Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?
2.4 от 14.8.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Anton Shamray, Juan Ramones Дмитрий Баженов, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir, Theofil, A.K., Kazasker
Очень не академическая гребля. Вы только взгляните: как же гордо и пафосно он шумит своими лопастями, рассекая волны, этот круизный лайнер нач. XX в., какой-нибудь «Титаник». Залюбовавшись, можно и забыть, что всё это великолепие в движение приводят очень конкретные процессы, происходящие в бойлерной, причём помещение это зачастую оказывается далеко не столь впечатляющим — по крайней мере, с общегуманистической точки зрения. Ведь скорее всего, оно будет плотно набито потными, густо покрытыми копотью людьми, полуоглохшими от постоянного шума моторов.
Вот и в случае античного гребного судна снаружи мы увидим лишь ритмичные взмахи вёсел, а тот, кто приводит их в движение — гребец, этот незримый герой, — окажется глубоко скрыт в недрах галеры. А ведь раз тем, кто обеспечивал движение корабля, приходилось так непросто ещё в прошлом веке, только логично будет ждать, что в глубокой древности условия будут как минимум не менее неприглядны?
Впрочем, чего это мы задаёмся такими откровенно риторическими вопросами: ведь всякому, кажется, известно, каково на древних галерах приходилось гребцам, разве нет? Картину, так сказать, механической части кораблей того времени легко представить каждому: это будут ряды истощённых, покрытых струпьями и язвами невольников, прикованных цепями к своим скамьям и друг другу, которые вздрагивают от щёлканья бича, которым размахивает садист-надсмотрщик. Теряя счёт дыханиям, открывающимся одно за другим и в который уже раз превозмогая вот-вот готовую принять в свои объятия неизбежную смерть от истощения, они делают очередной взмах общим веслом, покрытым их же собственными кровоподтёками. Когда же суда сталкиваются, вражеский таран глубоко вонзается в бок, образуя пробоину, в которую со свистом, напоминающим шум крыльев неотвратимого Таната, заливается морская вода, что означает смерть для гребцов, до спасения которых никому дела нет. Самим же им сбежать мешают прочные цепи, которые тянут несчастных на дно вместе с остатками судна. Глубоко драматично, не так ли?
Однако стоит сдержать себя и не спешить грозить небесам кулаком, возмутившись тем, что они допустили этот очередной «классический пример варварства древних». Весь описанный красочный образ незавидной доли гребцов не имеет никакого отношения к Античности, которая в принципе не знала практики закованных в цепи гребцов, нет ни одного случая, когда древние греки или римляне практиковали подобное: это куда более современная практика, нежели может показаться.
Собственно, даже простых, не прикованных рабов в качестве гребцов древние использовали только в совершенно исключительных ситуациях — сравнимых, вероятно, с современной levée en masse, когда каждый становится под ружьё.
Рабы инерции. В отечественных реалиях, однако, заблуждение живёт и здравствует, что и не мудрено, ведь ему всё ещё учат в школе. Уже советские учебники поступали таким образом: так, автор одного из них, Ф. П. Коровкин (1967: 187), сообщает, что в Риме «на больших кораблях было по 150–200 рабов-гребцов; 5–6 рабов гребли одним громадным веслом» — при том, что мнение это не просто не основывалось на сообщаемом источниками, а находилось в прямом противоречии с ними. Однако о греках даже он так говорить уже не смеет, замечая, что на афинском флоте гребцами служили простые батраки, феты (θέτης) (Ibid. 117); по иронии, как мы увидим далее, тут-то как раз он о рабах сказать мог — и формально бы не ошибся. Впрочем, даже в случае римлян он не упоминает цепей, да и ни для кого иного тоже; это упущение исправляет более современный учебник Вигасина (и др. 2010: 71), который заявляет, что на финикийских кораблях «вдоль бортов сидели прикованные к скамьям гребцы-рабы»… как мы видим, здесь наблюдается даже нарастание, эскалация, а вовсе не медленная смерть советских выдумок.
Подписывайтесь на «Эллинистику» Вконтакте (и рассылку там), в Телеграм, и, конечно, на Бусти.
Не ясно, что двигало Вигасиным, когда он это сочинял, однако в советские времена причиной подобного очернения служила онтологическая необходимость всеми правдами и (куда чаще) неправдами изобразить Античность упадочным царством колодок и цепей, «рабовладельческой формацией», что прямо следовало из учения Маркса в его сталинском прочтении.
Впрочем, есть и другие, кто сейчас в отечественных реалиях продвигает реальность этого заблуждение. Речь идёт о некоем к.б.н. С. В. Дробышевском, известном в роли «популяризатора науки» и его своеобразной лекции для самой широкой аудитории; интересно, что она в комментариях к видеозаписи этой лекции приходит как раз к тем выводам, каких от них и добивались и в СССР: что-де, в принципе, ГУЛаг и колхоз — это, оказывается, не так уж и плохо, прогресс даже, ибо раньше было вообще вона сколь хуже было.
Итак, упомянутый утверждает, что закованный галерный раб был ещё какой реальностью для Античности. Основой же этой уверенности стали некие оригинальные находки, — от которых, правда, осталась лишь фотосъёмка, изначальный же материал, по его заявлению, из-за ссоры исследователей оказался утерян. Из чего, разумеется, немедленно следует неверифицируемость всего заявленного, а значит, и его ничтожность с научной точки зрения. Отсюда и прямое обращение к широкой публике, минуя академическую работу с тезисом в виде публикации в рецензируемом научном журнале, — где его мягко говоря потребовали бы обосновать; парасоциальным же обывателям из секты науковерия, являющейся ЦА персонажа, сойдёт и так.
И это при том, что, как известно, для экстраординарных утверждений нужны и доказательства соответствующего уровня — а ведь здесь заявляется нечто прямо противоположное всему имеющемуся многократно подтверждённому и доказанному консенсусу, который упоминался выше.
Так что же такого сенсационного обнаружил «популяризатор»? Некое массовое захоронение на периферии греко-римского мира, в Пантикапее, датируемое ок. II в. н.э. Изучив найденные останки, он и его коллеги пришли к выводу, что при жизни эти люди вели не лучший образ жизни и просто обязаны быть не кем иным, как галерными рабами, прикованными цепями.
Древние греки действительно практиковали массовые захоронения, но, как сообщают Р.-М. Берар и Д. Кастекс (Bérard & Castex 2021: 295–6), к ним они прибегали только в исключительных случаях, когда вдруг образовывалась гора тел, случался кризис смертности (mortality crisis). Итак, это всегда крайне необычная ситуация, нечто из ряда вон, а не норма. Всего у эллинов выделяют три типа таких захоронений: воинов, павших в битве, или πολυάνδριον; гражданских, убитых в ходе резни, а также казнённых военнопленных или преступников; наконец, жертв эпидемий (Ibid. 299–314). Сложнее всего приходится в случае последних, ведь болезнь чаще всего не оставляет никаких следов на костях. Каких-то других же просто не бывает.
Единственным возможным исключением остаётся раскоп IV в. до н.э. в Пидне, что в Македонии, необычный даже на фоне других массовых захоронений, которые сами по себе всегда исключительны. В 2000 г. там было найдено 115 тел, сброшенных в яму как попало в 4 захода, и анализ останков заставил сперва предполагать в этих людях рабов, умерших преждевременно от проблем со здоровьем и суровых условий жизни (Ibid. 309–10).
Впрочем, как замечает Дж. Скотт (2020 [2017]: 35), «если в захоронении отсутствуют кандалы, различить останки раба и свободного человека невозможно»: не настолько жизнь простолюдина в большинстве обществ отличалась от рабской. Только у первобытного человека кости будут здоровы, тогда как у вкусившего цивилизации они почти всегда демонстрируют чудовищные деформации (Ibid. 104–5, 131–2).
В одном Скотт неправ: могут не помочь и кандалы. Так, в 1915 г. в некрополе Фалерон близ Афин были обнаружены 17 останков, часть которых носила ошейники и оковы. В 2016 г. в трёх расположенных рядом захоронениях нашли ещё 78 тел, у 55 из которых руки были в кандалах. Об их погребении никто не озаботился, и, кажется, как минимум часть из них казнили прямо на краю ямы, чтобы они, умерев, сразу в неё и упали. Вот только рабами они не были: всё говорит о том, что так были умерщвлены заговорщики во главе с Килоном, которые ок. 625 г. пытались установить тиранию в Афинах (Ibid. 307–9). Эдакий аналог Бутовского полигона, только тут «белые» казнили «красных». На упреждение.
Вот и в Пидне на четырёх из найденных тел нашлись железные оковы, что, как пишут Берар и Кастекс (2021: 309–11), не мешает предполагать в них скорее представителей низших классов, или сабалтернов (subaltern), чем рабов. А впрочем, добавляют и они тоже, различить тех и других может быть «нелегко (delicate), если не вовсе невозможно». Как сообщают исследователи, причиной их смерти, скорее всего, стала эпидемия или массовый голод. Впрочем, за более чем 20 прошедших с момента раскопок лет, никто так и не удосужился провести анализ костей на патогены и прочее.
Для Пантикапея таких данных нет, однако в Римской империи (включая и её греческие провинции — а точнее, даже в первую очередь относясь к ним) того же времени, нередко состоял в ассоциации ремесленников, явлении, во многом подобном средневековой гильдии. Их основная функция состояла в обеспечении достойного погребения умерших членов (Wilken 2003 [1984]: 34–7). Согласно Марциану, «и рабов можно принимать в коллегию» (Dig. LXVII.22.6), что подтверждается многочисленной эпиграфикой. Особенно же были развиты как раз такие ассоциации, которые имели отношение к морской торговле.
^ ЧПОК
С другой стороны, теоретически возможно и то, что в Пантикапее, на границе греко-римского мира, царили в этом смысле уникальные, неслыханные для других древних обычаи — вероятно, под влиянием скифов и сарматов. Что исчезающе маловероятно, но всё же допустимо. Но разве так относится к своему «открытию» «популяризатор»? Отнюдь: он без всякого стеснения распространяет его на всю Античность, в итоге приходя к выводу, что-де «жизнь раба в Древней Греции и Риме была очень грустной», то же, судя по комментариям, извлекает из лекции и аудитория. Это подгонка даже не фактов, а выдаваемых за них допущений под идеологию.
Как мы видим, этот «учёный против мифов» совсем не прочь сочинить собственный ради шоу, что и неудивительно, ведь его типичная деятельность лучше всего описывается словами «наукообразный стендап». Однако же к такого рода диверсии мне тут совершенно ни к чему, Станислав: ведь, собственно говоря, I am something of a scientist against myths myself.
Всё это становится тем менее удивительно, что этот Дробышевский вообще известен невероятной поверхностью в любой теме, хотя бы слегка отстоящей от его узкой специальности, что отмечалось не раз. Так, в одной из его книг по палеонтологии А. Ю. Журавлёвым было обнаружено множество «фактических ошибок, извращённых фактов и какой-то немыслимой безграмотности во всех научных областях» (“Палеохалтура: 100–500 ошибок доцента” https://elementy.ru/bookclub/review/5273891/Paleokhaltura_100500_oshibok_dotsenta 05.05.2020), тогда как А. Е. Нелихов по поводу другой пришёл к выводу, что «можно печатать под видом науки откровенную ерунду» (“Палеонтология с колокольни” https://elementy.ru/bookclub/review/5273897/Paleontologiya_s_kolokolni 04.07.2020), наконец, его попытки рассуждать об антропологии индейцев Д. Д. Беляев характеризует так: «Винегрет из непонятных баек, интернет-мемов, странных фантазий и прочей фигни» (“А джедай науки все джедаит, или Очередной креатифф от Дробышевского” https://maoist.livejournal.com/554425.html 22.04.2023). Итак, это чудовищное сочетание безграмотности и идеологической инерции, делающее искусственное дыхание научным мифам.
Так или иначе, вся эта ремарка касается части «кто» из названия статьи, впрочем, во многом и «зачем» также. Однако же есть и другие преступники, и о них ниже.
Отец лжи. Ч. Старр (Starr 1941: 66) полагает «первоисточником недопонимания», которое привело к появлению мифа о галерных рабах, выдающегося историка Т. Моммзена (1881). Тот в своё время утверждал, что римский имперский флот вплоть до Клавдия находился в личной собственности императора, а его команда состояла из рабов и вольноотпущенников императорской семьи, Familia Caesaris.
Среди историков, продолжает Старр, долгое время было доброй традицией в этом плане ссылаться на Моммзена, не подвергая его тезис даже минимальной критике: «неосторожное цитирование Моммзена и привело к тому, что консенсус начал полагать, будто флот Римской империи на протяжении всей его истории управлялся рабами … Что со всей очевидностью неверно» (Ibid. 67), на всякий случай уточняет он, но об этом далее.
Старру возражает С. Джеймс (James 2001: 38), который убеждён, что «мотив галерного раба … вовсе не стал следствием неверно понятой научной теории. Даже если Моммзен и был прав насчёт юридического статуса тех, о ком говорил … он вовсе не изображал их как … несчастных и жалких каторжников, прикованных цепями к своему месту, но вывел людьми высокого положения, обладающих большой властью»; в общем, «ни он, ни какой-либо ещё современный исследователь никогда, ни разу не упоминал закованные команды гребцов» применительно к Античности. У Джеймса на примете другой виновник.
«Из всего репертуара стереотипов о римской эпохе», пишет он, «тот, что изображает прикованного галерного раба, выдаётся в особенности, в силу его очевиднейшей ложности: Римская империя не ведала такой практики» (Ibid. 35).
Высказывались предположения, что эта выдумка появилась в результате «проекции на классическую эпоху того, что мы знаем об действительно имевшем место галерном рабстве раннего Нового времени», однако в действительности, полагает Джеймс, её истоки «лежат не в академической науке, но массовой литературе». Они «могут быть отслежены конкретно к невероятно успешному викторианскому роману „Бен-Гур“ (1880)», в котором главный герой на некоторое время становится как раз гребцом-колодочником: «через энтузиазм принявшей новинку публики … мотив галерного раба … намертво укоренился в популярных представления о Риме» (Ibid.).
Типичные представления о древности, продолжает он, «включают (а для многих — и ограничиваются) группу знакомых стереотипов», среди которых можно упомянуть «развращённых и распущенных императоров», «империю, которая была упадочной, умирающей и языческой», «кровавую кутерьму гладиаторов, львов и христиан на арене», и last, but not the least, «гребной корабль, приводимый в движение прикованными галерными рабами (chained galley slaves)».
Последний пример наиболее интересен, «поскольку, в отличие от прочих, с большей или меньшей натяжкой основывающихся на том, что хотя бы отдалённо действительно имело место в древности, прикованный галерный раб совершенно не имеет никакой основы в исторической реальности, это целиком и полностью придумка, классический пример „фактоида“ (factoid)» (Ibid. 35–6). Так называется ошибочное или даже заведомо ложное утверждение, которое, однако, широко считается истинным за счёт того, что очень часто публично выставляется таковым.
Тут опять следует помянуть и пожалеть пресловутую «популяризацию науки» и задуматься вместе с Джеймсом «о роли академического исследования в формировании популярных представлений о прошлом, или, точнее, [как здесь — Б.], о её … ничтожности, когда она соседствует с наглядностью и влиятельностью массового продукта» (Ibid. 36).
Итак, как мы опять убедились, просвещение толпы есть сизифов труд… ну вот как могут первоисточники и основанные на них доводы, факты и аргументация крупнейших специалистов надеяться одержать верх в схватке с такими авторитетами толпы, как художественная литература и пришедшая ей на выручку диверсия со стороны «популяризаторов»?
В киноверсиях «Бен-Гура» пошли и того далее: там «осуждение на галеру было представлено как устоявшаяся практика уголовного наказания, принятая Римским государством», однако, замечает Джеймс, «не существует свидетельств традиции прикованных галерных рабов где-либо в древнем Средиземноморье», включая Рим республики или же империи.
Во время Второй Пунической и Гражданской войн случалось, что рабов насильно набирали во флот, однако «практика эта была … нетипичной и краткоживущей … вызванной отчаянным недостатком человеческого ресурса в ходе военного кризиса … Как правило, гребли не рабы, и уж точно не существовало той институализированной каторжной системы, которую мы видим в „Бен-Гуре“. Существуй нечто подобное, мы бы о нём слышали, ведь о римской юридической системе и том, как она наказывала, нам известно очень немало» (Ibid. 37–8). В общем, подытоживает Джеймс: «Ни один текст ранее 1880 г. не предполагает существования такой практики. Самым ранним, а также наиболее важным и влиятельным, остаётся „Бен-Гур“».
При этом он полагает, что автор книги прекрасно знал, что сочиняет историческую фикцию, однако справедливо не видел в этом ничего такого, отнюдь не ждал, что от его сочинения будут отталкиваться, представляя действительную историческую реальность. Он смущался, в общем, не более, чем, скажем, тот же Дюма, когда выдумывал роман королевы Франции и герцога Бекингема, в действительности добившегося этого титула и вообще всего, что имел, поскольку был возлюбленным короля Англии, который звал его «жена моя».
Экранизация «Бен-Гура» от 1959 г. вообще превосходно справляется с демонстрацией того, почему же именно древние не прибегали к галерным рабам. Там хорошо заметно, что измождённые, измученные колодочники не в силах грести с тем умением и прытью, с какой это делают профессионалы, а также то, как отягощают лишним весом корабль все эти цепи и надсмотрщики. Показано там и худшее, что только может случиться, если судно вот-вот протаранят: тогда не знающие дисциплины рабы-гребцы паникуют и бросают свои вёсла, обрекая и судно, и себя на скорую гибель.
Рождение галерного рабства. «Бен-Гур» имеет ярко выраженный христианский подтекст, который подразумевает, что упадочная языческая эпоха, когда приходилось быть галерным рабом, сменилась под влиянием этой религии на более лучшую. В действительности же всё вышло с точностью до наоборот: согласно Джеймсу, «галеры, наполненные … рабами и каторжниками, есть, по всей видимости, нововведение христианского Запада», что полагает «очаровательной иронией, учитывая посыл „Бен-Гура“» (Ibid. 41).
Всё началось, когда «Венеция и Франция вступили в союз с турками, чтобы остановить растущую испанскую угрозу», полагает он; как утверждает П. Падфилд (1979), тогда «все стороны обратились к использованию рабов и заключённых» (Ibid.). Действительно, согласно Л. Кассону (Casson 1974: 327), галерное рабство родилось лишь «22 января 1443 г., когда Карл VII, король Франции, дозволил магнату Жаку Кёру пополнять команды его частной флотилии „людьми из числа безработных, бродяг и других проходимцев“ … с этого момента порочная практика посадки жертв закона на вёсла начала распространяться, словно чума. К 1550 г. сдалась даже Венеция, дольше всех державшаяся … за традицию … использования в качестве гребцов лишь граждан, а к XVII в. использование forçats, гребцов-каторжников, в Средиземноморье стало практически повсеместным».
Хотя Франция ссылала преступников на галеры ещё со времён Франциска I, только с воцарением в 1661 г. Людовика XIV эта практика приобрела подобающий королевскому величию блеск и размах: желая угодить королю, стремящемуся создать новый флот в Средиземноморье, Ж.-Б. Кольбер принялся забривать в гребцы всех, кого ему только удавалось.
Существует мнение, что новоевропейцам присуще переносить на древних реалии, которые они наблюдают в своё время: например, во времена расцвета чёрного рабства в Америке они и античное рабство видели таковым. То же мы видим и здесь, ведь это гребцы того времени, пишет Джеймс, «жили и умирали в обстоятельствах, описанных в „Бен-Гуре“: прикованные, побитые, недокормленные, замученные» (2001: 41).
Эпоха многозадачности. Хотя часто говорят, что Гомер, описывая войну бронзового века, датируемую где-то XIII в., изображал реалии собственного времени, а жил он ок. VIII – нач. VII вв., это не совсем верно. Он всё-таки старается избегать анахронизмов, и ни разу не упоминает, скажем, тарана, который в его дни, отмечает Кассон, уже широко использовался (Ibid. 43). Также поэт сообщает только об одном рулевом весле (οἰήϊον): «судов управляли кормилом» (II. XIX.43), «едва рулевого весла не расшиб» (Od. IX.483), «правишь рулём корабельным» (XII.218), при том, что на изображениях его эпохи их уже два (Casson 1974: 46), да и гимн к Аполлону примерно того же времени сообщает уже о «рулевых вёслах» (h.Aр 418).
Поэтому по его рассказу вполне допустимо судить о том, как с флотом обстояли дела у микенских греков, ахейцев, а тогда корабли были не более чем транспортами, которые доставляли воинов к месту сражения. Согласно Фукидиду, тогда «все люди на кораблях были и воинами и гребцами», и «невероятно … чтобы на кораблях были, кроме гребцов, какие-либо лишние люди, исключая царей и … вождей» (Thuc. I.10).
Всё изменилось с появлением тарана (ἔμβολος, лат. rostrum), после чего, указывает Кассон (1974: 49), «военное судно было уже не просто … транспортом … но стало совершенно новым видом средства … движимой человеком торпедой … пронзающей вражеский корпус».
Если ранее, у Гомера, по словам Фукидида, «корабли не были укреплены (κατάφρακτα), и строились … по стародавнему обычаю скорее на манер разбойничьих судов» (Thuc. I.10), то теперь суда изменились, что, замечает Кассон, «можно легко увидеть даже на самых примитивных изображениях в профиль» (1974: 49). Также для них теперь понадобилась команда профессиональных гребцов.
Профессионал на весле. Как пишет Кассон в 1966(: 16) г. «ещё полвека ранее было общепринятым мнение, что те флотилии, которыми сражались в V в. Афины и их противники, приводились в действие рабами. Последующие исследования доказали, сколь ошибочен был подобный взгляд». Ведь трирема, из которой почти целиком и состояли армады того времени, «требовала умения и сплочённости, которых можно добиться лишь путём долгой и напряжённой практики … Это задача не для рабов».
Согласно Ж. Либурелю (Libourel 1973: 116), «актуальная наука в последние годы в основном отбросила популярное мнение, будто „галерные рабы“ … присутствовали в ощутимых количествах на флотилиях древности». Поразительно, но, как сообщает Старр, представление, будто в древности «гребля была уделом рабов, военнопленных и заключённых, воспринималась учёными как самоочевидное», хотя в действительности «во времена Античности и Средних веков работа гребца, хотя и была обычно уделом низшей социальной страты, вовсе не была позорной или унизительной, и нигде там рабов на регулярной основе не сажали на скамьи гребцов».
В общем, подытоживает Кассон (1966: 35), «рабы как гребцы … или не играли никакой роли, или же самую незначительную в военно-морском флоте древнего мира». Согласно Р. Сарджент (Sargent 1927: 278), «у нас в изобилии имеются свидетельства, показывающие, что афинские триремы в V–IV вв. приводились в движение исключительно командами … состоящими из свободных и хорошо обученных людей». «Лишь в одном случае на вёсла были посажены рабы … и он особо отмечается древними авторами как необычайный; также известно, что все эти рабы получили свободу». Итак, «с первых же дней существования их флота … Афины в роли гребцов использовали добровольно нанимающихся лично свободных людей, работа которых оплачивалась» (Ibid. 265).
Согласно Фукидиду (I.143), Перикл планировал в чрезвычайных ситуациях набрать в команды всех наличествующих граждан и метеков, не упоминая, однако, рабов даже в такой гипотетической вероятности (Ibid. 266). Когда в 428 г. такой случай действительно произошёл, афиняне действительно «снарядили 1000 кораблей, укомплектовав их экипажами из граждан … и метеков» (Thuc. III.16), но не рабов. Чуть позже «афинянам стало не хватать людей … и потому они посадили 1000 гоплитов на суда … быть ещё и гребцами» (III.18), предпочтя скорее обратиться к гомеровской практике, нежели к использованию рабов.
Вот и Демосфен в своей знаменитой «Филиппике» рассуждает, что иной раз афиняне могут посадить на корабли метеков и вольноотпущенников, в другом случае — сядут сами (Dem. IV.36), не упомянув рабов. Декрет Фемистокла, из которого известно, какие особые меры приняли афиняне перед лицом персидской угрозы, в подробностях описывает команду тогдашней триремы, и среди гребцов, пишет Дж. Моррисон (Morrison 2000: 180), «там совершенно точно не было рабов».
В пользу того, что афинские гребцы не были рабами, по-своему говорит и тот факт, что при случае их запросто вооружали: так, в 425 г., по Фукидиду, «всё … войско, кроме таламитов [θαλάμαι, гребцы нижнего ряда], высадилось на остров … с разного рода оружием» (Thuc. IV.32.2). Гребцам-колодочникам же давать оружие было себе дороже, и делал это в основном… противник, как это вышло в битве при Лепанто в 1571 г., когда войска Священной лиги добрались до трюмов турецких галер, и приток этой новой силы, как считается, во многом поспособствовал её победе.
Итак, «если рабы и присутствовали в рядах ναυτικός ὄχλος, корабельной черни … они, очевидно, имелись там в столь малых количествах, что это ни на что не влияло», закрывает тему Сарджент (1927: 269).
Кто куда. Как рассказывает Кассон (1974: 53–4), самым древним и простым способом рассадки гребцов было помещение каждого только на одно весло (alla sensile) одной линией: так поступали уже египтяне и микенцы. По мере того, как суда росли, увеличивалось и число гребцов в линии, пока не выяснилось, что для гребли требуется не менее 100 см свободного пространства на человека, а удлинять корабль без конца не выйдет. В конце концов места для новых людей уже просто не оставалось.
«Один из вариантов решения проблемы … был реализован на печально известных галерах с рабами XVI–XVII вв.», когда несколько гребцов стали тянуть за одно большое весло (a scaloccio). Это, однако, требовало, чтобы гребцы вставали со скамьи в полный рост в процессе каждого взмаха, а затем резко усаживались назад, что крайне утомляло. Древние выбрали другое: разместили гребцов в несколько линий, что позволяло им не вставать, однако же требовало синхронности и мастерства. Это «означало, что они должны быть исключительными профессионалами». Вот почему многоярусной галерой, подобной триреме, необученные колодочники не могут управляться в принципе.
Похоже, что прикованные рабы Нового времени всегда усаживались по нескольку за весло. У греков же, согласно Фукидиду, было так, что «каждый гребец со своим веслом» (Thuc. II.93), а описи, по Кассону (1974: 82), показывают, что древние знали лишь небольшие, короткие вёсла, ни в чём не подобные тем громадинам, которыми орудуют несколько человек за раз.
Трирема стала вершиной эволюции корабля, предназначенного идти на таран, и была полностью заточена под эту конкретную задачу. Вот почему там нечего было делать не то, что цепям и надсмотрщикам, но даже лишним гребцам, перегнать по Гегелю количество которых в качество не получится. Согласно Моррисону (2000: 27–8), «преимущества от … [увеличения числа] гребцов … становятся сомнительными», ведь «усиление от большей мускульной силы не скомпенсирует лишний вес от дополнительных снастей и людей». Вместо этого древние опирались на оптимальное, весьма точно рассчитанное число специально обученных людей. В случае триремы оно всегда составляло ровно 170 человек, которые располагались в три ряда.
Умение грести как τέχνη. Как замечает Моррисон, «надо полагать, что прежде, чем приступить к гребле, команды проходили продуманную программу обучения. Без сомнения, гребцы на триерах V–IV вв. были по большей части кадровыми специалистами … Навык гребли на триере совершенствовался путём старательного научения и постоянной практики» (2000: 115).
Когда, по Фукидиду, «афиняне … послали в Эретрию эскадру … [они] были вынуждены пустить в дело необученные еще экипажи» (Thuc. VIII.95.2). Это решение историком подаётся как нечто исключительное, он оправдывает его тем, что сограждане «стремились как можно быстрее подать любой ценой помощь самой важной части своих владений». У него же Перикл, обращаясь к согражданам, говорит, что «[спартанского] флота [им] … не стоит опасаться», поскольку «стать опытными мореходами тем будет нелегко», ведь даже сами афиняне, «хотя и обратились к мореходству уже со времени мидийских войн, все же еще не овладели им в совершенстве» (Thuc. I.142). Царь Архидам, в свою очередь, признавал, что в морском деле спартанцы «уступают афинянам», и признаёт, что на то, чтобы «приготовить экипажи … уйдет время» (I.80.4).
Что случается с недоученными гребцами, хорошо видно по битве при Навпакте в 429 г. Тогда, по Фукидиду, «корабли противника, гонимые ветром и под его напором сталкивавшиеся друг с другом, так что нужно было их разводить баграми, начали терять боевой порядок … за взаимными предостерегающими возгласами, криками и бранью не было слышно ни командиров, ни келевстов … неопытные гребцы при сильном волнении не справлялись с веслами … корабли больше не повиновались кормчим». «Именно в этот момент Формион дал сигнал к атаке, и афиняне напали на врага … неприятель в наступившей суматохе прекратил всякое сопротивление и бежал». «Лакедемоняне … впервые за время войны пытались дать морскую битву и не могли себе представить, что их корабли настолько уступают противнику» (Thuc. II.84–5).
Полагаю, можно не говорить о том, что муштра колодочников, в силу своей неизбывной смертности перманентно переживающих великую текучку кадров, невозможна по определению?
Как играть в морской бой. Морские тактики греков включали, согласно Моррисону (2000: 43), два типа атаки: περίπλους, заключающийся в манёврах вокруг противника с заходом к нему во фланг или тыл, и διέκπλους, суть которого состояла в прорыве вражеской линии c тем же результатом, часто сопровождаясь уничтожением вёсел неприятеля (а при незадачливом исполнении — и своих).
Всё так или иначе заканчивалось тараном, который хорошо зарекомендовал себя уже в первой морской битве в истории, описанной Геродотом. Она случилась в 545 г. при Алалии, когда на фокейцев близ Корсики «тирсены и карфагеняне, заключив союз, пошли … войной». Всего враги тогда выставили 120 кораблей, фокейцы в два раза меньше, и «одержали нечто вроде Кадмейской [Пирровой — Б.] победы: 40 кораблей у них погибло, а остальные 20 потеряли боеспособность, так как у них были сбиты носы». Таким образом, то, что они уступали врагу в два раза, не помешало им полностью разгромить его, несмотря на то, что, как пишет Моррисон, тогда «таранные тактики всё ещё находились в экспериментальной стадии» (Ibid. 40). А всё благодаря тому, что фокейцы были прирождёнными моряками, противники же сильно им уступали в опытности.
У Геродота же описывается, как во время Ионийского восстания «Дионисий … каждый раз, выставляя свои корабли в открытом море в одну линию, заставлял гребцов совершать διέκπλους, проходя одним кораблём между другими» (Hdt. VI.12): обучение этому самому прорыву требовало серьёзной дисциплины. Её не оказалось у ионян, которые «на восьмой … день, истомленные мучительным трудом … подняли ропот … после этого никто уже не хотел повиноваться Дионисию» (14).
Когда позднее разразилась битва, хиосцы, всё же завершившие обучение, «прорвали боевую линию врагов и захватили много вражеских кораблей» (15). К моменту битвы у мыса Артемисий это уже была испытанная практика греков, и тогда «эллины … сами бросились на варваров, чтобы испробовать свой способ сражения — прорыв боевого строя вражеских кораблей» (VIII.9). Этому менее тренированные команды противника ничего не смогли противопоставить.
Ко времени решающей битвы при Саламине, согласно Эсхилу, «у Ксеркса тысяча судов имелась … не считая тех двухсот семи, особой быстроходности, что вел он тоже» (Aesch. Per. 340–3). Всего, значит, как и у Геродота, их «число … было 1207» (Hdt. VII.87), тогда как «эллинский флот насчитывал … 380 кораблей» (VIII.82), и, таким образом, на один греческий корабль приходилось 2–3 вражеских.
Как отмечает Моррисон, «дальнейшие события показали, что в битве трирем хорошие тактики куда важнее и эффективнее больших чисел», а на рабах такое не вытянешь (2000: 57). И верно: тогда, по Геродоту, «эллины сражались с большим умением и в образцовом порядке. Варвары же, напротив, действовали беспорядочно и необдуманно. Поэтому-то исход битвы, конечно, не мог быть иным» (Hdt. VIII.85).
Во время боя греки, как пишет Эсхил, «клювы направляли медные каждый в своего, весь вёсел ряд круша» (Aesch. Per. 415), т.е. осуществили διέκπλους, причём, пишет Моррисон, «прорыв, осуществлённый сквозь строй толщиной в шесть единиц, следует считать впечатляющим достижением» (2000: 60), достигнутым постоянными тренировками.
Денежный вопрос. Античная литература изобилует сведениями о том, что гребцы были профессионалами, получавшими за свой труд плату. В одной из речей Демосфена банкир Аполлодор упоминает, как «послал пентеконтарха … дав ему деньги … и велел нанять как можно лучших матросов» (Dem. L.29 Polyc.), а в другой — как «нанял самую лучшую команду гребцов, выплачивая им намного больше денег» (LI.6).
Впрочем, это привело, говорит он, только к тому, что у него «дезертировало матросов больше, чем у кого-либо из других триерархов … [поскольку] матросы, полагаясь на свои способности гребцов, отправлялись туда, где рассчитывали получить больше денег» (L.15). Иными словами, даже в военное время гребцы не прекращали участвовать в рынке труда: пожалуй, что в любом другом обществе, кроме античного, славного запредельной свободой, их бы в такой ситуации удержали силой.
Вот и у Ксенофонта мы читаем, как «лакедемоняне … посоветовали … установить каждому моряку жалованье в размере аттической драхмы, поясняя, что … [тогда] афинские моряки покинут свои корабли» (X. Hell. I.5.4). То же пишет Фукидид, у которого Перикл осознаёт, что «пелопоннесцы … попытаются переманить к себе более высоким жалованием наших иноземных гребцов» (Thuc. I.143). По-видимому, афиняне ответили на это повышением собственных выплат: для более позднего времени историк говорит, что тогда «казна выплачивала каждому гребцу по драхме в день» (VI.31).
Впрочем, как пишет Моррисон, только половина этой суммы выдавалась на руки, другая же удерживалась до окончания службы (2000: 119). Действительно, фукидидов Алкивиад отмечает, что афиняне, «имея долгий опыт в морском деле … платят своим гребцам только 3 обола, и не из-за недостатка в деньгах, а для того, чтобы гребцы … не дезертировали с кораблей, если с них не будут удерживать в виде залога часть жалованья» (Thuc. VIII.45). Подобная же система мягкой борьбы с дезертирством, отмечает исследователь, применилась в Британских ВМС с XVII по XIX вв.
Весло как путь к свободе. Так что же, неужели никогда афиняне не сажали рабов на вёсла? Почему же: известен целый один случай подобного, который произошёл уже в самом конце войны, в 406 г., когда афинский флот оказался заперт спартанцами на Лесбосе. Только тогда, пишет Кассон (1966: 36), афиняне, находясь in extremis, всё же решились на такую необычайную для них практику.
По сообщению Ксенофонта, тогда «афиняне … постановили послать на помощь сто десять кораблей, составив экипаж из всех взрослых жителей Афин — как свободных, так и рабов» (X. Hell. I.6.24). Позднее Исократ вспоминал, что «когда в те дни снаряжали триеры, гребцов набирали из метеков и рабов» (Isoc. VIII.48). В результате афиняне сумели-таки одержать победу в случившемся сражении при Аргинусских о-вах — свою последнюю на море в той войне.
При этом, указывает Моррисон (2000: 180), они пообещали всем рабам свободу, что «явно указывает на то, что служба тех во флоте была нетипичной». Обещание это затем действительно было исполнено: в «Лягушках» Аристофана есть момент, когда Дионис поносит своего раба Ксантия за жалобы, после чего тот вслух жалеет, что «не сражался тогда в морском бою», ведь на господина он «тогда б … плевать хотел» (Ar. Ran. 33–4), затем добавляя, что «рабов, однажды лишь сражавшихся в бою … подняли до господ» (693–4). Как отмечает П. Хант (Hunt 2000: 360), «логично предположить, что рабы, участвовавшие в некоем бою — а наиболее близким по времени [к созданию комедии] и вероятным является как раз Аргинуса — получили свободу». Схолия к Аристофану говорит то же самое прямым текстом: «Афиняне … победили в морском бою при Аргенузе и освободили тех рабов, которые участвовали в нём вместе с ними» (Σ Ran. 33).
От Фукидида мы также знаем, что после победы над керкирцами при Сиботе в 433 г. «коринфяне … взяли в плен свыше 1000 человек … [из которых] продали 800 (которые были рабами)» (Thuc. I.54–5). А. Гомм (1945) полагал, что это может означать только то, что большинство керкирских гребцов были рабами, — однако, пишет Кассон, сам же Гомм признавал, что это «было против греческого обыкновения, и, собственно, против известных обычаев самой Керкиры». В то же время У. Вестерманн (Westermann 1974: 323) считал, что перед нами попросту вторая Аргенуса, чрезвычайный случай, вынудивший керкирцев посадить каждого на вёсла. Учитывая, что, согласно Фукидиду, они выставили целых 110 кораблей (Thuc. I.47), вполне вероятно, что у них просто не нашлось иного способа, чтобы найти людей для такого флота.
Впрочем, можно найти и другие свидетельства о присутствии рабов на греческих галерах. Так, например, Фукидид упоминает, что афиняне, захватив хиосские корабли, «рабов на них освободили» (Thuc. VIII.15). Однако, как отмечает Кассон (1974: 322–3), то явно «были не гребцы, а сопровождающие офицеров судна или же воинов … которые, без сомнения, порой помогали грести … однако ни в коем смысле не являлись регулярными членами экипажа». Действительно, о том же говорит и неизвестный афинянин, которого когда-то отождествляли с Ксенофонтом, а в наши дни называют Старым Олигархом, который пишет, что пока «афиняне … привыкали владеть веслами», то же делали «их слуги, потому что, когда человек часто плавает … приходится взяться за весло не только самому, но и рабу» ([X.] Ath P I.20).
Работники весла в постклассическую эпоху. Хотя в былые годы, отмечает Кассон (1974: 234–5), было общепринятым мнение, будто те же Птолемеи в роли гребцов «активно использовали рабов, оказалось, что … эллинистический Египет был тем местом, где рабство играло наименьшую роль, чем где бы то ни было, а рабы там в основном были личной прислугой представителей высшего общества — крайне неудачный источник галерных гребцов». В эпоху эллинизма, продолжает он, на кораблях «попросту не было места рабам», ибо в известном смысле требования к их умениям только возросли. Ведь речь идёт о пике расцвета античного флота, великой гонке морских вооружений, которая раз за разом приводила к появлению всё более монструозных судов.
Что же касается римлян, то они, продолжает Кассон, «разделили участь Афин и эллинистического Египта»: хотя «историки настаивали на том, что и они практиковали галерное рабство», «это предположение попросту не соответствует фактам» (Ibid. 325).
Как и в случае греков, рабов на галеры римляне могли посадить только в случае особо отчаянного положения, наступившего, например, в определённый момент Второй пунической, и пенять на древних за эту практику стоит не больше, чем за тотальную мобилизацию в СССР во время Второй Мировой. Тогда, согласно Титу Ливию, от богатейших людей потребовали выставить, в зависимости от дохода, до 8 гребцов (Livy XXIV.11.7–9); позднее он уточняет, что тогда «каждый в соответствии со своим разрядом [поставлял] … рабов (servos), чтобы служили они гребцами во флоте» (XXXIV.6.13).
После того, как Сципион в 209 г. взял Новый Карфаген, он, как сообщает Полибий, «из … военнопленных … отобрал самых здоровых … наиболее цветущих, и присоединил их к своей судовой команде; этим он увеличил общее число служащих на кораблях в полтора раза». Согласно Ливию, «много молодых неграждан и сильных рабов он отправил на суда, чтобы пополнить число гребцов»; однако же, уточняет Полибий, им он «обещал свободу, когда победоносно кончится война с карфагенянами … [а] они докажут любовь к римлянам и усердие».
После победы над Ганнибалом, как пишет Либурель (1973: 118), римляне постарались совсем отказаться от использования рабов-гребцов. Для войны с Антиохом в 191 г., согласно Ливию, «экипаж … предстояло набрать из отпущенников» (Livy XXXVI.2.15). Он же сообщает о том, как «претор Гай Ливий … втянулся в распрю с жителями приморских колоний … когда он стал принудительно набирать их во флот» (3.4–5). Это и были два источника римских гребцов: вот и для Третьей Македонской войны «приказали набрать … моряков из римских граждан-вольноотпущенников … [и] потребовать у союзников такого же числа» (Livy XLII.27.3).
Впрочем, во время Гражданской войны римляне ненадолго вернулись к прежней практике. Так, Аппиан сообщает о том, что «великое множество рабов сражалось на стороне [Секста] Помпея» (App. Bell. Civ. II.103), а Дион их характеризует как «корабельных рабов» (Cass. Dio. XLIX.1.5). Однако, уточняет Кассон (1974: 326), в действительности эти рабы были «были добровольцами, уже ставшие свободными к тому моменту, как заняли свои сиденья». Также и Август в то же самое время набирал рабов, которым «даровал свободу ещё до того, как они ступили на борт»: он, по Светонию, «посадил на весла двадцать тысяч отпущенных на волю рабов» (Suet. Aug. 16).
После победы Августа римляне, похоже, теперь уже навсегда отказались от подобного, и хотя «с тех пор … вёсла, которые приводили в движения флоты империи, находились … скорее в руках провинциалов, нежели граждан, никто из таковых не был рабом», пишет Кассон (1974: 326). Как пишет Старр, правило республики ab omnia militia servi prohibentur продолжило быть таковым и в империи (1941: 69).
О свободе раба. Итак, как мы можем убедиться, в древности рабов иногда всё же использовали в качестве гребцов, вот только никогда не могли отправить их на корабли насильно, каждый раз спрашивая у этих людей на то разрешения, да ещё и посулив свободу взамен, и не обманув. Какой, однако, контраст с Новым временем, когда на каторгу, напротив, ссылали свободных, обращая их тем в рабов. Ни о каком прогрессе гуманизма тут говорить, конечно, не приходится.
Ведь даже после поражения от рук Ганнибала при Каннах в 216 г. римляне, которых, по Титу Ливию, «необходимость заставила прибегнуть к неслыханному виду набора», отнюдь не принялись забривать в армию силой, но сделали так, что «восемь тысяч … рабов расспрошены были поодиночке, хотят ли они быть солдатами» и после согласия «их выкупили и вооружили на государственный счет» (Livy XXII.57.11). Позднее Ливий пишет, что от свободных они отличались только названием: «служат они доблестно и честно; чтобы стать образцом настоящего воина, им не хватает одного — свободы» (XXIV.14.3—7), а вскоре обрели и её.
Впрочем, кое-что мы рассмотреть забыли: как уже упоминалось, Коровкин формально бы не ошибся, если бы сказал, что греки использовали рабов, и речь тут идёт вовсе не о вышеописанных исключениях. Ведь в состав афинской корабельной черни, как замечала уже Сарджент, могли по минимуму входить рабы. Из тех, кто пришёл наниматься гребцами, иные и правда вполне могли быть рабами: всё дело в том, что античные рабы нередко участвовали в рынке труда, нанимаясь туда, где больше платили. Вестерманн (1955: 15) замечает, что разницы в оплате между ними и свободными не было.
Речь, таким образом, идёт практически об обычном трудовом населении. Такое положение дел возмущало, например, Старого Олигарха: «Что касается рабов и метеков, то в этом отношении в Афинах царит величайшая распущенность … простой народ похож на рабов и обывателей … всем своим обликом. Если кого-то удивит, что рабы в Афинах жиреют и живут на широкую ногу, то, по-моему, и это допущено не спроста, и я готов объяснить, в чём дело. В морской державе необходимо держать рабов на денежном оброке: приходится предоставлять им свободу действий и ограничиваться лишь получением с них прибыли … Вот почему мы завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными, и для метеков точно так же, как и для граждан» ([Xen.] Ath. Pol. I.10–2). И действительно, о рабах, живущих отдельно от хозяина и лишь делящихся с ним частью заработка (ἀποφορά), сообщают и другие авторы (Aeschin. I.97; Theophr. Char. XXX.15; Men. Epitr. 378–80; Andoc. I.38 Myst.), хотя в остальном заявления Олигарха и представляют собой во многом риторическое преувеличение.
Впрочем, так говорят многие. Так, Платон в «Государстве» жалуется, что рабы в Афинах «ничуть не менее свободны, чем их покупатели» (Pl. Resp. VIII.536b), а Демосфен отмечает: «Часто у нас можно увидеть рабов, обладающих большей свободой слова, чем в других полисах у граждан» (Dem. IX.3). Наконец, персонаж Плавта предлагает не удивляться, что рабы делают, что хотят, ибо «в Афинах так можно» (Plaut. Stich. 447–50). Для нас сейчас не важно, насколько верно сообщаемое здесь обо всех афинских рабах в целом (о чём будет особый текст), но лишь то, что оно, безусловно, справедливо для тех из них, кому хозяева сами предоставляли возможность выбирать, куда наниматься — а именно такие и шли в гребцы.
Это тем менее удивительно, что для греков, как отдельно исследовалось, особой разницы между простым трудящимся и рабом и не было. Знаменитая фраза Аристотеля о том, что раб есть «одушевлённое орудие» означает лишь то, что тот, кто «работает на дядю», является производящей силой для другого человека и сим не может иметь подлинной свободы. Свободный на бумаге ремесленник, согласно философу, всё так же «находится в состоянии некоего ограниченного рабства», и, конечном итоге, «для кормчего руль — неодушевленное орудие, рулевой — одушевленное» (Arist. Pol. I.1260b).
Свистать всех на низ! Пока что мы говорили только о военных судах. А что же торговые? Там ведь не было нужды в обученных гребцах, а значит, ими легко могли бы быть и рабы… только вот, как мы уже поняли, они совсем не напоминали измученных колодочников, вели образ жизни не худший, чем прочие представители ναυτικός ὄχλος.
Впрочем, согласно Кассону (Casson, in Morrison & Gardiner 1995: 117–9), «типичным торговым судном Античности был парусник», гребцов не знающий. «Однако торговая галера тоже играла свою особую и важную роль в морской коммерции», правда, задействовала вёсла она, по-видимому, только при штиле. Подобный корабль упоминает уже Гомер, герои которого сравнивают «ствол … обрубленной маслины дикой» с мачтой, «какая на многовесельном, с грузом товаров моря обтекающем судне бывает» (Od. IX.320–3).
Кто ходил на торговых судах Античности, как сообщает Д. Ли Дэвис (Lee Davis 2009: 200–2), нам известно немногое. Не вызывает сомнений лишь то, что туда шли почти исключительно выходцы из самых низов общества, которые, утомившись тяжким трудом, оказались привлечены морской романтикой.
Так, согласно софисту Алкифрону (II–III вв. н.э.?), один такой признавался: «Поскольку земля не способна достойно расплатиться за работу, я предпочёл довериться морю и волнам … Уж лучше вернуться из-за Босфора и Пропонтиды с богатствами, нежели осесть где-нибудь на задворках Аттики, чтобы вести жизнь, полную нищеты и невзгод» (Alciphr. Ep. II.4). Из сообщения Синесия (III–IV вв. н.э.) также следует, что команда его корабля состояла в основном из крестьян, «лишь годом ранее впервые взявшихся за весло» (Syn. Ep. 4.25).
Интересное сообщает документ Nomos Rhodiōn Nautikos (VI–VII вв. н.э.), посвящённый морскому праву о-ва Родос III–I вв., которое позднее римские императоры сделали общепринятым и для собственного государства. У. Эшбёрнер (1909) замечает, что право это было весьма беспощадно к командам коммерческих судов, что и неудивительно по отношению к людям, которых Ли Дэвис характеризует как «многонациональный сброд», из которых «большинство, если не все, были частью сумрачного криминального мира (seedy underworld)» (2009: Ibid.).
Помимо преступников, говорит он же, эти команды состояли наравне из свободных и рабов. В частности, в «Комментариях» Цезаря в какой-то момент из всего флота только один корабль ослушался приказа отойти, «так как не имел на борту солдат и управлялся частным лицом … он был взят Бибулом. Последний приказал казнить всех поголовно — и рабов и свободных» (Caes. B. Civ. III.14).
Согласно Дигестам, «судовладелец должен отвечать за действия всех членов своего экипажа, будь они свободные или рабы» (Dig. IV.9.7), а также, что «не имеет значения, к какой категории людей относится капитан — является ли он свободным или рабом» (XIV.1.1.4), там упоминается ситуация, «если твой раб ведет корабль» (IX.4.19.2). У Демосфена говорится о «купле корабля и рабов» (Dem. XXXIII.8) и случае, когда некто «спасся в лодке с остальными рабами» (XXXIV.10).
Список источников
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.
L. Casson, Ships and Seamanship in the ancient world, Princeton University Press, 1974
C. Starr, The Roman Imperial Navy 31 b.c. — a.d. 324, NY: Cornell University Press, 1941
Ф. П. Коровкин, История Древнего мира. Учебник для 5 класса, Госучпедизд Минпросв РСФСР, М. 1962
А. А. Вигасин, Г. И. Годер и И. С. Свенцицкая, История Древнего мира. 5 класс: Учебник для общеобразовательных учреждений. 17-е изд, М .: Просвещение, 2010
Дж. Скотт, Против зерна, М.: Издательский дом ДЕЛО, 2020 [2017]
R. L. Wilken, The Christians as the Romans Saw Them Yale University Press: 2003 [1984]