Белгородская рапсодия. 4.
Глава 1. Репетитор. Продолжение
— Это не строгая тайна, конечно, — тихо сказал Ваня, — и все же я прошу вас не разглашать дальше университетских стен. Ради секретности и в целях запутывания врагов советской власти в органах госбезопасности чины лишь созвучны армейским, но дают больше власти. Я предполагаю, что этот наш Товстоногий — майор госбезопасности или даже всего лишь капитан, что соответствует армейскому полковнику. Выше стоит старший майор, который приравнен к комбригу. А теперь, после реформы армейских званий, старший майор — это генерал-майор. Потом уж идут комиссары госбезопасности третьего ранга, второго и первого, это как комдив, комкор и командарм. То есть, конечно, теперешние генерал-лейтенант, генерал-полковник, генерал армии.
— Ты — гениальный просветитель, Ванек! — похвалил товарища Шурик, хлопнул его по загривку, отчего тот присел. — Но во солдаты лучше бы тебе не ходить!
И все засмеялись.
— Чтобы избежать путаницы, друзья, предлагаю все же оставить этого Товстоногого в чине полковника, — сказал Шурик. — Не обидится же он на нас, коль скоро, мы храним государственную тайну его настоящего звания.
— Вот так Шурка! Во дает! — воскликнул Федор.
— И сколько положил он за урок? — осторожно осведомился кто-то из товарищей.
— Разве дело в деньгах? Девушка уж больно хороша, — гордо подбоченился Шурик. — Но, — тряхнул он пшеничной шевелюрой, — не по купцу гостинец, не по зубам орех! Я отказался, и решил перепоручить дельце нашему скромнику, Федьке Романову. Он без родителей, почти сирота. А набьет ему пан полковник карман серебряными червонцами, вот и проставится горилкой Федя, не забудет нас, верных его бурсаков-однокашников.
— Без меня меня женили? — возмутился Федор.
— Ну, положим, ещё не женили, — пояснил Шурик, — а только немного посватали. Дальше действуй сам. Девушка хороша, повторяю. В институт поступать собралась, а с языком не дружит. Ни с русским, ни с немецким. Дерзай, Федя!
— Слушай, Тарзан! — все ещё сомневался Федор, поскольку остальные студенты завистливо косились на него. — Кончай свистеть! Ты опоздал со своей шуткой. Первое-то апреля вчера было, а сегодня твоя выдумка не к месту.
— А ты проверь! Не бзди, комсорг, я тебе адресочек шепну!
— А если я откажусь? Не хочу. Мне диплом защищать… Все такое. Может, не надо?
— Надо, Федя, надо! У всех диплом, — остановил друга Шурик. — Тем паче, что у тебя уже давно все готово к защите, не требуется в библиотеке вечера коротать. Уж мне-то ты, приятель, не свисти тоже! А у товарища Товстоногого не водилось такого, чтобы кто-то закапризничал «не хочу»! Я тебя предостерегаю: ты, Федя, с этим полковником со «шпалой» или «ромбиком» майора госбезопасности на петлице не шути.
— Погоди, а ты-то как же теперь? — осведомился Федор. — Не верится нам в твое великодушие и благонравие.
— Все дело в том, что у Элефанты есть и другая воспитанница, — усмехнулся Шурик. — Тоже десятиклассница и подруга дочки этого жуткого чекиста. И мне она милее. Знаете почему?
Студенты, словно загипнотизированные, отрицательно помотали головами.
— Эта девушка — внучка профессора истории Грудинина!
— Федула Фроловича? — хором уточнили студенты.
— Да! — вспыхнул Шурик. — Разве есть другой профессор Грудинин? И она отвечает мне взаимностью! Ещё в пятом классе, как объявила мне телочка (уже разоткровенничалась!), она влюбилась в десятиклассника! В меня, товарищи комсомольцы. А в кого же ещё влюбляться в нашей скучной сверхправильной школе? И все ждала, когда же я возникну на её жизненном пути снова в виде бычка и уволоку её, подобно Европе, в море любви. Теперь камень с плеч моих свалился! Злой Федул мне не страшен. Буду с дипломом, да ещё и женюсь, возможно, на профессорской внучке. Для деповского паренька неплохо, а?
Федул Фролович Грудинин слыл среди студентов недобрым педагогом и капризным наставником. Он, седовласый и массивный, как сфинкс, и такой же каменно-неумолимый, был историком и археологом, начав свой путь к вершинам мудрости ещё в прошлом веке. Сын и невестка его погибли в революционном вихре конца двадцатых годов, где-то в Китае. Осталась внучка Верочка. И дед излучал все свое душевное тепло ей. Студентам и коллегам по работе не оставлял даже намека на сочувствие.
Профессор Грудинин разрешал студентам плести любую чепуху, если вопрос касался событий после девятьсот семнадцатого года, уступая своим доцентам и аспирантам удовольствие расправляться с теми, кто не тверд в новейшей истории, меняющейся чаще, чем фазы Луны. Если же студент, будь он математик или филолог, путался в событиях от девятнадцатого века и глубже, не различал Александра Великого, Александра Благословенного и Александра Освободителя, то гнев Злого Федула был страшнее, чем ярость Зевса. Стоило студенту забыть имя захватившего Константинополь турецкого султана, титулы и царства зятьев Владимира Киевского, недооценить значение законов царя Хаммурапи для цивилизации, и подобный неуч превращался в личного врага и оскорбителя чести профессора Грудинина. Федул Фролович написал для студентов множество тонких брошюр, в которых задавал вопрос и тут же приводил пространный ответ. Если бы студенты меньше внимания уделяли амурным похождениям, физкультурным парадам или дополнительному заработку, больше изучали напечатанные подсказки профессора, то впоследствии в школе им было бы куда легче заинтересовать учеников своим предметом. Метод популяризации истории пошел бы им на пользу. Кроме того, Федул Фролович был одним из «заправил» Государственной экзаменационной комиссии. Другие члены комиссии боялись ему перечить. Дело в том, что Грудинин, беспартийный и строптивый, на удивление безболезненно пережил все суровые сезоны: гонения на уклонистов, преследования троцкистов, показательные суды над врагами народа. Кто-то пустил слух, что у Федула Фроловича «мохнатая лапа» в самом Кремле, что сын его не погиб, а выполняет важнейшую секретную миссию на востоке. И ещё много чего болтали за спиной профессора, который каждое лето в мае и в августе уезжал на какие-нибудь раскопки, а в июне к госэкзаменам аккуратно возвращался и принимался садировать дипломантов.
Заручиться симпатией Верочки Грудининой означало для студента то же, что для рыцаря облачиться в панцирь перед атакой на ряды пикинеров.
— Давно ли ты стал таким практичным, Саша? — огорчился Федор.
— Видишь ли, Сократ, к пятому курсу я пресытился и переменился. Умные слова, которыми профессора засорили наши уши, мешают сквозняку в мозгах. Более того, все наши друзья согласятся, что слишком часто и слишком много даже женская красота надоедает. А, братва, так что ли?
— Переменился! Оказывается, Саша, ты — приспособленец и никудышный комсомолец, — серьезно, хотя и беззлобно, молвил Федор. — Я бы тебе пощечину дал, да ты сильнее меня, а пистолетов Лепажа нам не достать.
— Фехтуйте на швабрах, — смешливо посоветовал кто-то из друзей.
— Вот так благодарность! — изумился Шурик. — Я ему деньги и юную красавицу, а он мне… Нет, друзья, вы как хотите, а пора нам переизбрать комсорга. Свинья ты, Федька! Неблагодарное и неряшливое животное… Сегодня же должен быть в доме Товстоногого. Не позже девятнадцати часов. На улице Пушкина, дом двенадцать. Напротив бывшего Успенского собора. Квартира два, второй подъезд, второй этаж. Всех беру в свидетели. На допросе чекистам подтвердите, что я сказал этому Сократу. А я вечерком — к Верочке. Пока её дедушка в Ученом совете заседает, позанимаемся с ней. Моя ученица, кажется, уже готова на все услуги. Но это тайна! А теперь бежим, парни, зачет сдавать, ведь потом нас ждут великие дела!
— Погоди, погоди, дружище, — схватил его за рукав косоворотки Федор. — Еще не все обсудили. Обманешь ведь девчонку? Вдруг она поверит, что ты её любишь?
— Все слышали, что я сказал: не в любви тут дело, — обозлился Шурик. — Тебя вот, дурня, в аспирантуре оставляют, Федя. А куда меня пошлют, если старик Федул не заступится? Что меня ждет там, в каком-нибудь промышленном городке Осколе или сельском Грайвороне? Общага — одноэтажный барак с длинным коридором и десятком комнат. А уборная на всех одна. И прокопченная кухня с тремя столами для керосинок. На газовые плиты я даже не надеюсь. И в комнате со мной соседи, такие же молодые инженеры, счетоводы, врачи. Если с Верой нас поселят в одну комнатушку, молодожены как никак, то я не хочу делить сортир, ванную и кухню с чужими. Я хочу за своей дверью иметь покой и элементарные удобства, ведь я же личность… Советский человек с высшим образованием! Звучит более чем гордо. А ты мне предлагаешь нужник во дворе? С детства ненавижу его, особенно зимой.
— Разболтался ты, Тарзан, — покачал головой Федор. — Если бы мы, твои однокашники, не понимали, что это не ты сказал, что это твое эго истерит, то за такие слова тебя не только из комсомола… Тебя бы в самый Норильск на перековку.
— Вот-вот! — засмеялся Шурик. — Тебе власть дай, так ты всех — в Норильск. А ведь там к дырке в нужнике «яйца» примерзают. Давайте комсорга переизберем! Или же вам своих «яиц» не жаль?
Студенты разбежались кто куда, одни хихикали, другие приуныли, завидуя репетиторам.