Белгородская рапсодия. 6.
Глава 2. Способные ученицы.
В конце апреля Галя писала в школе контрольные сочинения по русскому и по немецкому. Федор не на шутку волновался за нее. Боязно было, если по правде, если уж начистоту, не за успехи своей воспитанницы, а за себя. Федор знал, что в их школе учителя справедливые и не будут давать поблажку даже дочери полковника-чекиста. А папа, если дочь принесет домой «хор» или, не дай господь, «уд», выместит досаду на репетиторе.
Дверь Федору открыла Вера Грудинина, лучшая подруга Галины Товстоногой. Тотчас зааплодировала, закричала «Ура!». Галя и Вера были дома одни. Тракторина ушла куда-то по делам.
— Я должна его вознаградить! — взвизгнула Галя, выбегая из комнаты. — Ты ведь тоже так считаешь, Верунчик?
— Делай, Июлька! — скомандовала Вера и отступила на два шага.
Галя повисла на шее оторопевшего и онемевшего Федора и впилась в его губы своими тоненькими, но горячими губенками. Федор почувствовал кончик языка Гали на своей десне. Эта девчонка, оказалось, наполнена приятными сюрпризами!
Через мгновение, показавшееся им обоим вечностью, Галя отпрянула, залилась краской, прошептала:
— Извини, Федор Иванович! Я не нахалка. Это Верка-дура мне нашептала.
Федя ничего не ответил, приходя в себя. И тут Галя улыбнулась и разорвала напряженное молчание задорным криком:
— «Отл» и ещё «отл»! И за грамматику тоже «отл». И за «немиш» устно тоже «отл»! И нас теперь, отличниц, до самых экзаменов освободили от занятий. Будем отдыхать и веселиться! Вот за это и спасибо тебе, Пифагор! Ой, не Пифагор, а Сократ. И сказала я это «спасибо» тебе чисто по-женски.
— Да что уж, — смутился Федор. — Я не против. Приятно, когда за труд вознаграждают, кто чем может, посильно, так сказать.
— Ему понравилось! — засмеялась Вера и запрыгала. — Понравилось! Понравилось! Значит, ты умеешь, Июлька! А врала-то, что никогда не пробовала целоваться по-настоящему! А я и не поверила. Уж к восьмому-то классу все девчонки это пробуют.
— Поздравляю! И у тебя, Вера, тоже только «отлы»? — улыбнулся Федор.
— Есть и «хоры», — опустила глаза Вера, продолжая улыбаться губами. — Просто мы с Тарзанчиком не только и не столько занимались орфографией, а больше — спортом. Идемте! Чайный стол уже накрыт. Сейчас и музычку включим, патефончик.
Вера метнулась в столовую, сконфузившись, потому что догадалась, что разболтала лишнее. Федор сполоснул руки в кухне и присоединился к девочкам.
А на столе-то чаем и не пахло. В центре возвышалась зеленоватая бутылка «Южной ночи», вокруг открытые баночки с черной и красной икрой, тонкие ломтики ветчины, белый батон и фигурно нарезанное сливочное масло.
— Мне от легких черная икра показана, — объяснила Галя. — Тату меня этой икрой замучил. Стукнет мне восемнадцать, я ему строго прикажу — только картошку подавать мне к завтраку.
Вера была полной противоположностью Галины. Невысокая, но крепко сшитая, коротконогая, но подвижная и бойкая, темноволосая, но с бледными круглыми щечками и немного раскосыми темными глазами, Вера казалась бы младшей, но сводной сестренкой Галины, и лишь до той поры, пока не раскрывали девушки рты. Вера говорила коротко, жестко, тоном, не терпящим возражений, а Галя предпочитала длинные фразы, певуче растягивала слова. Начиная фразу, задумывалась, чем бы завершить. Галя любила петь старинные романсы, Вера любила декламировать стихи Маяковского. Галя с детства мечтала стать учительницей и нянчить деток. Вера мечтала выучиться на летчицу и уж если работать, то со станками и машинами. «Дети, — любила повторять Вера, — это крикливое и хулиганистое отродье. Я такой же была всегда и теперь желаю разбить и никогда не смотреться в это зеркало».
— Степан Панасович может заругаться, — предостерег Федор, когда Вера попросила его откупорить бутылку.
— А мы не скажем ему! — успокоила Федора Вера. — Икра без вина в горло не полезет. А пустую бутылку ты, Сократ, с собой унесешь. Я придумала.
— Это Шурка-болтун вам мое школьное прозвище открыл? — проворчал Федор. Ему не очень нравился легкий и приятельский тон, который сегодня взяли девчата.
— Нет, это мы сами скумекали! — рассмеялась Вера. — Ну, наливай же, тормоз паровозный!
— Значит, Саша сегодня на соревнованиях? — уточнила Галина. — Вчетвером нам было бы веселее. Или я не права, Верунчик?
— У Тарзана каждую неделю какие-нибудь состязания или тренировки, — хмыкнула Вера.
— Да, Бойков готовится к городским соревнованиям по плаванию, — ответил Федор. — У него уже есть юношеский разряд. Если в июне на областных войдет в тройку лучших, присвоят и взрослый. За что же пьем? За ваши последние школьные деньки?
— Ну, уж нет, — возразила Вера. — Считаю, школа — уже день вчерашний! Выпьем за любовь!
— Не смейся над нами, дурами, Федор Иванович, — извиняющимся тоном произнесла Галя. — И не думай, что мы беспробудные пьяницы. Сегодня наша первая взрослая выпивка. На Новый год шампанское не в счет. Мы так уж решили с Верой, как ближайшие подруги, что должны за порог школы выйти настоящими взрослыми. Все попробовать, получить науку во всем. Может быть, даже в любви…
Галя густо покраснела.
Долой условности! — воскликнула Вера и расстегнула крючочки на воротнике коричневого школьного платья. — Дайте мне вздохнуть полной грудью. Ведь у меня уже есть грудь, а, Федор? Узрел и покраснел! Значит, есть! Пьем за любовь!
Девочки осушили свои чашки до дна, а Федя лишь пригубил. Он не забыл, в чьем доме затеяли они молодежную вечеринку. Пили вино из чайных чашек ради конспирации, если вдруг вернется Тракторина.
Родители высылали с севера деньги Феде, но хранил их его опекун, дядька Ондрий. Так его мама захотела, а Федор и не возражал. Ондрий Григорьевич без особого запроса выдавал студенту суммы, даже иногда собственные грóши добавляя, если вдруг требовалось на покупку чего-нибудь необходимого и дорогого, например, фотоаппарата, дорогой гитары, хорошего всеволнового радиоприемника. А вот на черную икру деповский слесарь Шаповал, скорее всего, денег бы не ассигновал. Федор с большим удовольствием лакомился экзотическими деликатесами со стола полковника Товстоногого. Все-таки за четыре «отла» он заслужил не только поцелуй ученицы!
Особенно понравились Федору дальневосточные крабы в плоской консервной банке. Они пахли морем, а не гнилью и тиной, как вареные раки в вокзальном буфете. На синей бумажке вокруг банки сверкали серебряные буквы «CHATKA».
— Снатку в простом сельпо не купишь! — протянула Вера. — Это Галкин тятька в спецмагазине берет.
— Вообще-то «Чатка», — поправил Веру Федор. — Эти банки в Америку отвозят, и подписали «Chatka», что значит «Камчатские крабы».
— Какой он у тебя умный, Галя! — восхитилась Вера. — Все-то знает, наверное, все уже и попробовал? А у нас же в школе завуч Снаткина. Так, может быть она по правде тоже Чаткина или даже Кукурузова-Початкина. Скажи тятьке своему, Июлька, пусть проверит. Подозрительно!
И девочки засмеялись так, что никак не могли остановиться. Вино подействовало.
Потом Вера пристально поглядела на Галю и спросила Федора:
— Товарищ учитель, а что наука говорит нам вот по какому важному для девушек вопросу? Правда ли, что если лишить девушку её невинности, то она перестает расти? А иначе все люди растут до двадцати пяти лет.
Федор поперхнулся, глотнул вина из чашки, собираясь с мыслями.
— А он у тебя знает, Июлечка, вообще, что это такое «лишить невинности» и как это вообще делается? — продолжала смеяться Верочка. — Ты бы его немного просветила, подруга.
— Предоставляю эту возможность тебе, Верунчик! Из меня плохой воспитатель взрослых парней. И ты уже неприлично назюзюкалась, подружка.
— Ну, ты, Галочка, вообще подумай, а то ты растешь очень быстро, скоро дотянешься до крана на вокзальной водокачке, — продолжала шутить Вера, не обращая внимания на то, что вогнала в краску и Галю, и Федора.
— Зато ты, Верочка что-то резко расти перестала. Поздравить тебя?
Девчонки перешучивались и хохотали, предложив Федору выпить глоток за искусственное прерывание роста его учениц.
Федор закусил крабами. Таким блюдом надо восхищаться, пока не обветрилось!
— Кушай, кушай, умник, — похвалила его Вера, неизвестно почему подмигнув. — Мальчикам крабы полезны для общего здоровья! — И предложила. — Все, допиваем вино и начинаем танцевать. У Товстоногих такие есть пластинки! Нигде таких пластинок ты не найдешь, Федор! Американские! Настоящий джаз. Это Игоря Джоржевича подарочки нашей Июльке. Он, этот загадочный Эвергрин, к Июльке неровно дышит. Очень смешно.
Девочки, не дожидаясь Федора, допили сладкое вино и осовели. Как говорится, немного перебрали. Требовалась физическая зарядка. Федор накрутил ручку патефона. Поставили для пробы американский джаз. Резкая и быстрая музыка была непривычна уху советских комсомольцев. Да и не очень-то умел Федор танцевать фокстрот. Девчонки стали в пару и прошлись несколько раз по столовой, закружились, споткнулись и, хохоча, повалились на диван.
— Придется и сегодня тебе потрудится, Федор Иванович, — утирая слезы безудержного веселья, молвила Галина. — Без мужской опоры мы в таком состоянии танцевать не способны.
Галя подняла со стула Федора. Они попробовали попасть в такт фокстрота, но не получилось. Вера обняла стул, повела его, как партнера, но и стул не помог ей насладиться танцем.
— В этом доме есть продукция Грампласттреста? — шутливо спросила Вера. — Или же только пена загнивающего капитализма присутствует. Напишу донос!
— Не трудись, подруга. Отец придет, ему и нажалуешься, — успокоила Веру Галина. — Шеф городского отдела энкавэде собственной персоной.
Федя опять завел патефон, Галя достала пластинки в скромных серых конвертах, а не пестрых и глянцевых, как заморские.