Архипелаг ГУЛАГ, №19. Уголовники и малолетки.

Глава 16. Социально–близкие.

Вся мировая литература воспевала блатных, но никогда не воспевали их так широко и дружно, как в советской литературе. На то были высокие Теоретические Основания, не одни только Горький с Макаренкой.

Алдан–Семёнов сам в лагере сидел, но изобретает чушь: что вор под влиянием коммуниста, которого будто бы бандиты уважали за то, что он знал Ленина и громил Колчака (совершенно легендарная мотивировка), собирает бригаду из доходяг и не живёт за их счёт, а — заботится об их прокормлении!

В 1946 году на Калужской заставе блатной стал петь песни. Песни его переходили через вахту и колючую проволоку, их слышали на тротуаре Большой Калужской, на троллейбусной остановке и в ближней части Нескучного сада. В песнях этих воспевалась «лёгкая жизнь», убийства, кражи и налёты. И не только никто не помешал ему — но даже не окрикнули. Пропаганда блатных взглядов не противоречила и не угрожала нашему строю.

В старой России к рецидивистам–уголовникам была одна формула: «Согните им голову под железное ярмо закона!» (Урусов). Так к 1917 году воры не хозяйничали ни в стране, ни в русских тюрьмах.

Но оковы пали. После Февральской революции уголовники хлынули на свободу и перемешались со свободными гражданами. За Гражданскую войну воровские страсти распустились, и не хотели головы гнуться под ярмо, да им объявили, что и не надо. Находили полезным и забавным, что они — враги частной собственности, а значит, сила революционная, надо только ввести её в русло пролетариата.

Прошло больше сорока лет: кто ж кого перевоспитал: чекисты ли — урок? или урки — чекистов? Урка, принявший чекистскую веру, — это уже сука, урки его режут. Чекист же, усвоивший психологию урки, — это напористый следователь или волевой лагерный начальник, они в чести, они продвигаются по службе.

А психология урки очень проста, очень доступна к усвоению:
1) Хочу жить и наслаждаться, на остальных на…!
2) Прав тот, кто сильней.
3) Пока бьют не тебя, не заступайся за других. Жди своей очереди.

Сколько нам в уши насюсюкал Шейнин о «своеобразном кодексе» блатных, об их «честном» слове. А встретишься с этим мурлом в камере или в воронке…

Урки — не Робины Гуды! Когда нужно воровать у доходяг — они воруют у доходяг. Когда нужно с замерзающего снять последние портянки — они не брезгуют и ими. Их великий лозунг — «умри ты сегодня, а я завтра!»

Они не воруют у государства. Сталин давно понял, что урок не перевоспитать, и натравил их на граждан собственной страны. До 1947 за государственную кражу ящика со склада, трёх картофелин из колхоза давали 10 лет! А с 1947–го и 20! За вольную кражу? Если обчистили всю квартиру? До года, иногда — 6 месяцев… От поблажки воры и плодятся. Своими законами сталинская власть ясно сказала уркам: воруй не у меня! воруй у частных лиц!

В борьбе против человека социалистическое государство сперва отняло у него одного друга — лошадь, взамен обещая трактор. (Как будто лошадь — это только тяга плуга, а не живой друг в беде и в радости.) Вскоре стали преследовать второго друга — собаку. Их брали на учёт, свозили на живодёрню, а чаще застреливали каждую встречную. Ведь собака не слушает радио, не читает газет, это неконтролируемый и сильный гражданин, который защищает хозяина, независимо от того, что постановил о нём местный совет и с каким ордером к нему придут ночью. В Болгарии в 1960 всерьёз предложили гражданам вместо собак выкармливать… свиней! Свинья не имеет принципов, она растит своё мясо для каждого, у кого есть нож.

Впрочем, гонение против собак не распространялось на государственно–полезных оперативных и охранных овчарок.

Законы

Милиция не ищет преступников и дел не заводит, чтобы не портить себе отчётность: зачем его ловить, если ему дадут шесть месяцев, а по зачётам сбросят три? Да и будут ли судить? Ведь прокуроры «снижают преступность» –заминают дела.

Сокращают сроки именно уголовникам. Поберегись, свидетель на суде! — они скоро все вернутся, и нож в бок тому, кто свидетельствовал! Оттого, если видишь, что залезают в окно, вырезают карман, вспарывают чемодан твоего соседа, — зажмурься! иди мимо! Так воспитали нас и воры, и — законы!

«Ворошиловская» амнистия 1953 года затопила страну убийцами, бандитами и ворами, которых с трудом переловили после войны. Вора миловать — доброго погубить.

Нелепейшая статья 139–я Уголовного кодекса 1926 года «о пределе необходимой обороны»: ты имеешь право обнажать нож не раньше, чем преступник занесёт над тобой свой нож, и пырнуть его не раньше, чем он тебя пырнёт. В противном случае будут судить тебя! Красноармейца Александра Захарова у клуба стал бить хулиган. Захаров вынул нож и убил хулигана. Получил за это — 10 лет как за чистое убийство. Прокурор ответил ему: «Надо было убежать!» Так кто выращивает хулиганов?!

Государство запрещает гражданам иметь огнестрельное либо холодное оружие — но и не защищает их! Государство отдаёт своих граждан во власть бандитов — и смеет призывать к «общественному сопротивлению» этим бандитам! Сперва развели бандитов, потом начали собирать против них народные дружины, которые иногда сами превращаются в бандитов.

Ещё помогает ворам и бандитам процветать — боязнь гласности. Наши газеты заполнены никому не интересными производственными победами, но судебных процессов и преступлений в них почти не найдёшь. (Ведь по Передовой Теории преступность порождает наличие классов, классов же у нас нет, значит, и преступлений нет, и потому нельзя писать о них!) Совершается убийство — пресса молчит, портретов нет, убийца отъезжает за сто километров в другую область и спокойно живёт. Министру не придётся оправдываться, почему преступник не найден: ведь о деле никто не знает, кроме жителей того городка. Найдут — хорошо, не найдут — тоже ладно. Убийца — не нарушитель государственной границы, не такой уж он опасный (для государства), чтоб объявлять всесоюзный розыск.

«Закрыть дело» хочет и милиция и суд, но это ещё больше на руку убийцам и бандитам: в нераскрытом преступлении обвиняют первого попавшегося, охотно довешивают несколько преступлений тому за кем уже есть одно.

Блатные

Блатные — союзники по построению коммунизма. Это изложено в учебниках по исправительно–трудовой политике, в диссертациях и научных статьях по лагереведению, и в инструкциях, на которых воспитывались лагерные чины. Это всё вытекает из Единственно–Верного учения, объясняющего всю жизнь человечества — одной классовой борьбой.

Профессиональные преступники – не капиталистические элементы, не враги диктатуры пролетариата, а лишь (!) политически неустойчивы. Инструкции и повторяли: оказывать доверие уголовникам–рецидивистам! У Иды Авербах: «Это он подучил тебя украсть! ты сам бы не украл!»

Завязавший вор Г. Минаев: «Я даже гордился, что хоть и вор, но не изменник и предатель. При каждом удобном случае нам давали понять, что мы для Родины ещё не потерянные, хоть и блудные, но сыновья. А вот «фашистам» нет места на земле».

Матёрым блатнякам передавалась безотчётная власть на островах Архипелага — над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, которой они не имели никогда в истории, — отдавали им людей как рабов. Верховые уркачи владели лагучастками, они жили в отдельных «кабинках» со своими временными жёнами. Или интеллигентные женщины из Пятьдесят Восьмой и молоденькие студентки разнообразили их меню. Чавдаров видел в Норильлаге, как шпаниха предлагала своему блатному муженьку: «Колхозничкой 16-летней хочешь угощу?» То была крестьянская девочка, попавшая на Север на 10 лет за килограмм зерна. Девочка упиралась, но шпаниха сломила её быстро: «Зарежу! Я что, хуже тебя? Я ж под него ложусь!»

Так начальству было спокойнее и лучше для угнетения: блатные угнетали более нагло, зверски и не боясь никакой ответственности.

Но и там, где воры не правили, им делали поблажки. На производстве они лежали, курили и грелись на солнышке, а зимою у костра. Их костров конвой не трогал, костры Пятьдесят Восьмой разбрасывал и затаптывал. Кубики леса, земли и угля потом приписывались им от Пятьдесят же Восьмой.

Привычку жить за счёт чужого кубажа вор сохраняет и после освобождения. В 1951 на Оймяконе освободился вор Крохалёв и поступил забойщиком на ту же шахту. Он и молотка в руки не брал, горный же мастер начислял ему рекордную выработку за счёт заключённых. Бригадир заключённый Милючихин попробовал в 1953 этот порядок сломать. Вольные воры его порезали, его же обвинили в грабеже, судили и обновили ему 20 лет.

Блатнячка Береговая попала в славные летописи Волгоканала. Она была бичом в каждом домзаке, хулиганила в каждом отделении милиции. Если по капризу и работала, то всё сделанное уничтожала. С ожерельем судимостей её прислали в июле 1933 в Дмитлаг. Нарядчицей была её старая подружка, которая ставила ей ложные выходы (кубики на неё вычитывались с работяг). Заглядевшись на завидную жизнь нарядчицы, Береговая тоже захотела ссучиться. Она «разоблачила» махинации Поляковой с выходами, выработкой и пайками — чувство благодарности её не тяготило. Она стала бригадиром отстающей мужской бригады, потом — воспитательницей женского барака (матерщинница и воровка!), затем и — начальником строительного отряда (распоряжалась уже и инженерами). И на всех красных досках Дмитлага красовалась эта зубастая сука. Её–то и прославляет Ида Леонидовна.

Мне возразят, что только суки идут занимать должности, а «честные воры» хранят воровской закон. Не замечал, чтобы одно отребье было благороднее другого. Воры выламывали золотые зубы кочергой. Воры топили в уборной за отказ отдать им посылку. Воры грабили осуждённых на смерть. Воры шутя убивают однокамерников, чтобы затеять новое следствие и суд, пересидеть зиму в тепле или уйти из тяжёлого лагеря. Что ж говорить о такой мелочи, как раздеть кого–то на морозе? Что говорить об отнятых пайках?

Теоретики ГУЛАГа возмущались: лагерные «кулаки» даже не считают воров людьми. А как же принять их за людей, если они сердце твоё вынимают и сосут, как вурдалаки?

Они оскверняют всё, что для нас — естественный круг человечности. А где добрые стороны их души? — Не знаю. Вероятно, убиты воровским законом, по которому все остальные — не люди. Очевидно, пропитавшись воровским законом, блатной необратимо переходит некий нравственный порог.

Сознание

Они последовательные материалисты и пираты. Это племя, пришедшее на землю — жить! А так как живут в тюрьме они почти столько же, сколько и на воле, то они и в тюрьме хотят срывать цветы жизни, и какое им дело — как страдают другие тут рядом. Им нужно есть — и они отнимают всё, что видят съедобное и вкусное. Им нужно пить — и они за водку продают конвою вещи, отобранные у соседей. Им нужно мягко спать — и они почётно возят с собой подушку, одеяло или перину. Они любят наркотики, доступней всех — анаша.

Всё, что блатные встречают в жизни, они берут. Даже когда у них всего вдоволь, они тянутся взять чужое. Карточная игра приносит им самые сильные ощущения. Проигравшись, объявляют в бараке шмон, ещё находят что–нибудь у фраеров, и игра продолжается. Блатные не любят трудиться, но почему они должны любить труд, если кормятся и одеваются без него?

Тщетно пытались заставить их воевать за Родину. Мобилизованные урки воровали, арестовывались и возвращались в тыловую тюрьму. Урки не подавали заявлений на фронт, но когда армия переваливала в Европу и запахло трофеями, — они поехали грабить вослед за армией.

Тюрьма создана против свободы блатаря — и он не может работать на неё! Впрочем, он не получает за отказ 58–ю, а врагу народа сразу бы припаяли контрреволюционный саботаж. По безнаказанности блатные и смелы.

Многие тысячи политэмигрантов жило на содержании МОПРа в СССР, в ожидании, что понадобятся для захвата своих стран. Но с 1937 Сталин начал мести их подчистую.

В иных местах достаётся и некоторым блатным. Томаса Сговио в столовой избил блатарь. Блатарь вытащил нож — ещё слово сказать и заколет. Через несколько месяцев ему велели идти на общие работы. Он отказался. Его посадили в изолятор. Поволокли к вахте перед всеми, требовали стать в строй бригады. Блатарь плюнул в лицо начальнику ОЛПа и кричал: «Суки! Лягавые! Фашисты!» Охранники раздели его на морозе, оставили в кальсонах, привязали к саням — и так протащили через ворота. А он всё барахтался, поносил начальника и охрану. Поволокли дальше — замёрз. Но вот Сговио: «Что он меня чуть не зарезал — это ничто. Он для меня герой, и я люблю его — за то, что он ругал начальство».

Блатные твёрдо установили, что политика — щебет, не относящийся к подлинной жизни. Книг блатные не читают, но они любят литературу устную, и тот рассказчик, который им тискает романы, всегда будет сыт от их добычи и в почёте, как сказочники и певцы у примитивных народов.

В нашей литературе 40 лет ничего о лагерях не было, кроме пьесы Погодина (и фильма потом). Он ничего в блатных не разглядел, ничего не понял, обо всём солгал. Они отнимают по праву сильного, а не тайно воруют из кармана. У него урки воруют даже друг у друга (вздор: воруют только у фраеров).

Блатные гораздо умней, чем их изображает Погодин (и Шейнин), и на дешёвую «перековку» их не купишь, потому что мировоззрение их ближе к жизни, чем у тюремщиков, и не содержит идеализма — а заклинания, чтоб голодные люди трудились и умирали в труде, есть чистый идеализм. Если у них слеза на глазах и голос дрожит, — то это рассчитанная актёрская игра, чтобы получить льготу или скидку срока, — а внутри урка смеётся!

Суровые законы блатного мира не зависят от «фраерского» законодательства и даже от съездов Партии. Их паханы не избираются, но сразу признаны за главных. Эти паханы всегда ясно понимают блатняцкое мировоззрение, уже многих убили и ограбили.

Фраерский значит — общечеловеческий, как у нормальных людей. Наш мир блатные ненавидят больше всего.

Не «перевоспитание» стало ломать хребет блатному миру («перевоспитание» только помогало им грабить), а когда в 50–х годах Сталин махнул рукой на классовую теорию и социальную близость, и велел совать блатных в изоляторы, в одиночные камеры и даже новые тюрьмы. В них воры быстро никли, хирели и доходили, потому что паразит не может жить в одиночестве.

Глава 17. Малолетки.

В колонии несовершеннолетних преступников (такая была уже в 1920), в труддома для несовершеннолетних (существовали с 1921 по 1930, имели решётки и надзор, так что их можно было бы назвать тюрьмами), и в «трудкоммуны ОГПУ» с 1924 года — беспризорников брали с улиц.

В 1927 заключённых в возрасте от 16 до 24 лет было 48% от всех заключённых. Мальчики и девочки, которых революция застала в возрасте от 6 до 14 лет, через десять лет оказались в тюрьме, да ещё составив половину её населения!

Среди таких своих деяний, как разгром Ленинграда и разгром собственной партии, Великий Злодей не упустил вспомнить о детях в 1935 году — детей с двенадцатилетнего возраста судить на всю катушку Кодекса! То есть «с применением всех мер наказания», то есть и расстрела.

Началась Отечественная война. И 7 июля 1941 года — когда немецкие танки рвались к Ленинграду, Смоленску и Киеву, — состоялся ещё один Указ Президиума Верховного Совета, показывающий, какие важные вопросы решала власть в те пылающие дни.

Прокурор СССР (Вышинский?) пожаловался: неправильно применяется Указ 1935–го года: детишек судят только тогда, когда они совершили преступление умышленно. Это недопустимая мягкотелость! И вот в огне войны разъясняет Президиум: судить детей также и в случаях, когда они совершат преступления по неосторожности.

С 12 лет, за неосторожность — вплоть до расстрела! В марте 1972 Англия была потрясена, что в Турции английского 14–летнего подростка за торговлю крупными партиями наркотиков приговорили к 6 годам. Где же были ваши лидеры и юристы, когда читали сталинские законы о малолетках?

Не дрогнул никто из прокуроров, и не дрогнул никто из судей! — спокойно приговаривали детишек к трём, пяти, восьми и десяти годам общих лагерей!

За стрижку колосьев этим крохам не давали меньше 8 лет! За карман картошки — тоже 8! За десяток огурцов с огорода Саша Блохин получил 5 лет.

А голодная 14–летняя девочка Лида собирала вдоль дороги зерно, просыпавшееся с грузовика (обречённое пропасть). Её осудили только на 3 года по смягчающему обстоятельству, что она расхищала социалистическую собственность не с поля и не из амбара. А может, ещё смягчило судей, что в 1948 году Верхсуд разъяснил: за детские озорные хищения (мелкая кража яблок в саду) — не судить. Значит, с 1935 по 1948 за яблоки судили.

Многих судили за побег из школ ФЗО, за это давали только 6 месяцев. Но на корабельном этапе на Сахалин из Владивостока (1949) суки использовали этих ребятишек под угрозой ножа. Так что и шести месяцев бывает довольно.

И вот когда двенадцатилетние переступали пороги взрослых камер, уравнённые со взрослыми в дичайших сроках, в месте на нарах, вот тогда термин «несовершеннолетние» обесценился — и сам ГУЛАГ родил звонкое нахальное слово: малолетка! Так рано началось их совершеннолетие.

В лагере

На 12-14-летние головки обрушился уклад, которого не выдерживали устоявшиеся мужественные люди. Но как в раннем возрасте без труда усваиваются новые языки и обычаи — так малолетки с ходу переняли и блатной язык, и блатную философию Архипелага.

Они легко взяли для себя из этой жизни самую бесчеловечную суть. Они так быстро врастали в лагерную жизнь — за дни! — будто и не удивились ей, будто эта жизнь была естественным продолжением вчерашней вольной жизни.

Малолетки — дети трудящихся. Они и на воле хорошо понимали, что жизнь строится на несправедливости. На Архипелаге же малолетки увидели мир животных: только сила есть правота! только хищник имеет право жить! И в несколько дней дети становятся тут зверьми без этических представлений!

Содержали малолеток на Архипелаге детскими колониями (до 15 лет) и на смешанных лагпунктах, чаще с инвалидами и женщинами.

Юра Ермолов рассказывает, что ещё в 12 лет (в 1942 году) видел вокруг себя много мошенничества, воровства, спекуляции, и так рассудил жизнь: не крадёт и не обманывает только тот, кто боится. А я — не хочу бояться! И значит, буду красть и обманывать и жить хорошо. На время его увлекло школьное воспитание. Однако, он раскусил Любимого Отца в 14 лет и написал листовку: «Долой Сталина! Да здравствует Ленин!» Тут его схватили, били, дали 58–10 и посадили. И Юра Ермолов быстро усвоил воровской закон. Уже в 14 лет он «отринул своё отрицание»: вернулся к пониманию воровства как высшего и лучшего в бытии.

В детской колонии он увидел: «Ещё больше несправедливостей, чем на воле. Начальство и надзиратели прикрываются воспитательной системой. Часть пайка малолеток уходит в утробы воспитателей. Малолеток бьют сапогами, держат в страхе, чтобы молчали и слушались». В паёк младших малолеток добавляют молоко, сливочное масло и настоящее мясо. Как же воспитателям не воровать у них? И как заставить малолеток молчать, если не сапогами?

Малолетки не борются друг против друга. Друг во друге не видят они врагов! Ведь воры — дружны, ведь у воров — дисциплина и паханы. А малолетки — это воровские пионеры, они усваивают заветы старших.

Их усиленно воспитывают! Воспитатели читают им лекции о Великой Отечественной войне, о фашистских зверствах, о сталинской заботе о детях. Но всякое повторение 5-6 раз — уже вызывает недоверие, а свыше того — отвращение. Малолеткам отвратительно то, что когда–то втолковывали им учителя, а сейчас ворующие с кухни воспитатели. Они усваивают только вражду к Пятьдесят Восьмой, превосходство над «врагами народа».

Поведение

Малолетки отлично знают свою силу. Первая их сила — сплочённость, вторая — безнаказанность. Они ломают нары и бьют стёкла — всё, что бы назвали у взрослых восстанием или саботажем. А малолеткам ничто не грозит!

Вот ведут под конвоем малолеток по городу, кажется — стыдно так серьёзно охранять малышей. А не тут–то было! Они сговорились — и бегут в разные стороны! На том и кончились их тюремные сроки! Не нравится быть смешным? — не арестовывай детей!

К медсестре прибегают взволнованные испуганные ребятишки, зовут её к тяжело заболевшему товарищу. Забыв о предосторожности, она отправляется в их большую камеру. Одни баррикадируют дверь, другие десятком рук срывают с сестры одежду, валят её и насилуют, целуют, кусают. Стрелять в них не положено, и никто её не отобьёт, пока сами не отпустят, поруганную.

Среди бела дня на виду у всех сидят четверо малолеток и разговаривают с малолеткой же Любой. Она в чём–то им возражает. Тогда мальчики вскакивают и вздёргивают её за ноги. Юбка спадает ей на голову, мальчики держат её и свободными руками ласкают. Потом опускают негрубо. Она ударяет их? убегает? Нет, садится по–прежнему и продолжает спорить.

Это уже малолетки лет по шестнадцати, это — зона взрослая, смешанная. Это в ней барак на 500 женщин, куда малолетки с важностью ходят как мужчины.

В детских колониях малолетки трудятся четыре часа. Во взрослом лагере они получают 10–часовой рабочий день, только уменьшенные трудовые нормы. Их переводят сюда лет шестнадцати, но недоедание и неправильное развитие придаёт им вид маленьких щуплых детей, отстаёт их рост, ум и интересы.

Уже нет детского пайка, на который зарился надзор. Появились старики, на которых можно испробовать свою силу. Появились женщины, на которых можно проверить свою взрослость. Появились и настоящие воры, которые руководят мировоззрением малолеток и тренируют их в воровстве. Учиться у них — заманчиво, не учиться — невозможно.

Слово «вор» произносится в блатном мире, как в дворянской среде «рыцарь». Стать достойным вором — мечта малолетки.

Слава начал воровать ещё перед войной, лет девяти, воровал и «когда наши пришли», и после войны, и в дальнейшем собирается жить воровством. «А что ты делал при немцах?» — спросил я. «При немцах я работал. Разве при немцах можно было воровать? Они за это на месте расстреливали».

Во взрослых лагерях малолетки сохраняют дружность нападения и отпора. Это делает их сильными и освобождает от ограничений. В их сознании нет контрольного флажка между дозволенным и недозволенным, и никакого представления о добре и зле. Для них то хорошо, чего они хотят, и то плохо, что им мешает. Держаться нагло и нахально — выгоднее всего. Притворство и хитрость отлично служат им там, где не берёт сила. Они кого хочешь доймут местью, и они непобедимы! Их налетает так много сразу, что не успеешь их заметить и запомнить. Не хватает рук и ног отбиться от них.

Новосиблаг. Живут в громадных (на 500 человек) полутёмных землянках, вкопанных в землю на полтора метра. Начальство не вмешивается в жизнь зоны (уже ни лозунгов, ни лекций). Засилие блатарей и малолеток.

Зимой баланду и пайку надо донести по морозу от кухни до землянки — метров 150. Для стариков–инвалидов это — опасно и тяжело. Пайка всунута за пазуху, мёрзнущие руки вцепились в котелок. Но внезапно налетают двое–трое малолеток. Они сбивают старика с ног, обшаривают его и уносятся. Чем слабей жертва — тем беспощаднее малолетки. У совсем слабого старика отнимают пайку открыто из пальцев. Старик умоляет отдать. «Я с голоду умру!» — «А тебе всё равно скоро подыхать, какая разница!» Шайка валит жертву на землю, обшаривают карманы, берут махорку, деньги и исчезают.

Чего только не сплавляют малолетки через надзирателя за зону. Лагерное начальство даёт им чуть получше обувку или одёжку — в несколько дней это загоняется за махорку вольным, а малолетки снова ходят в продранном.

Довольно вольняшке зайти в зону с собакой и отвернуться — шкуру собаки к вечеру он может купить за зоной: собака вмиг зарезана, ободрана и испечена.

Пронять малолеток словами нельзя, человеческая речь вырабатывалась не для них, их уши не впускают ничего не нужного им. В чём не находят малолетки забавы! — схватить у инвалида гимнастёрку и играть в перекидашки — заставить его бегать. Он обиделся, ушёл? — так он её и не увидит! продали за зону и прокурили. Теперь к нему же и подойдут невинно: «Папаша, дай закурить! Да ладно, не сердись. Чего ж ты ушёл, не ловил?»

Они никого за людей не считают, кроме себя и старших воров! Выкрикивают любую брань о половых извращениях, не стесняясь женщин. За короткое лагерное время они достигли высочайшей свободы от общества.

Пожилые измученные люди злобно кричат им: «Чтоб вас чума взяла, змеёныши!» «Падлюки! Бешеные собаки!» «Чтоб вы подохли!» «Своими бы руками задушил!» «Хуже фашистов зверьё!» «Вот напустили нам на погибель!» Если бы слова убивали — они бы убили. Даже долго думая, лагерные распорядители не изобрели бы бича тяжелей малолеток.

Старик Ц. ненавидел их. Он говорил: «Всё равно они погибшие, для людей чума растёт. Надо их уничтожать!» И разработал способ: валить малолетку на землю и давить ему коленями грудь, пока не услышится треск рёбер — но не до конца. Такой малолетка уже не жилец, но врач не поймёт, в чём дело. Ц. отправил так несколько малолеток на тот свет, пока самого его не убили.

Ненависть порождает ненависть. Нельзя было изобрести лучшего способа оскотинения ребёнка! Нельзя было быстрей вогнать все лагерные пороки в неокрепшую узкую грудь!

Даже когда ничего не стоило смягчить душу ребёнка, лагерные хозяева этого не допускали. Мальчик просился к своему отцу, сидевшему на соседнем лагпунте. Не разрешили, ведь инструкция требует разъединять!

В 15 лет Володе Снегирёву было садиться непривычно. А потом за шесть сроков он перебрал почти столетие (было дважды по 25), сотни дней провёл в БУРах и карцерах (усвоил туберкулёз), 7 лет — под всесоюзным розыском. Сейчас — без лёгкого и пяти рёбер, инвалид второй группы. Витя Коптяев с 12 лет сидит непрерывно. Осуждён четырнадцать раз, из них 9 раз — за побеги. «На свободе законно я ещё не был». Юра Ермолов после освобождения устроился работать, но его уволили: важнее было принять демобилизованного солдата. Пришлось «идти на гастроли». И на новый срок.

Сталинские бессмертные законы о малолетках просуществовали 20 лет, до Указа от 24.4.1954, чуть послабившего их. Двадцать жатв они собрали. Двадцать возрастов они свихнули в преступление и разврат.

Политические

Гелий Павлов получил 58-ю в 12 лет. По 58–й возрастного минимума не существовало! Даже в юридических лекциях — Таллин, 1945 год, — говорили так. Доктор Усма знал 6–летнего, сидевшего в колонии по 58–й статье!

Иногда ребёнка сажали с опозданием, но всё равно настигали отмеченного. Вера Инчик вместе с двумя девочками, всем по 14 лет, — узнала (Ейск, 1932), как при раскулачивании покидают малых детей — умирать. Решили девочки («как раньше революционеры») протестовать. На листках из тетрадей они написали и расклеили по базару, ожидая всеобщего возмущения. Дочь врача посадили тотчас, а дочь уборщицы лишь пометили. Подошёл 1937 год — и арестовали её «за шпионаж в пользу Польши».

Где ещё помянуть детей, кто осиротел от ареста своих родителей?

Ещё счастливы были дети женщин из религиозной общины под Хостой. Когда в 1929 матерей отправили на Соловки, то детей оставили при домах и хозяйствах. Дети обихаживали сады, огороды, доили коз, прилежно учились в школе, а родителям на Соловки посылали отметки и заверения, что готовы пострадать за Бога, как и матери их. Партия скоро дала им эту возможность.

По инструкции полагалось «разъединять» сосланных детей и родителей — сколько этих малолеток было ещё в 20–е годы (48 процентов)?

Галя Бенедиктова хорошо помнит свой шестой день рождения (1933), его весело отпраздновали. На другое утро — ни отца, ни матери, в книгах роется чужой военный. Через месяц маму вернули: женщины и дети едут в Тобольск свободно, мужчины этапом. Там жили семьёй, но не дожили трёх лет сроку: арестовали снова мать, а отца расстреляли, мать через месяц умерла в тюрьме. Галю забрали в детдом в монастыре под Тобольском. Потом перевелась она в городской детдом. Директор внушал ей: «Вы дети врагов народа, а вас ещё кормят и одевают!» (До чего гуманная эта диктатура пролетариата!) В 11 лет она была уже на своём первом политическом допросе. С тех пор она имела червонец. К сорока годам одинокая живёт в Заполярьи и пишет: «Моя жизнь кончилась с арестом отца. Я его так люблю до сих пор, что боюсь даже думать об этом. Это был другой мир, и душа моя больна любовью к нему…»

Вспоминает и Светлана Седова: «Никогда мне не забыть тот день, когда наши вещи вынесли на улицу, а меня посадили на них. С шести лет я была «дочерью изменника родины» — страшней этого ничего быть не может».

Брали их в приёмники НКВД, в спецдома. Большинству меняли фамилии, особенно у кого громкая. (Юра Бухарин только в 1956 году узнал свою фамилию. А Чеботарёв?) Роза Ковач, уроженка Филадельфии, малышкой привезенная сюда отцом–коммунистом, после приёмника НКВД попала в американскую зону Германии — и что ж? Вернулась на советскую родину получить свои 25 лет.

Детей тоже отправляли на обетованный Архипелаг, иногда и одновременно с родителями. Вот восьмиклассница — Нина Перегуд. В ноябре 1941 пришли арестовывать её отца. Нашли её частушку:

В небе звёзды засияли,
Свет ложится на траву,
Мы Смоленск уж проиграли,
Проиграем и Москву.

И желала она: «Чтобы школу разбомбили, Нам учиться стало лень».

Разумеется, взрослые мужчины, спасающие родину в тамбовском тылу, пресекли такую смертельную опасность. Нину арестовали. Изъяли для следствия её дневники и контрреволюционную фотографию Варваринской уничтоженной церкви. Присудили ей 5 лет. В лагере её разлучили с отцом.

Зоя Лещева

Отца, мать, дедушку с бабушкой и старших братьев–подростков Зои Лещевой рассеяли по дальним лагерям за веру в Бога. Зое было всего десять лет. Взяли её в детский дом. Там она объявила, что никогда не снимет с шеи креста, который мать надела ей при расставании. Борьба шла долго, Зоя озлоблялась: вы можете меня задушить, с мёртвой снимете! Как не поддающуюся воспитанию, её отослали в детдом для дефективных! Здесь уже были подонки, малолетки хуже, чем описаны в этой главе. Борьба за крест продолжалась. Зоя устояла: она и здесь не научилась ни воровать, ни сквернословить. «У такой святой женщины, как моя мать, дочь не может быть уголовницей. Лучше буду политической, как вся семья».

И она стала политической! Чем больше воспитатели и радио славили Сталина, тем верней угадала она в нём виновника всех несчастий. И, не поддавшаяся уголовникам, она теперь увлекла за собою их! Во дворе стояла гипсовая статуя Сталина. На ней стали появляться издевательские и неприличные надписи. (Малолетки любят спорт! — важно правильно их направить.) Администрация подкрашивает статую, следит, сообщает в МГБ. А надписи всё появляются. В одно утро голову статуи нашли отбитой, перевёрнутой и в пустоте её — кал.

Террористический акт! Приехали гебисты. Начались допросы и угрозы: «Выдайте банду террористов, иначе всех расстреляем за террор!» Подумаешь, полторы сотни детей расстрелять. Если б Сам узнал — он бы сам распорядился.

Неизвестно, устояли бы малолетки или дрогнули, но Зоя Лещева объявила: «Это сделала всё я одна! А на что другое годится голова папаши?»

И её судили. И присудили к высшей мере. Но, из–за недопустимой гуманности закона о возвращённой смертной казни (1950), расстрелять 14–летнюю не полагалось. Потому дали ей десятку. До восемнадцати лет она была в обычных лагерях, с восемнадцати — в Особых. За прямоту и язык был у неё и второй лагерный срок и третий. Освободились уже и родители Зои, и братья, а Зоя всё сидела.

Да здравствует наша веротерпимость! Да здравствуют дети, хозяева коммунизма! Отзовись та страна, которая так любила бы своих детей, как мы!

А.И. Солженицын