Белгородская рапсодия. 7.
Глава 2. Способные ученицы. Окончание.
Федя опять завел патефон, Галя достала пластинки в скромных серых конвертах, а не пестрых и глянцевых, как заморские.
— Вот что, милые мои, — потребовала Вера. — Я не буду со стулом упражняться. Давай уж, Июлька, с нашим единственным мужчиной танцевать по очереди. И уступи мне свои босоножки, которые с каблучком, иначе я до плеч этого гиганта, Феди твоего, не дотянусь.
— Ха! — ответила Галина. — Я тебе не только босоножки отдам, хотя они, кажется, тебе великоваты, но и Федора можешь использовать, пока твой Шурик плывет к вершине спортивного Олимпа. Никакой этот Федор не мой. Успешно погрызли с ним вместе гранит науки и баста. Подумаешь! Раз один поцеловались! Да и то без всякого аппетита.
Вера не воспользовалась великодушием подруги. Заявив, что если одна лишь девушка будет танцевать с Федором, то быстро вспотеет и пропахнет, и юноша лыжи прочь навострит, Вера уступила первую песню хозяйке дома. И Федор, успевая в перерывах, пока подруги менялись босоножками, крутить заводную ручку патефона, пьянел без вина, кладя ладонь на тонкую и горячую талию Июльки. Он боялся, что успехи дочери в школе побудят полковника Товстоногого закончить дополнительные занятия с репетитором. Они с Июлькой расстанутся, может быть, навсегда. А не хотелось.
Поставили «Силуэт» в исполнении Клавдии Шульженко, потом «Голубку», потом ещё что-то цыганское. Зазвучали песни в исполнении Вадима Козина. Когда запустили новейшее танго «Осень», подошла опять очередь Веры. Девчонка обвила руками шею студента, приказав держать себя за талию, а не за плечи, не за кисти рук, как школьники, прижалась к партнеру своим мягким животиком, а ушком — к его плечу. Федору стало стыдно. Так танцевать с подругой своего хорошего товарища не позволяла ему комсомольская совесть. От темной толстой косы внучки профессора Грудинина пахло незнакомо и вкусно, и Федор, испытывая ужасную неловкость, ощутил стыдное вожделение.
А озорная Вера, стуча каблучками по паркету, не смущалась, только, заметив, как Федор пытается отстраниться, пробормотала равнодушно:
— Крабы? Да, я тоже чувствую, как они шевелятся.
Федор попробовал отодвинуться от Веры на «пионерское» расстояние, как до этого танцевал с Галей, но Вера не позволила, утешив партнера:
— А ты что ждал? Это же крабы, не манная кашка, Сократ! Жмись, не боись!
Галя сокрушенно покачала головой, наблюдая их возню, потом вдруг спохватилась и сгребла тарелки со стола, понесла их на кухню, включила воду. Прибраться решила, потому что скоро должна была вернуться Тракторина. И вдруг отец закончит работу сегодня раньше обычного? Пусть уж лучше на столе он увидит оставшиеся три чашки с чаем, не пахнущие вином.
Когда Козин дошел до слов «тебя я умоляю, слова любви стократ я повторю», Вера посуровела, дотянулась до уха Федора и шепотом потребовала:
— Ну-ка, поцелуй меня, да покрепче! Быстренько!
— А как же твой Шурик?
— А ты не говори ему ничего, не надо! А я — могила.
— Тебе не совестно, Вера?
— Мне хочется, Федя, я ведь тоже крабами закусила. Я пьяная! Я жду, давай!
Федор снова отодвинулся от Веры, снял её пружинящие руки со своей шеи.
— Ты не Сократ, Федя, ты точно — тормоз паровозный, — с сожалением вздохнула Вера. — Никто бы и не узнал. Конечно, я в простом школьном платье, а Галочка такая нарядная!
— Вера, не в этом же дело! — крякнул Федя. — Ты красивая, но…
— Я догадалась! Ты в Июльку втюрился! — воскликнула Вера. — Ага, попался! Галочка, иди-ка сюда…
— Не надо. Вера! — взмолился Федор. — Вы, девчонки надо мной насмехаетесь. Ни к чему это. Уши бы вам надрать, озорницам! Пойду я лучше уж.
Но захмелевшую Веру остановить было непросто.
— Что тут у вас творится? — спросила Галя. — Ещё же песня не допета.
— Твой учитель к тебе тоже неровно дышит! — заплетающимся языком поведала Вера. — И со мной целоваться он не желает! Ну, не желает он со мной целоваться! Вообрази, Июлька! У тебя новый обожатель! Все тебя обожают. А меня — только Тарзан. И немножко дедушка…
— Это всё неправда! — смутился Федор и отвернулся к окну. — Вернее, не всё — правда…
— Значит, ты хочешь с Верой поцеловаться? И это правда? — смешливо уточнила Галя. — Или же неправда в том, что я тебе нравлюсь, Федор? Неужели, по-твоему, я некрасивая?
— А я его не достойна! — продолжала жаловаться Вера. — А ты, Июлька, его достойна? Вы — пара, пара!
Внутри патефона щелкнул рычажок автомата, мелодия закончилась, и диск остановился, заставив неприятно скрипнуть стальную иглу. Вовремя! В дверном замке заворочались ключи.
— Ахтунг! (Внимание (нем.)) — воскликнула Галя. — Отшутились! Жизнь поворачивается к нам своей банальной личиной. Кажется, это не тату, а всего лишь Рина! Значит, в нашем городе на два расстрела будет меньше.
— На три расстрела! — поправила подругу Вера. Это ты во всем виновата! Напоила школьницу! И отдала меня на растерзание этому паровозному тормозу! И ты бы только видела, как он меня тискал! Боже мой! Это какой то кошмар! Тискал, тискал! Не отпирайся, тормоз.
— Привет, девчата! — крикнула из прихожей Тракторина.
— Я домой пойду, — капризно пробурчала Вера. — Все настроение мне испортили! Позвоню деду. Пусть встречает. Уже смеркается.
В квартиры белгородцев уже провели телефоны, но пересчитать их можно было без особого труда. Конечно, телефон стоял в кабинете Степана Товстоногого, даже два телефона. Один аппарат был связан напрямую с Курским областным управлением НКВД. И некоторые профессора Педагогического института тоже имели связь со всем миром по проводам. В их числе и Федул Грудинин.
— Тебе лучше на деда не дышать, — осторожно посоветовала Галя. — Мы с тобой по неопытности назюзились. Старший товарищ виноват. Федор, ты должен был нас остановить. Скорее прячь бутылку в свой портфель. И слава богу, что мы не пробовали курить. Ринка батьке моему настучит все равно. Ждите его ночью с обыском!
— Не надо беспокоить профессора, Вера, — сказал Федор. — Я провожу тебя до дома. Я знаю, где живет Грудинин. Это недалеко от университета.
— Я бы и одна не заблудилась! — Вера гордо задрала подбородок. — Без провожатых обойдусь. Впрочем… Ты не возражаешь, Июлька?
— Если Федю ты прихватываешь, то, по крайней мере, оставь мне мои босоножки, — развеселилась Галя.
— По какому случаю пируем? — полюбопытствовала Тракторина, едва зайдя в столовую, уловив запах винного перегара. — Кажется Первомай ещё не завтра?
— Отметили наши отличные успехи в школе, Риночка! На двоих у нас шесть «отлов» и два «хора» — похвасталась Галя. — Теперь будем отдыхать до начала выпускных.
— Степан Панасович обрадуется, — заметила Тракторина. — Приходите к нам в воскресенье, Федор Иванович, хозяин и вам спасибо скажет. Теперь вы у него на хорошем счету, а это важно!
Федя поклонился Тракторине и Гале и удалился следом за Верой, которая накинула на плечи свою старомодную темно-вишневую шерстяную шаль. Некоторое время они с девушкой шли молча. И не к её дому. Побродили по узким старым улочкам в центре Белгорода, которые после Великой Октябрьской социалистической революции уже дважды поменяли свои названия.
Большевики удаляли память о старом мире из городских топонимов, давая улицам имена известных революционеров, в том числе и здравствующих. К тридцатым годам открылось, что из здравствующих революционеров многие, если не все, оказались врагами народа. Врагов отправили в мир иной, а в названиях улиц и площадей решено было увековечить память о писателях и деятелях культуры, преимущественно старорежимных. Маяковский, Есенин, Горький только что «угомонились». Они относились к революционной плеяде. Их имена появились на уличных указателях. Прочие же здравствовали. Кто мог гарантировать, что эти корифеи пера и нотного стана не отчебучат вдруг что-нибудь антисоветское? В ход пошли Пушкин, Лермонтов, Тарас Шевченко, Антон Чехов и Лев, наш любимый, Толстой. Последний хоть и был графом, но предан анафеме церковниками, что, само по себе, казалось подвигом в глазах высокого большевистского начальства. А как иначе? Не возвращать же улицам, второпях названным в честь троцкистов и уклонистов, а также военачальников-заговорщиков, какие-нибудь ветхозаветные «Троицкая», «Богородицкая», «Крещенская»!
— Голова кружится, — нарушила тишину Вера. — Зря мы эту бурду выхлебали.
— Я думаю, Вера, что в Советском Союзе столько винограда не созреет, чтобы наполнить вином все батареи бутылок, которые видим мы в гастрономах, — произнес Федор.
— Как это верно! Мыслитель! Сократ! — фыркнула Вера. — Ты забудь все, что мы натворили и наболтали, Федор. Не обижайся на нас с Галей. Мы тебя, может, чем-то оскорбили? Хотя, как мне показалось, крабы тебе понравились и подействовали… Мы вернулись из школы обозленными. Досадно нам получить такой подарок властей к Первомаю.
— Ты это о чем, Вера? — спросил Федор.
— Разбили классы на мальчишечьи и девчоночьи, — развела руками Вера. — Будто ты не знал? А с нового учебного года сделают школы женские и мужские. Нас с Галей такая беда не коснется. Считай, мы студентки уже, но за державу обидно. Почему надо отдельно рассаживать мальчиков от девочек? Может, Правительство полагает, что мы, девочки, тупее мальчиков? Или же само Правительство отупело? И что же товарищ Сталин не окоротил Наркома просвещения?
— Не говори так, Вера! — потребовал Федор. — Партия и Правительство ошибиться не могут. Считаю, это делают ради укрепления нравственности.
— Двадцать лет учились совместно, никого не колебало! — возмутилась Вера. — И вдруг решили нравственность насаждать. Можно подумать, что только в школе у парней есть время и место девочек …
И Вера завершила свою гневную тираду таким грубым глаголом, что Федор даже споткнулся и закашлялся, ответив:
— Похоже, раздельное обучение тебя и в самом деле сильно потрясло. Галя тоже так переживает?
— И это забудь, ну, что я тут спьяну болтаю, — усовестилась Вера. — Я груба, понимаю, но честна. Не похожа на внучку профессора? Это не дедушка меня таким словам обучил, конечно. Жизнь научила… Иной раз выпердится какое-нибудь смешное словечко, так и Шурик меня за это журит. Вы с ним интеллигенты, без двух месяцев учителя! Как считаешь, у Шурика ко мне серьезное чувство? Ты же его близкий друг. Он сам мне это открыл, похвастался. Говорит, вот вы как с ним.
Вера подняла руку и показала Федору сдвинутые указательный и средний пальцы.
— А про любовь, брешет мне, наверное, как все мужики, пока своего не добьются, — закончила Вера и пристально поглядела на Федора.
— А ты-то, ты-то, Верочка, любишь ли его? — испуганно переспросил Федор. — Вы же с Галей совсем ещё юные. Много вы в жизни понимаете! Вам институт закончить надо…
— Ты не ответил на вопрос, — перебила Федора Вера. — Хочу знать, серьезный парень твой Шурик или так, Тарзан для увеселения девок и баб? Всем вам лишь … хочется, а о строительстве семьи, пусть жена думает!
Вера опять выругалась по ходу своей тирады, смутилась, приложила палец к губам, а другой рукой сделала жест, будто вырывает из уха Федора неприличное словцо.
— Александр остепенился за последнее время, — сказал Федор. — И все же я тебя должен остеречь. Если ты по характеру ревнива, то лучше тебе с ним не связываться. Он любит хвастаться и любит женщин, нередко бывая с ними жесток. Хотя, по-моему, он добрый человек.
Вера опять надолго замолчала, обдумывала сказанное Федором.
— Вот уже и мой дом, — вздохнула она, когда они перешли через железнодорожные пути и оказались в квартале сталинских новостроек. — С тобой самый длинный путь кажется коротким. Теперь иди. Тут хулиганы не водятся. Мозги у меня проветрились. И чуть не забыла. Галя в тебя влюблена не на шутку.
— Да не свисти, раз уж протрезвела, — грубовато отрезал Федор. — Кто я ей? Случайно мелькнувшая тень в её яркой жизни. А другой жизни у нее и быть не может при таком-то бате.
— А вот и нет! — заупрямилась Вера. — Ты с виду парень взрослый, а ничего не просекаешь. Галя приглашает нас в поход на Воронежское море. Первое и второе мая — выходные же дни. Поживем в палатке. Лучше узнаем друг друга. И Шурика возьмем, разумеется. У тебя есть же гитара, я знаю. Ночь у костра сближает. Ты не находишь?
— На поезде туда поедем? — удивился Федор.
— Зачем на поезде? — улыбнулась Вера. — На авто! Галкин тату каждый выходной гоняет служебную «эмку» в Воронеж за секретной почтой. Галя уговорит его. Вместо офицера-курьера посадит полковник в «эмку» нашу четверку. В среду вечером мы приедем на море, а в субботу утром водитель нас заберет. И к вечеру мы уже будем в Белгороде. Две ночи ты будешь рядом с Июлькой, и судьба предоставит вам достаточно времени либо надолго подружиться, либо окончательно поругаться.
— А так можно, чтобы на служебном авто, да на море?
— У такого папашки все можно. Степан Панасович ради Июльки и Кремль подвзорвет!
— Девчонки! — Федя отрицательно покачал головой. — Вы все на свете позабыли. Нельзя нам с Сашей, да и вам тоже. Первого мая все идем на демонстрацию. И вас, выпускниц, обязательно привлекут тоже. Время-то какое, в мире тревожно. Комсомольцы должны единым строем… Ну, ты все сама понимаешь, что я должен повторять! А второго и третьего мая наш факультет участвует в военно-патриотическом забеге и сдаче норм ГТО. Я — комсорг, должен всей этой бодягой руководить.
— Верно, всё мы, дуры, напутали! — Вера даже присела и хлопнула себя по бедрам. — Скука смертная в этом виновата. Ну, а что ты скажешь о восьмом и девятом июня? В пятницу седьмого у нас второй экзамен, а третий будет лишь в среду одиннадцатого. Суббота и воскресенье… В понедельник вернемся!
— Пока так надолго я не загадываю. Защита дипломов у нас в конце июня, и государственный экзамен тоже. Пожалуй, можно и на море сгонять. А что же скажет полковник Товстоногий?
— Вы хорошие ребята, не гопники, — обрадовалась Вера. — С вами он свою дочь отпустит хоть в самый Крым.
И побежала домой, помотав в воздухе своей толстой темной косицей. Повернулась, кокетливо помахала шалью Федору и устремилась к дому уже без оглядки.