Архипелаг ГУЛАГ, №20. КВЧ, зэки.

Глава 18. Музы в ГУЛАГе.

Если кто–то вам расскажет, что перевоспитался через КВЧ, — уверенно отвечайте: брехня! Перевоспитываются в ГУЛАГе все под влиянием друг друга и обстоятельств, но никто не перевоспитался от средств КВЧ.

Однако чтобы лагеря наши не были похожи на «притоны разврата, общины разбоя, рассадники рецидивистов и проводники безнравственности» (это — о царских тюрьмах), — их снабдили Культурно–Воспитательной Частью.

Глава ГУЛАГа И. Апетер говорил: «Тюремному строительству капиталистических стран СССР противопоставляет своё культурное строительство… в местах, где жизнь не убивается, а даёт новые ростки…»

Не знаю, как кончил Апетер. Думаю, что и ему свернули голову в местах, где жизнь пускает новые ростки. [Расстрелян, не подлежит реабилитации.]

КВЧ должны были заменить тюремных попов и богослужения. Воспитатели подбирались из воров, мошенников, растратчиков и растлителей. Парень, получивший пяток лет за изнасилование, проводил беседу: «Роль труда в исправлении». Культурно–производственная работа направляется против Пятьдесят Восьмой. КВЧ «не имеет прав ареста», «но может просить администрацию» (та не откажет).

Речь идёт о конце 20–х — начале 30–х годов, когда в стране достраивалось бесклассовое общество и ещё не было такой ужасной вспышки классовой борьбы, как с момента, когда оно достроилось.

Высшая муза — муза гимнов и лозунгов. «Трудись честно, дома ждёт тебя семья!» — тревожит, напоминает о семье, но успокаивает, что она не арестована, и что «семье ты нужен только через честный лагерный труд».

Ещё — атеистическая работа, хоровые и музыкальные кружки, агитбригады. «При содействии заключённых проводится борьба с уравниловкой». Это значит, встаёт заключённый и говорит: не давать такому–то полной пайки, он плохо работал, лучше 200 грамм передайте мне!

Товарищеские суды в первые годы назывались «морально–товарищескими», но слово «мораль» пахло буржуазностью, и его отменили. С 1928 года суды разбирали прогулы, симуляцию, брак и порчу. Судили только убийцы, блатари, растратчики и взяточники. Суды ходатайствовали о лишении свиданий, передач, зачётов, досрочного освобождения. Какие это справедливые меры и особенно полезно, что инициатива исходит от самих заключённых!

Конечно, не без трудностей. Судили бывшего кулака, а он говорит: «У вас суд — товарищеский, я же для вас — кулак, а не товарищ. Так что не имеете вы права меня судить». Но ГУИТЛ ответило: судить! не церемониться!

Основа культурно–воспитательной работы в лагере: «Не предоставлять лагерника после работы самому себе». Важно, «чтобы заключённый никогда не выходил из–под воспитательного воздействия».

Громкоговорители на каждом столбе и в каждом бараке никогда не должны умолкать! Они постоянно должны разъяснять заключённым, как приблизить час свободы; сообщать о ходе работ; о передовых и отстающих бригадах. По радио беседуют с отдельными отказчиками и недобросовестными.

Газета архангельского домзака в 1931 году рисует изобилие и процветание, в каком живут заключённые: «пепельницы, клеёнка на столах, радиоустановки, портреты вождей и лозунги на стенах — вот заслуженные плоды, которыми пользуются лишённые свободы!» Та же газета через полгода: «Все энергично работают… Выполнение промфинплана поднялось… Питание уменьшилось и ухудшилось».

Как недолговечно всё прекрасное! Обещали, что в несколько лет не останется ни одного преступника в стране (30 ноября 1934 года). И куда сдуло ударничество и соцсоревнование? И лагерные газеты? Штурмы, сборы и субботники? Культсоветы и товарищеские суды? Ликбез и профтехкурсы? Даже громкоговорители и портреты вождей велели из зон убрать.

Изобретения

Изобретательство — форма побега, не грозящая пулею и побоями.

Трушляков, советский лейтенант, контуженный в Севастополе и взятый в плен, — из лагеря предложил что–то такое интригующее, что его привезли в научно–исследовательский институт для заключённых (то есть на шарашку). Он оказался фонтаном изобретений, и едва начальство отвергало одно — он сейчас же выдвигал следующее. И хотя ни одного из этих изобретений он не доводил до расчёта, он был так вдохновенен, многозначителен, и так мало говорил, что не смели заподозрить его в надувательстве.

Мне как библиотекарю Трушляков принёс заказ на «что–нибудь из техники межпланетных путешествий». В 1947 году почти ничего, кроме Жюля Верна, ему предложить не могли. (О Циолковском тогда думали мало.) После неудачной подготовки полёта на Луну Трушлякова сбросили в лагеря.

Меня присоединили в качестве переводчика к инженерам, разбиравших заявки из лагерей на изобретения и патенты. Многие документы в 1946–47 годах приходили на немецком. Читать их было больно и стыдно. Это были выдавленные из немецких военнопленных странички. Было ясно, что через три-пять лет их придётся отпустить домой, так что следовало за эти годы вымотать из них всё, чем они могли быть полезны нашей стране, получить патенты, увезённые в западную Германию. Они не могли не написать ничего — их грозили за это никогда не отпустить на родину.

Заявки на русском языке разили иногда холопством! На 16 больших страницах предлагают: 1) «Использовать инфракрасные лучи для охраны зон заключённых»; 2) «Использовать фотоэлементы для подсчёта выходящих сквозь лагерную вахту». И чертежи приводит, сукин сын, и технические пояснения. А преамбула такая:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Хотя я осуждён по 58–й статье на долгий срок, но я остаюсь преданным советской власти и хочу помочь в охране лютых врагов народа, окружающих меня». Вот так «политический»!

А вот пакет из Воркуты. Автор сетует, что у американцев есть атомная бомба, а у нашей Родины — до сих пор нет. Он пишет, что ему хочется помочь, а поэтому он озаглавливает свой проект РАЯ — Распад Атомного Ядра.

Учёные

А между тем в лагерях гибли настоящие учёные, но не спешило Руководство найти для них более достойное применение.

Александру Чижевскому за весь его лагерный срок ни разу не нашлось место на шарашке. После его смерти мы читаем теперь хвалебные статьи ему: установил возрастание инфарктов миокарда (в 16 раз) от магнитных бурь, давал прогнозы эпидемий гриппа, искал способы раннего обнаружения рака, выдвинул гипотезу о Z–излучении Солнца.

Отца советского космоплавания Королёва взяли на шарашку, но как авиационника. Начальство не разрешило ему заниматься ракетами, и он занимался ими по ночам.

Крупный аэродинамик и разносторонний научный ум — Константин Страхович прошёл через десятку. После нескольких месяцев камеры смертников перенёс он дистрофический понос, потом сторожил вход в мыльню, когда мылись женские бригады. И вдруг его увезли руководить первым в стране проектом турбореактивного двигателя.

А кому дали погибнуть на общих — о тех мы не знаем… А кого арестовали и уничтожили в разгар научного открытия (как Николая Михайловича Орлова, ещё в 1936 разработавшего метод долгого хранения пищевых продуктов), — тех тоже откуда нам узнать? Ведь открытие закрывали вслед за арестом.

Художники

Камилл Гонтуар в первые революционные годы приехал из Бельгии в Петроград создавать Новый Театр. Кто ж мог предвидеть, что будут сажать режиссёров? Обе Мировые войны Гонтуар воевал против немцев: Первую — на Западе, Вторую — на Востоке. И теперь влепили ему десятку за измену родине… Какой?.. Когда?..

Самые заметные люди при КВЧ — художники. Картины пишут они, конечно, не из головы — разве может выйти хорошая картина из головы Пятьдесят Восьмой? Пишут копии с открыток, всё хорошо потребляется офицерами. Художники тайком пишут такие коврики и для себя, и надзиратели исполу продают их на внешнем рынке. Спрос большой. Скульпторам — хуже.

Володя Клемпнер, молодой композитор, сын состоятельного адвоката, взял в подмосковный лагерь из дому собственный рояль! Взял как бы для укрепления культмассовой работы, а на самом деле — чтобы самому сочинять. У него был ключ к лагерной сцене, и после отбоя он там играл при свече (электричество выключали). Однажды он играл и вздрогнул от голоса сзади:

— Кандалами ваша музыка пахнет!

Старый чекист не ошибся: соната писалась о лагерях. Вскоре нашли повод мотать Володе новое лагерное дело и послали его на следствие в Бутырки. В свой лагерь он больше не вернулся, и рояля ему назад не выдали.

Если объявится в лагере поэт, — разрешается ему сочинять частушки про нарушителей дисциплины. Другой темы у поэта и у композитора быть не может. Прозаиков в лагере не бывает, потому что не должно их быть никогда.

Всё, что называется нашей прозой с 30–х годов, — только пена от ушедшего в землю озера. Лучшие писатели подавили в себе лучшее и отвернулись от правды — и только так уцелели сами и книги их. Те же, кто не мог отказаться от глубины, особенности и прямизны, — сложили голову в эти десятилетия — чаще всего через лагерь, иные через безрассудную смелость на фронте.

А между тем Архипелаг давал исключительную возможность для нашей литературы, а может быть — и для мировой. Небывалое крепостное право XX века открывало для писателей плодотворный, хотя и гибельный путь.

Довольство убивает в человеке духовные поиски. Оттого литература верхних о верхних содержала много сытых извращений, самолюбивых «школ» — пустоцветов. И только когда в эту сферу вступали несчастные писатели или с непомерным напором духовного поиска, — создавалась великая литература.

Видно, уж такова эгоистическая природа человека, что перевоплощения можно достичь только внешним насилием. Так образовался Сервантес в рабстве и Достоевский на каторге. В Архипелаге же ГУЛАГе этот опыт произвели над миллионами голов и сердец сразу.

Но теперь не стало у интеллигентов карандаша, бумаги, времени и мягких пальцев. Теперь надзиратели трясли его вещи, заглядывали ему в рот, а оперчекисты — в глаза…

В лагере опыт верхнего и нижнего слоёв слились — но носители слившегося опыта умерли… Так невиданная философия и литература ещё при рождении погреблись под чугунной коркой Архипелага.

Представления

В воспитательном значении хора политическое начальство в армии и на воле убеждено. Песни все наши, а что поёшь — в то и веришь.

Непомерно растёт хор, однако на репетициях хористов оказывается гораздо меньше. Дело в том, что участникам разрешалось два часа после отбоя передвигаться по зоне — на репетицию и с репетиции.

Перед концертом хормейстера (Сузи) отзывал начальник КВЧ и говорил: «Что вы потрудились — мы это ценим, но на концерт мы вас выпускать не можем, потому что Пятьдесят Восьмая не имеет права руководить хором».

А для кого–то хор был не просто местом встречи, но подделкой под жизнь, или напоминанием, что жизнь всё–таки бывает…

Кто бы захотел поставить чеховский водевиль — так пьесы и у вольных нет, а в лагерной библиотеке есть Горький, да страницы на курево вырваны.

В Кривощёковском лагере собирает драмкружок Н. Давиденков, литератор. За попытку передать за зону что–то письменное его снова судят. По концу ежовщины обыкновенный суд оправдал его. Взяли его в армию. В 1941 под Минском он попал в плен.

Давиденков был капитаном РОА, сражался, женился (Вера Ушакова осталась с сыном на Западе) и книги писал. Но в конце войны попал в советские лапы. Приговорили к расстрелу, но заменили на 25 лет. По второму лагерному делу он получил расстрел, возвращённый Указом 1950, который уже не заменили.

Пьесы не будет. И концерта не будет. Самодеятельность пошла в отлив. Вечерние сборы и любовные встречи прекращаются до следующего прилива.

Существуют в ГУЛАГе театральные труппы из зэков, освобождённых от общих работ. Самый знаменитый был ховринский театр полковника МВД Мамулова. Мамулов следил, чтоб никто из арестованных в Москве заметных артистов не проскочил бы через Красную Пресню. Помещики возили артистов друг к другу хвастаться. На одном спектакле Михаил Гринвальд забыл, в какой тональности аккомпанировать певице. Мамулов отпустил ему 10 суток холодного карцера.

Такие крепостные театры были на всех крупных гулаговских островах. Они давали в городском здании спектакли для вольных. В первых рядах надменно садились с жёнами самые крупные эмведешники и смотрели на своих рабов с любопытством и презрением. А конвоиры сидели с автоматами за кулисами и в ложах. После концерта артистов везли в лагерь, а провинившихся в карцер.

После войны через Архипелаг прошли артисты с известными именами. Кумир Ленинграда тенор Печковский попал под оккупацию на своей даче под Лугой, при немцах давал концерты в Прибалтике. (Его жену, пианистку, тотчас арестовали в Ленинграде, она погибла в Рыбинском лагере.) После войны Печковский получил десятку за измену и отправлен в ПечЖелДорлаг.

Пианиста Всеволода Топилина не пощадили при сгоне московского ополчения и бросили в вяземский мешок. Бросать городских интеллигентов с берданками прошлого века против современных танков! Двадцать лет готовились, — но в животном ужасе перед немцами заслонялись телами учёных и артистов, чтоб только уцелело руководящее ничтожество.

В плену его пожалел поклонник музыки немецкий майор, комендант лагеря, — он помог ему оформиться остовцем и так начать концертировать. За это Топилин получил у нас стандартную десятку.

Ансамбль Московского УИТЛК разъезжал по лагпунктам и давал концерты. Героиня ансамбля Нина В. оказалась по 58–10, пять лет. Злоупотребляя правами артистки, портила себя косметикой и гадкими накладными ватными плечами, которыми тогда на воле все женщины себя портили.

Её духовный отец в театре — Освальд Глазунов (Глазнек), один из самых старых вахтанговцев. Его с женой захватили немцы на даче под Истрой. Три года войны они пробыли в Риге, играли в латышском театре. С приходом наших оба получили по десятке за измену. Теперь оба были в ансамбле.

Изольда Глазнек уже старела, танцевать ей становилось трудно. Один раз мы видели её в необычном танце. Большинство современных танцев — показ женского тела, и всё. А её танец был духовное мистическое напоминание. Через несколько дней внезапно Изольду Викентьевну взяли на этап, оторвали от мужа, увезли в неизвестность — старуха не оправдывала своей пайки.

Глава 19. Зэки как нация.

Попробуем доказать, что зэки составляют отдельную нацию.

Зэки живут обособленно, на своих островах, общаются только друг с другом. Большинство не покинут это состояние прежде смерти. Переброшенные с острова на остров зэки ничему не удивляются, а сразу безошибочно действуют на новом месте. Они едят пищу, которой никто больше на земле не ест, носят одежду, которой никто больше не носит, и даже распорядок дня у них един по всем островам и обязателен для каждого зэка.

У зэков общая психология, жизненное поведение, даже философские взгляды. У них свой фольклор, свои образы героев и матерщина — особая форма выражения эмоций, которая позволяет зэкам общаться друг с другом более энергично и кратко. Экономность этого способа общения заставляет задуматься, нет ли тут зачатков Языка Будущего?

Климат Архипелага — всегда полярный, даже если островок затесался и в южные моря. Климат Архипелага — двенадцать месяцев зима, остальное лето.

Одеты зэки даже летом в серую броню телогреек, что со сплошною стрижкою голов у мужчин придаёт им осуровленность, безличность. Выражения их лиц — настороженные, неприветливые, недоброжелательные, легко переходящие в решительность и даже жестокость. Их обритые черепа поразят вас шишками, впадинами и асимметричностью дегенеративного типа.

Никак нельзя вообразить зэка, говорящего нежные слова. Но и нельзя не признать энергичной речь зэков. Она свободна от избыточных выражений, от слов вроде: «простите», «пожалуйста», «если вы не возражаете», от лишних местоимений и междометий. Речь зэка прямо идёт к цели, как сам он прёт против полярного ветра.

В особом туземном состоянии на Архипелаге гаснет прежняя национальная принадлежность человека. Если человек окажется вне Архипелага, сперва узнаешь в нём зэка, а лишь потом — русского, татарина или поляка.

Работа и начальство

Зэки верно понимают, что работа призвана высосать из них всю жизнь, значит, их главное спасение: работая, не отдать себя работе. Всей работы не переделаешь. Работа дураков любит.

Но отказываться от работы нельзя! — сгноят в карцерах, сморят голодом. Выходить на работу — неизбежно, но там надо не вкалывать, а «ковыряться», кантоваться, филонить. Туземец ни от одного приказания не отказывается открыто, но он — тянет резину. Зэк выслушивает, кивает головой и уходит выполнять, но — не выполняет! Едва наскочит начальник вторично — зэк покорно сгибается под ругательствами и начинает выполнять. Сердце работодателя отпускает, он уходит — а зэк сейчас же садится и бросает работу.

Зэки приспособились к условиям, усвоили прочно: не делай сегодня того, что можно сделать завтра; не трать лишнюю калорию там, где её может быть удастся не потратить.

Лагерное правило «кто везёт, того и погоняют» оказывается старой русской пословицей. Находим мы у Даля и другое зэковское выражение: «живёт как бы день к вечеру». Мы находим среди русских пословиц такие:

— Дела не делай, от дела не бегай (принцип лагерной резины!).
— Дай Бог всё уметь, да не всё делать.
— Господской работы не переделаешь.
— Ретивая лошадка недолго живёт.
— Дадут ломоть, да заставят неделю молоть. (Похоже на зэковскую теорию, что даже большая пайка не восполняет трудовых затрат.)

Что ж это получается? Екатерининский крепостной мужик и сталинский зэк — пожимают друг другу чёрные корявые руки?.. Этого не может быть!

Одна из «заповедей» зэков: не залупайся! — то есть никогда не спорь с начальством, чтобы избежать лишних наказаний. На деле зэк совершенно презирает своё начальство. Среди десятков миллионов зэков нельзя представить себе ни одного, который бы искренно обожал своего начальника.

Зэки не тянутся за почётными грамотами и красными досками. Всё, что на воле называется трудовой славой, для зэков — лишь пустой деревянный звон. Зэки лишены патриотического чувства, они не любят своих родных островов.

Ценности

Выше всего у зэков ценится пайка — кусок чёрного хлеба с подмесями, дурной выпечки, который мы с вами и есть бы не стали. На втором месте идёт махорка или самосад. Махорка является лагерной валютой. На третьем месте идёт баланда — суп без жиров, мяса, круп и овощей.

Следующая ценность — сон. Нормальный человек удивится, как много может зэк спать и в каких обстоятельствах. Им неведома бессонница, они спят ночи напролёт, а если выпадет свободный день, то и его весь спят. Они успевают заснуть, присев у пустых носилок, пока те нагружаются; засыпают на разводе, расставив ноги. Ночь для сна, а день для отдыха. Сходные пословицы есть и у русского народа: «Ходя наемся, стоя высплюсь»; «Где щель, там и постель».

Одна из главных национальных черт народа зэков — жизненный напор. Говорят прямо: «Совесть? В личном деле осталась». Известное правило Архипелага: лучше ссучиться, чем мучиться.

Напор сопровождается жизненной ловкостью и изворотливостью. Это качество зэк должен проявлять ежедневно, по самым ничтожным поводам. Изворотливость должна быть высокая, тонкая, рассчитанная темниловка.

Зэк должен проявлять гибкость — от грубого кулака до тончайшего притворства, от полного бесстыдства до святой верности слову, данному с глазу на глаз.

Известное правило зэков: дают — бери, бьют — беги. Скрытность — характерная черта. Зэк должен скрывать свои намерения и поступки от работодателей, от надзирателей, от бригадира и от «стукачей». У русских: «Нашёл — молчи, потерял — молчи». Зэк не доверяет всем вокруг. Поступок, по виду бескорыстный, вызывает в нём особенно сильное подозрение.

У них в грамматике будущее время употребляется редко: даже к завтрашнему дню оно применяется с оттенком условности. Воистину: день мой — век мой!

Зэки — не только атеистический народ, но для них вообще нет ничего святого, и всё возвышенное они всегда спешат высмеять и унизить. Но, как уверяют сыны ГУЛАГа, живя по их заповедям, на Архипелаге не пропадёшь.

Заповеди: не стучи; не лижи мисок после других; не шакаль. Интересна заповедь: не суй носа в чужой котелок. Дай мне жить, как я хочу, и сам живи, как хочешь, — вот что значит этот завет. Хоть ты рядом и околей — мне всё равно. Жестокий закон, и всё же человечнее закона «блатных» — островных каннибалов: «подохни ты сегодня, а я завтра».

Сводная заповедь: не верь, не бойся, не проси! Как можно управлять (на воле) народом, если бы он весь проникся такой заповедью?.. Страшно подумать.

Поведение

Мы сразу замечаем в сыне ГУЛАГа душевную уравновешенность, психологическую устойчивость. У зэков есть даже миф: будто существуют «ворота Архипелага», на лицевой стороне которых для входящих написано: «Не падай духом!», а на обратной стороне для выходящих: «Не слишком радуйся!» Как бы мрачно ни складывались против него обстоятельства, он говорит: глубже шахты не опустят. Успокаивают друг друга: бывает хуже!

Зэк всегда настроен на худшее, он постоянно ждёт ударов судьбы и укусов нечисти. Всякое временное полегчание он воспринимает как недосмотр, как ошибку. В этом постоянном ожидании беды вызревает суровая душа зэка, бестрепетная к своей судьбе и безжалостная к судьбам чужим.

Тарас Шевченко писал после ссылки: «У меня теперь почти нет ни грусти, ни радости. Зато есть моральное спокойствие до рыбьего хладнокровия. Ужели постоянные несчастья могут так переработать человека?»

У зэка притуплены все чувства, огрублены нервы. Став равнодушным к собственному горю и даже к наказаниям, и почти уже даже — к своей жизни, — он не испытывает душевного сочувствия и к горю окружающих.

Самое распространённое среди них мировоззрение — фатализм. Он объясняется их подневольным положением, незнанием того, что случится с ними в ближайшее время, и неспособностью повлиять на события. Фатализм необходим зэку, потому что он утверждает его в его душевной устойчивости. Сын ГУЛАГа считает, что самый спокойный путь — полагаться на судьбу.

Сильны у зэков суеверия. Если будешь слишком заботиться о своём устройстве или даже уюте — обязательно погоришь на этап.

Зэки воспринимают своё равнодушие в неприхотливых убогих условиях — как победу жизнелюбия. Чехов писал в рассказе «В ссылке»:

«Я… довёл себя до такой точки, что могу голый на земле спать и траву жрать. И дай Бог всякому такой жизни. Ничего мне не надо, и никого не боюсь, и так себя понимаю, что богаче и вольнее меня человека нет».

Недостатки

Вокруг себя зэк ни во что не верит, но он с дикарскою наивностью верит в любой дальний слух, в туземные чудеса. Давний пример туземного легковерия — надежды, связанные с приездом Горького на Соловки.

Почти постоянная и всеобщая религия на Архипелаге: вера в Амнистию. Это — нечто сходное со Вторым Пришествием у христиан. Вера эта, никогда не подтверждённая реальным чудом, однако живуча и упорна.

Национальная слабость зэков — тайная жажда справедливости. Каждый час их здешней жизни есть сплошная несправедливость, и сами они совершают одни несправедливости. Но каждая несправедливость от старших в племени и от племенных опекунов продолжает их ранить, как и в первый день. А несправедливость снизу вверх вызывает их бурный одобрительный смех.

В фольклоре своём они создают легенды о неоправданном великодушии. Десятилетия держался на Архипелаге миф о великодушии относительно Ф.Каплан — будто бы её не расстреляли, а пожизненно сидит она в разных тюрьмах. Комендант Кремля Мальков эти слухи опроверг и рассказал, как он расстрелял Каплан. Да и Демьян Бедный присутствовал при этом расстреле. Да и отсутствие её на процессе эсеров в 1922 могло бы убедить зэков! Зачем понадобился туземцам этот вздорный миф? Только как крайний случай непомерного великодушия, в которое им хочется верить.

Прошлое

Другая туземная черта: любовь рассказывать о прошлом. Слова из них не выдавишь о сегодняшних мелких бытовых секретах, но о прошлом расскажут без утайки всё: и как жил до Архипелага, и с кем жил, и как сюда попал.

Достоевский отмечает, что каждый вынашивал и отмучивал в себе историю своего попадания в «Мёртвый дом» — и говорить об этом было у них не принято. Нам это понятно: потому что в «Мёртвый дом» попадали за преступление, и вспоминать о нём каторжникам было тяжело.

На Архипелаг же зэк попадает необъяснимым ходом рока или злым стечением обстоятельств, — но в девяти случаях из десяти он не чувствует за собой никакого «преступления», — и поэтому нет на Архипелаге рассказов более интересных и вызывающих более живое сочувствие, чем — «как попал».

Насколько неустойчиво настоящее и будущее зэка — настолько незыблемо его прошлое. Прошлого уже никто не отнимет у зэка, да и каждый был в прошлой жизни нечто большее, чем сейчас, ибо нельзя быть ниже зэка. Воспоминания обязательно приукрашиваются, в них вставляются выдуманные эпизоды — и рассказчик, да и слушатели чувствуют живительное возвращение веры в себя.

Есть и другая форма укрепления этой веры в себя — многочисленные фольклорные рассказы о ловкости и удачливости народа зэков.

В посылках извне иногда приходит водка, но на Архипелаге — сухой закон, и её по акту должны тут же выливать на землю (никогда не выливали).

Юмор

Зэки ценят и любят юмор — и это свидетельствует о здоровой основе психики туземцев, которые не погибли в первый год. Они исходят из того, что слезами не оправдаться, а смехом не задолжать. Юмор — их постоянный союзник, без которого жизнь на Архипелаге была бы совершенно невозможна. Спросишь зэка, сколько он уже пробыл на Архипелаге, — он не скажет вам «пять лет», а:

— Да пять январей просидел.
— Трудно? — спросишь. Ответит, зубоскаля:
— Трудно только первые десять лет.
Посочувствуешь, что жить ему приходится в таком тяжёлом климате, ответит:
— Климат плохой, но общество хорошее.
Или вот говорят о ком–то, уехавшем с Архипелага:
— Дали три, отсидел пять, выпустили досрочно.
А когда стали приезжать на Архипелаг с путёвками на четверть столетия:
— Теперь двадцать пять лет жизни обеспечено!
Вообще же об Архипелаге они судят так:
— Кто не был — тот побудет, кто был — тот не забудет.
Когда слышат туземцы просьбу чего–нибудь добавить (кипятку в кружку), — хором кричат:
— Прокурор добавит!

Вот ещё образцы их милых беззлобных шуток:
— Спит–спит, а отдохнуть некогда.
— Воды не пьёшь — от чего сила будет?
О ненавистной работе к концу рабочего дня обязательно шутят:
— Эх, только работа пошла, да день мал!
Утром вместо того, чтобы приняться за работу, ходят и говорят:
— Скорей бы вечер, да завтра (!) на работу!

Язык

В вопросе о языке зэков, мы находимся в большом затруднении. Одна трудность — соединение языка с руганью. Разделить этого не смог бы никто, потому что нельзя делить живое!

Другая трудность — необходимость разграничить язык народа зэков от языка племени каннибалов («блатных» или «урок»), рассеянного среди них. Язык племени каннибалов — отдельная ветвь филологического древа.

Язык зэков просачивается в нашу страну, и прежде всего в язык молодёжи. Тем трудней разделить теперь язык русский и язык зэческий!

Четвёртая трудность: первичное, доисторическое влияние русского языка на язык зэков и даже на язык каннибалов (сейчас такого влияния не наблюдается). Мы находим у Даля такие аналоги островных выражений:

жить законом — в смысле жить с женой (на Архипелаге: жить с ней в законе);
выначитъ — выудить из кармана (на островах — заначить; спрятать);
подходить — беднеть, истощаться (сравни — доходить);

Или пословица у Даля: «щи — добрые люди» — островные выражения: мороз – человек, костёр – человек и т.д. И «мышей не ловит» — тоже находим у Даля. А «сука» означало «шпиона» уже при П.Ф.Якубовиче.

Ещё превосходное выражение туземцев упираться рогами, сбить рога, сшибить рога — восстанавливают древний русский и славянский смысл слова «рога» (кичливость, высокомерие, надменность) вопреки переводному с французского «наставить рога» (как измена жены), которое не привилось.

Автор полагает, что исследование удалось, гипотеза вполне доказана; открыта в середине XX века новая нация во много миллионов человек.

А.И. Солженицын