в пафосную эпоху Просвещения. Тогда Спартака извлекли из груды забытых деятелей былых времён, сдули с него пыль и объявили его небывалой высоты героем. Дидро называл его «одним из первых борцов за естественные права человека», а войну, которую он начал, Вольтер окрестил «единственной справедливой войной в истории». Более трезвые оценки, подобной той, что высказал в 1681 году Жак Боссюэ, полагавший, что Спартаком двигало в основном желание властвовать, были совершенно заглушены хором хвалебных од.

Но до логического апофеоза поклонение этому гладиатору довели классики марксизма. Согласно их теориям, исторический процесс представляет собой вечную «борьбу классов», в ходе которой «угнетённый пролетариат» неизбежно должен восстать против тех, кто его третирует; именно так они предлагали видеть восстание Спартака. Советские продолжали рассуждения в том же духе. Имя Спартака их стараниями получило неоправданную популярность, в первую очередь среди названий спортивных команд; весьма иронично, учитывая, что впоследствии было установлено, что гладиаторы и были чем-то вроде рестлеров, то есть обычных спортсменов.

Градус восхищения восставшими рабами, однако, постепенно спадал по мере того, как в Совдепии вырождалась её идеология. В наши дни Спартака превозносят только убеждённые марксисты и недалёкие обыватели, не жуя проглотившие вычитанную где-то старую пропаганду. Некоторые полагают, что в век информации каждый обязан уметь проверять источники, но они очень переоценивают среднего человека, который и не слышал по то, что так можно делать. У него нет собственного мнения, лишь взгляды, вколоченные ему в голову кем-то ещё, он способен лишь героически защищать свои стереотипы, если обнаруживает мнение, им противоречащее; задуматься, что неправ может быть именно он — превыше его сил.

Спартак как раб. Былые заблуждения отличаются неприятной живучестью. Вплоть до самого недавнего времени исследователи очень дурно представляли себе то, что из себя представляло античное «рабство»; оказалось, что оно столь мало имело отношения к тому, что обычно представляют при упоминании этого слова, что вполне закономерно заключить его в кавычки.

Бытовавшее до 90-ых годов XX века мнение о том, что рабство оказывало катастрофическое влияние на античное общество и его экономику, не подтвердилось. В действительности рабы были «ничуть не менее свободны, чем их покупатели» (Платон, «Государство», VIII.536b), наравне с ними участвовали в рынке труда, владели имуществом и постоянно освобождались. Использование рабского труда, напротив, «привело к существенной перемене в производстве; в известных отраслях предприятия приняли фабричный характер на манер старых европейских мануфактур» (Виппер, Р. «История Греции в классическую эпоху», 2019, стр. 93). Также оно никак не помешало распространению механизации в Риме, где широко использовались роликовый металлопрокат и гидроэнергия.

Спартак как гладиатор. Дикарям, жившим на руинах Античности, было практически невозможно понять быт и нравы древних; сейчас, однако, ситуация переменилась, и потому бездумно повторяя прежние глупости, легко угодить в комичную ситуацию, например, рассуждая об «упадочном» Риме, в котором жители требовали хлеба и зрелищ, при этом живя в обществе потребления, перенасыщенным индустрией развлечений. К слову, именно к ней имели отношения гладиаторы, а вовсе не к кровавому смертоубийству, как думали раньше. Всё дело в том, что спорт новоевропейцами оказался совершенно забыт и переоткрыт только в XX веке, и потому им было трудно понять, что именно творилось на римских аренах. Поверить, что древние занимались такими, с их точки зрения, «глупостями», они не желали. В наши дни обычный человек исключён из необходимости вести жестокую борьбу за существование, он может пощекотать себе нервы лишь наблюдая, как другие имитируют сражение. Нечто подобное было и в Риме.

Гладиаторы были профессиональными спортсменами, бившиеся затупленным оружием, соблюдая строгий свод правил, за которым следили неусыпные судьи. Они купались в деньгах и популярности и жили на самую широкую ногу. Поэтому, когда мы говорим о бунте Спартака, о восстании угнетённых не может идти и речи. Возможно, это напоминало бунт современных европейских мигрантов, яростно разламывающих предоставленный им благоустроенный лагерь для беженцев по единственной причине — им показалось, что там недостаточно удобств. Первоисточники ограничиваются сообщением о том, что Спартак воспротивился некоей «несправедливости владельца»; что же, это можно понимать по-разному, и мигранты, в конце концов, тоже своё поведение оправдывают как-то так. Образ героя, старательно натягиваемый на Спартака, всегда был ему слишком узок, и неизбежно соскальзывал со столь неподходящей персоны. Как станет понятно впоследствии, это был вовсе не борец против угнетения, бросивший вызов царству колодок, которым упорно предлагают некоторые видеть нам Рим. В действительности это было общество, у которого и сейчас мы можем многому поучиться, а полтора века назад максимум можно было сказать, что мы лишь едва нагнали его уровень.

Начало деятельности Спартака. Наши сведения о Спартаке довольно смутны. Полагают, что он был из фракийцев, но воевал в составе (ἐστρατευμένος) вспомогательных войск на стороне Рима (Аппиан, «Гражданские войны», I.116), однако дезертировал, занимался разбоем и был продан в гладиаторы (Флор, «Эпитомы», II.8.3). Возможно, к моменту восстания он уже успел отойти от дел и стать чем-то вроде почётного инструктора. Очевидно, Спартак был весьма популярен, что и вскружило ему голову, разожгло амбиции. Гладиатор представлял собой смесь актёра и спортсмена, а в наши дни мы можем увидеть, что и те, и другие порой рвутся к власти. Однако законными методами Спартаку путь туда был заказан, поскольку он зарабатывал на жизнь своим телом, а подобное римляне клеймили презрением. Поэтому Спартаку осталось только заполучить то, чего он алкал, по праву сильного. Так он и поступил. Вместе с ним бежали и другие гладиаторы, числом менее сотни. «Отсюда … Спартак начал делать набеги на ближайшие окрестности … Так как Спартак делился добычей поровну со всеми, то скоро у него собралось множество народа» (Аппиан I.116). К ним начали присоединяться всё новые люди, «это были рабы, перебежчики и всякий сброд» (Аппиан I.117). Со временем деятельность Спартака привлекла внимание Рима и против него выслали карательные армии, но он каждый раз разбивал их, причём с пугающей лёгкостью.

Войско «рабов». Как же толпе оборванцев удалось на равных сражаться с закалёнными в боях легионами Рима и побеждать их? Вопрос это отнюдь не праздный. Войско Спартака, состоявшее в основном из «местных волопасов и овчаров» (Плутарх. «Никий и Красс», 9), а также «беглых рабов и кое-кого из сельских свободных рабочих» (Аппиан, 1.116), отличалось подозрительной боеспособностью против регулярных сил. При этом речь идёт не о полуслучайных победах, вызванных внезапной атакой или знанием местности; наоборот, объято пламенем было самое сердце метрополии, чуждая восставшим земля, которые, несмотря на это, систематически одерживали верх. Подобно Ганнибалу, с которым его сравнивали уже древние авторы, Спартак применял т.н. «стратегию непрямых действий», лучше всего описанную у Сунь-Цзы: «если [враг] силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его, если дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов».

Для того, чтобы действовать подобным образом, необходимо дисциплинированное, послушное войско, знакомое с муштрой хотя бы отчасти. Поэтому следует признать несостоятельной версию о том, что Спартак командовал неким стихийным восстанием низов. Ничего подобного попросту не бывает в природе, массы не способны ни к какой кооперации по определению, и у любого выступления всегда есть конкретные вдохновители. Советские, более прочих прославляющие Спартака, полагают его в некотором роде своим предшественником. И в его случае, и в своём они утверждают о некоем выступлении оскорблённых и угнетённых масс, который возник сам по себе, а победу ему обеспечил революционный пыл. Всё это чепуха, советские как раз нам подойдут в качестве примера: переворот, который они организовали, группировался вокруг очень немногочисленного ядра убеждённых личностей, которые вели инертный, подобный флюгеру народ за собой. Без сомнения, такое ядро имелось и в случае Спартака, иначе восстание оказалось бы подавлено в кратчайшие сроки.

Влияние извне? Нередко значительно повысить уровень боеспособности повстанцев помогает военная помощь извне, особенно сподручны инструкторы; мало какие из успешных колониальных восстаний обходились без всего этого, здесь опять же уместно вспомнить советских. Особенно любят подозревать в помощи Спартаку Митридата VI, царя Понта, с которым Рим тогда воевал, а также Квинта Сертория, лидера антисулланского выступления в Испании. Этому нет ни доказательств. Сами древние авторы не допускали такой версии даже как слуха, клеветы или подозрения, об этом непременно упомянули хотя бы те из них, кто обожали собирать анекдоты. При этом они в подробностях рассказывают, как сотрудничали Серторий и Митридат. Аппиан сообщает, что Митридат лишь слышал о восстании Спартака и думал о том, чтобы воспользоваться им в своих интересах, не более.

«Мафия», популяры и гладиаторы. Аппиан упоминает о неких перебежчиках, «во множестве приходивших» к Спартаку. Саллюстий, сам популяр, говорит, что это были «отборные мужи», «свободные духом и благородные». Полагают, что это были остатки антисулланского восстания Лепида, отсюда и явная симпатия в описаниях Саллюстия; из истории известно несколько случаев, когда остатки войск, продолживших действовать после поражения в гражданской войне, но принявших околокриминальный характер, ярким примером является итальянская мафия. Беспощадность Суллы, этого римского Сталина, сделала своё дело: участникам бунтов против него путь домой был заказан; даже после смерти диктатора никто из них не мог быть уверен, что завтра за ним не явятся. Исследователи подытоживают: войско Спартака «отчасти, если не в основном, состояло из ветеранов, оставшихся от гражданских войн, окончившихся в 82 г., учитывая, что они, согласно описаниям, были способны побеждать легионеров» (Potter, D.: «The Victor's Crown. A History of Ancient Sport from Homer to Byzantium», стр. 196); благодаря им Спартаку и удалось одержать свои громкие победы. Пострадавшие от преследований со стороны Суллы, коих было великое множество, возможно, обратились к разбою ещё до того, как присоединиться к восставшим рабам; предавались они ему и после разгрома Спартака, Светоний вскользь упоминает, что в своё время отец Августа добил остатки «беглых рабов из отрядов Спартака и Катилины», 10 лет спустя всё ещё занимавших окрестности Фурий («Август», 3), города, который, по сообщению Аппиана,был базой Спартака («Гражданские войны», 1.117).

Большую роль играли и гладиаторы, искусно владевшие оружием. Когда Гай Марий провёл свою знаменитую реформу, он нанял гладиаторов в качестве инструкторов для своего войска. В результате дисциплина выросла до невообразимых ранее высот, а легион принял тот вид, в котором покрыл себя неувядающей славой, покорив огромную территорию, на которой установилась власть Senatus Populus que Romanum.

О боеспособности варваров. Беглые рабы, бывшие варвары, войско Спартака скорее ослабляли. Нынешний человек унаследовал страх своих предков перед варварами, привык относиться к ним с боязливым уважением; в его генетической памяти глубоко отпечатались ужасные картины крушения империй под натиском переселяющихся народов, этих кричащих неорганизованных орд, берущих только своей дикарской удалью, численностью и тем, что им нечего терять. Кроме того, в основе новоевропейской цивилизации лежит христианская идея подставления другой щеки, из которой путём долгой эволюции развилась современная толерантность. Поэтому современник склонен выдумывать, что именно эти дикари одержали верх над римлянами за счёт своей первобытной силы. Древние таких иллюзий не питали; они прекрасно помнили, как отказались от необузданности и несдержанности, чтобы построить свою великую цивилизацию, и невысоко ставили тех, кто не может последовать их примеру. Самоконтроль, сдержанность, по их мнению, это преимущества, а не недостатки. Иначе почему разрозненная толпа варваров, превозносящая личную удаль, неизменно проигрывает их сплочённому войску, где прежде всего дисциплина? И действительно, если бы рабы, бывшие варварами, могли победить римлян, они бы сделали это ещё до того, как попасть в рабство, и таким образом избежали бы его. Иначе говоря, однажды эти варвары уже проиграли, причём будучи в заведомо лучших условиях, почему же сейчас что-то должно было измениться?

Хотел ли Спартак отменить рабство? Неясно, на что надеялись рабы, присоединяясь к Спартаку. Нет никаких данных, что Спартак собирался отменить рабство. Так тогда просто не мыслили; «раб мечтает не о свободе, а о своих рабах». Во время первого сицилийского восстания лидер объявил себя царём Антиохом и чеканил свою монету; «если бы его правление продолжалось долго, то у восставших, без сомнения, появились бы свои собственные рабы» (Vidal-Naquet, P.: «Le chasseur noir — Formes de pensées et formes de société dans le monde grec», Francois Maspero, Paris, 1981, стр. 192). В ходе второго свобода была обещана только единожды: её предложили обе стороны рабам осаждённой Морганины, если они перейдут на верную сторону (Диодор, XXXVI.4.5-8). Спартак не был замечен даже в таком, не зафиксировано ни одного случая дарования им личной свободы кому-либо. Древние авторы приписывают ему разные мотивации, но никогда — желание прекратить рабство. Бои гладиаторов Спартак устраивал сам: «он … при­ка­зы­вал плен­ным сра­жать­ся вокруг погре­баль­но­го кост­ра, как буд­то хотел иску­пить позор гла­ди­а­тор­ской служ­бы, став устро­и­те­лем игр» (Флор, II.8.9).

Можно услышать мнение, будто бы мы знаем о Спартаке в основном от римлян, которые, понятное дело, потрудились выставить его в самом дурном свете. Это совершенно не так, главными источниками об этом гладиаторе являются греки Плутарх и Аппиан, настроенные скорее благожелательно. Плутарх не заслуживает никакого доверия, это «не учёный исследователь, не историк … [а] чрезвычайно начитанный, широко образованный дилетант и прежде всего — популярный философ-моралист ... Этический элемент стоит в [его биографиях] на первом плане. Плутарх имеет в виду прежде всего истину моральную, а не истину историческую; последняя для него только средство» (Бузескул, В., «Введение в историю Греции», стр. 273), он напоминает нам, тем самым, Платона. Он единственный, кто приписывает Спартаку желание вернуться на родину; на деле Плутарх, сам регионалист и патриот своего городка Хероней, без сомнения, проецирует на вождя восставших собственные убеждения. Аппиан, в свою очередь, считает, что Спартак «шёл в земли кельтов по эту сторону Альп», чтобы пополнить там свою армию, после чего повернул на юг, чтобы угрожать непосредственно Вечному Городу, «помыш­лял о напа­де­нии на Рим» (Флор, II.8.11).

Малоубедительна распространённая версия, что Спартак поддался желанию своего войска, которое, опьянённое победами, передумало расходиться; отчего-то в других случаях он преспокойно держал своих людей в ежовых руковицах, например, накладывал запрет на золото и серебро, и его слушались беспрекословно. Скорее можно говорить как раз об особо эффективном управлении войском: непопулярное решение в этом случае как бы навязывается лидеру против его воли, он принимает его будто нехотя.

Спартак — варварский король. На самом деле мотивы Спартака не представляют собой ничего сверхъестественного. Начав как вождь банды, он постепенно стал «ещё одним из участников гражданской войны», в которой каждый преследовал свои, вполне определённые цели, далёкие от глупого благородства в духе «старый мир до основания разрушим». Только Августин Аврелий, живший во времена, когда мог вовсю наблюдать захват территорий Рима дикарями, которые затем образовывали там свои варварские королевства, понял, что же именно пытался построить Спартак, чьё «могущество … было подобно царскому достоинству … какой бог помог им из состояния маленькой и презренной рабочей шайки перейти в разряд как бы государства?» Спартак хотел признания, но не получал его, по словам Тацита, «не мог добиться открытия мирных переговоров» («Анналы», III.73). О чём идёт речь? Очевидно, мятежный гладиатор надеялся получить право остаться на занятой им земле, однако римляне проигнорировали это стремление к миру; они «еще считали это не настоящей войной, а простым разбойничьим набегом» (Аппиан, I.116). Именно поэтому против Спартака сперва посылали «войско, состоявшее не из граждан, а из всяких случайных людей, набранных наспех и мимоходом … [и потому] римские полководцы при встрече с рабами потерпели поражение» (там же).

В воспоминании италиков была ещё свежа Союзная война, в ходе которой они безуспешно пытались добиться от Рима больших для себя привилегий. Спартак дал им возможность реванша. Сперва было так, что «ни один италийский город не примкнул к мятежникам (Аппиан, I.117), однако впоследствии «почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком» (Аппиан, «Митридатовы войны», 49). Этому также способствовало то, что в ходе репрессий Сулла изъял много земли на юге Италии и раздал её верным себе людям, которые не считались с местными.

Спартак постепенно начал относиться к занятой им территории как к своей вотчине. Он стал пресекать попытки грабежей и разбоя. Когда много позднее Веспасиан набрал войско из азиатов в ближневосточных провинциях, ему хватило всего четырёх дней, чтобы уничтожить до основания город Кремону, «ничего не было запретного для многоязыкой многоплеменной армии, где перемешались граждане, союзники и чужеземцы, где у каждого были свои желания и своя вера … Когда все имущество людей и достояние богов сгорело дотла, перед стенами города продолжал выситься один лишь храм Мефитис» (Тацит, III.33). Деятельность же Спартака продолжалась три года, однако юг Италии, где, к тому же, волею Суллы были срыты все городские стены, вовсе не обратился в выжженную землю. Никто из античных авторов не упоминает об особенном ущербе, хотя разорения, которые учинила Боудикка, описывают в красках. Аппиан посвящает много страниц описаниям зверств Суллы, ни о Спартаке ничего подобного у него нет. Характерно, что Гораций ограничивает свои жалобы тем, что «полчища Спартака» выпили всё вино в погребах загородных вилл («К римскому народу»). Саллюстий пишет, что Спартак пресекал всегда, когда мог, попытки грабежей и насилия, осуществлявшихся всегда «вопреки запрещению вождя» («История», III.98). Страбон, когда рассказывает о городах Италии, методично описывает все несчастья, когда-либо случившиеся с ними; об ущербе, нанесённом войском Спартака, у него нет ни слова. Сведения о зверствах восставших встречаются только у поздних авторов, христиан Орозия и Августина.

Учитывая, что налогообложение в Риме того времени было весьма примитивным и представляло собой выдачу провинций на «откуп» чиновникам, поборы, которыми Спартак, очевидно, облагал города на «своей» земле, вряд ли представлялись населению чем-то необыкновенным; для простого народа как будто ничего особенно и не изменилось. Спартак, утвердившись, стал беспокоиться только незаконностью, неустойчивостью своего положения, он желал легитимности, хотел, подобно успешным бандитам наших 90-ых, перейти на легальное положение. Сперва он довольствовался игрой, имитацией, внешними проявлениями: он навесил на себя преторские знаки отличия и раздал своей гвардии ликторские пучки; «от этих знаков отличий не отказался Спартак, этот солдат из фракийских наемников, ставший из солдата дезертиром…» (Флор, II.8). После одного из сражений у гладиаторов нашли «5 римских орлов, 26 знамен, много трофеев, в том числе 5 пучков фасций с топорами» (Фронтин, V.34); по всей видимости, и орлы, и знамёна использовались повстанцами по прямому назначению.

Флор называл рабов «усыновлёнными» Римом, т.е. чем-то вроде его приёмных детей. Одним из них был и Спартак. Это был достойный сын своего отца, которому и в голову не приходило перестраивать порядки в отчем доме, напротив, он принимал правила игры, и жаждал лишь занять более высокого места в семейной иерархии, хотел, чтобы родитель принял его, как родного. Рим того времени ещё был диким, во многом грубым, всё ещё сохраняющим традиции, идущие от основателя города, Ромула, которого некоторые считают обыкновенным проходимцем с большой дороги (недаром он так запросто прикончил родного брата!). Вот Спартак и решил добиться признания со стороны римлян, играя по их правилам, одолеть на их поле, оттого и сам стал разбойником. Исследователи подытоживают: «Спартак, восставший против Рима, был куда большим римлянином … чем римляне согласились бы признать. Он пугал их не потому, что он был чужим, но по обратной причине» (Strauss, 5).

Конец Спартака. Спартаку, однако, не удалось достичь желаемого. Против него выдвинулся Красс, один из богатейших людей Рима, владевший многочисленной собственностью на юге Италии, за которую справедливо опасался. Он без труда в нескольких сражениях разгромил войско бунтовщиков, несмотря на то, что, по мнению Аппиана, оно составляло не менее 120 тыс. человек, и «положил конец бандитским подвигам Спартака». Почти все восставшие пали в бою, выживших Красс распял вдоль дорог, а сам мятежный гладиатор то ли пал в бою, то ли пропал без вести.

Основные вопросы, которые поднимает статья:
1. Каковы были истинные мотивы восстания Спартака?
2. Кто и зачем изобразил из Спартака героя? Кем он являлся на самом деле?
3. В чём подлинная причина ранних успехов Спартака?