Белгородская рапсодия. 5.
Глава 1. Репетитор. Окончание.
Ровно в семь вечера Федор, поплевав на ладони и пригладив назад для солидности свои непослушные темные вихры, нажал на кнопку из слоновой кости. За дверью залился трелью электрический звонок. Тотчас массивная дубовая дверь приоткрылась. За ней стояла и приветливо улыбалась высокая, почти в рост Федора, черноволосая девушка в длинном пестром платье, белом передничке и кружевной наколке на голове, похожей на старославянский кокошник. От девушки пахло кухней. Это домработница, догадался Федор, но ослепительно красива. Только глаза колючие, прошивают, как иголки в машинке Зингера. Береги, Федя, пальцы и сердце. И если уж такова тут домработница, то чем поразит меня хозяйка-ученица?
— Студент? Точность — вежливость королей и комсомольцев, — раздался из комнат басок хозяина. Полковник Товстоногий вышел в прихожую в синих галифе на подтяжках и застиранной майке, то есть по-домашнему. На ходу надевал пижамную куртку. Поредевшие за годы тревожной молодости светлые волосы зачесаны назад, и две глубокие залысины по обеим сторонам лба. Росточком невысокий, кругленький, с серым и бугристым, как плохой картофель, лицом, но весь, как напряженный бицепс гимнаста. Ни грамма жира, только сила и нервы.
«Похоже, с печенью у этого начальничка напряг, — пронеслось в голове у Федора, который сызмальства от своих родителей-врачей набрался описаний симптомов всяких недугов. — Пьет, наверное, ужасно!»
— Федор Иванович Романов? — спросил хозяин, чуть прищурившись. Федор кивнул.
— Имя-отчество хорошие, фамилия подкачала! — констатировал полковник и засмеялся отрывистым кашлем. — Не родственник тем-то? Знаю, не родственник, из простых. Я уж справился, где следует: ты, дружок, классово близкий. Если жарко, то скидывай лапсердачишко свой здесь. У нас не покрадут. Ха-ха!
— Пожалуй, жарко! — согласился Федор и повесил пиджак на вешалке в прихожей, оставшись в белой рубашке с короткими рукавами и шнуровкой у ворота.
— Степан Панасович, — полковник протянул широкую ладонь студенту, и Федор пожал её, как будто взялся за дубовую дощечку, тяжелую и нечеловеческой твердости. Что случится, если полковник сожмет кулак хотя бы в полсилы? — Майор госбезопасности. Гордись, студент, что «органам» твое пособление трэба…
— Возгоржусь, сели пригожусь! — опустил глаза Федор.
— Гей, Галю! — зычно воззвал полковник. — Подь сюды, доню! Твой выхователь прийшов…
Товстоногий нарочито употреблял украинские слова да ещё с акцентом, вместо воспитателя — выхователь. Вместо Галя — Халя. Он, вероятно, кичился своими малороссийскими предками. Но в деловом разговоре, как после открылось, даже родной фрикативный «г», полковник Товстоногий произносил жестко и твердо, по-москальски.
— Занимайся с моей дочерью, хлопец, по два часа ежевечерне, кроме воскресенья. Это выходной. Отдохни. И мы от тебя отдохнем. Ха! За час дам тебе сто рублей. Трохи (Мало (укр.)) разве? А я чув, у вас стипендия четыреста пятьдесят… Девонька должна сдать русский в школе на отлично и поступить в институт. Наш, не московский. Но ведь тоже непросто. Галина в прошлом году раскашлялась, и я отправил их с Тракториной в Крым. Много она пропустила. С тобой наверстает, «второгодница». На дурныци хвылыны немаэ (На глупости минуты нет (укр.)).
— С кем в Крым? — не понял оробевший Федор.
— Тракторина Максимовна Зализняк, наша домработница, — пояснил полковник. — Она же тебе дверь отворила. Гарна дивчина (Красивая девочка (укр.)), а? Ровесница Великого октября. Отец её был механизатор, а дочь — дитя эпохи. Потому такое имя.
— Почему был? Осиротела? — переспросил Федя машинально. — А мать?
— Сперва тот Зализняк был правильным коммунистом. А после ожирел и стал уклонистом — помилково (Неправильно (укр.)) колхозное дело продвигал. Я их вместе с супругой уже лет восемь тому отправил подальше, на перековку. А девку пожалел, проявил, так сказать, гуманизм, пригрел. Она теперь как старшая сестра моей Галочке. А мать Галины, чтоб ты знал сразу, в тридцатом басмачи сабельками. Я тогда в Туркестане советскую родину защищал. Отомстили мне тамошние богатеи, вот я и стал таким, одиноким и грозным. — Полковник прищурился. — Что обо мне студенты-то гуторят?
Федор пожал плечами.
— Ну, добре, парубок! Не смеётеся, и ладно! Галю, кончай марафет наводить!
— Вот ты какой грубиян, тату! — из комнаты, наконец, показалась дочь полковника Товстоногого, совершенно на отца не похожая. — Я не крашусь, ты знаешь. И духи для моих легких вредны. Я со стола убирала. Надо ж для школьных книжек место освободить. А Риночка пусть после чаю даст товарищу студенту. Студенты, я слышала, народ голодный?
Галина Степановна Товстоногая двигалась плавно, как бы опасаясь поскользнуться, в голубых босоножках с тонким каблуком на босу ногу, для домашнего передвижения не подходящих, в голубом же легком платье и с голубым газовым бантом в светлых до седины волосах, струящихся вдоль спины почти до талии. Просто Мальвина из детской книжки, подумалось Федору, только глаза у Гали зеленоватые, скорее даже темно карие, не синие, как у куклы с иллюстрации, строгие, но с озорной искоркой. Брови темные узенькие, словно бы девчонка выщипывала их тайком, нос и губки маленькие. И крохотную ладошку она протянула Федору поздороваться. Все маленькое у Гали, только глаза большущие, мнится, что в пол-лица. Поразила Федора тонкая талия девочки, а бедра широкие, как у вполне сформировавшейся женщины, и груди выпирают недетские. А почему нет? Собственно и переросла уже свое детство эта школьница-выпускница. И судя по отметинам на дверной притолоке, продолжала Галя расти; коренастого отца своего она уже переросла. Только окончания слов Галя растягивала по-детски, словно ленилась или пребывала в постоянной задумчивости. Прикидывалась, форсила?
Тут из кухни высунулась Рина, уточнила:
— Когда чай-то подавать, Июлька? С пряничками или ржаными сухариками?
— Галя в июле родилась, — пояснил Степан Панасович, вот её и прозвали мы Июлькой. А уж ты, хлопчик, будь ласков, дочь мою Галиной Степановной кличь. При мне, во всяком случае. Пусть она к уважению привыкает. И знай, что я, бывает, поздно возвращаюсь с работы, а иногда и рано. Тогда вместе чайку попье… — Полковник обернулся к Тракторине. — И тех, и других, да багато, ведь студенты — вечно голодный народ. Так Галя сказала. Твоего педагога, доню, зовут Федор Иванович, из врачей, не состоял, но участвовал…
— Пройдемте, Федор Иванович, — перебила расшутившегося отца Галина. Взяла за руку Федора и ввела в комнату.
Бронзовая люстра ярко освещала большой стол. На кумачовой, фальшиво-казенной, скатерти были разбросаны тетрадки и учебники русского и немецкого языков, какие-то иностранные книжки. Название одной Федор прочел на английском: Ivan Bunin. Love Stories. У стены стоял огромный буфет, за стеклянными дверцами которого виднелась аккуратно и плотно размещенная фарфоровая и хрустальная посуда. У другой стены — старинное пианино с бронзовыми подсвечниками, ввернутыми в переднюю стенку корпуса. Над пианино на стене висела фотография красивой молодой женщины в черной траурной рамке. Галя очень походила на даму с фотографии, и Федор догадался, что на портрете — трагически погибшая мать его ученицы. Женщина классически пропорциональными чертами лица и пышными светлыми волосами напоминала даму червей с дорогой сувенирной колоды карт. Было заметно, что эта фотография — увеличенная копия части другой фотографии, на которой кто-то обнимал даму за плечо. Возможно, сам Товстоногий? Его пальцы на портрете были искусно заретушированы.
Федор стеснялся, ощущая прикосновение Гали к своей потной ладони. Галя поняла замешательство студента и весело сказала:
— По гороскопу я — Лев. А вы, Федор, верите в звездные предсказания? Я тоже комсомолка и вроде бы не должна сочувствовать этим старинным суевериям. Вы когда родились, Федор Иванович? Сколько вам лет?
— Мне ответить просто. Я первого сентября родился. И уже старый. Двадцать второй год скоро проживу.
— Вот и познакомились! — просто улыбнулась Галя. — Мне семнадцать лет, пока семнадцать. Значит, я по вашему быстрому счету ещё маленькая. Рине двадцать четыре года. Что же, она старуха что ли? Вот у папы есть товарищ, тоже майор госбезопасности, так ему, как и папе, чуть за сорок. Неужели, они уже дряхлые по твоему, Федор, счету. А Игорь Джоржевич так не считает. Он меня в Крыму всегда в большой лаун-теннис обыгрывал. И плавает он быстрее меня. Нет, в сорок лет ещё не старик мужчина. Отец не хотел, чтобы я по болезни школьный год пропустила. Я в Крыму занималась…
— С Игорем Джоржевичем? — уточнил Федор.
— Нет, конечно. Полковник Эвергрин не очень долго гостил. Я путаюсь в их чинах, Федор. Мы с Риной и отца, и Игоря Джоржевича полковниками считаем. Не настоящими, но полковниками. С одним ромбиком. Мы вместе с Риной учились. По очереди друг друга экзаменовали. И учителей, конечно, папа нанял тамошних, из Ялты.
— Странная фамилия у вашего друга… Француз?
— И ничего не странная. Он американец, — опять просто улыбнулась Галя, словно бы рассказывала о марсианине, который по субботам заходит чаевничать в вокзальный буфет. — Игорь Джоржевич приехал в Россию помогать революцию делать. Марксист. На том же пароходе… — Галя замялась. — Отец не велел говорить, с кем вместе. Он был почти мальчик. Теперь Игорь Джоржевич стал русским совершенно и очень высокий начальник. Кстати, английскому меня научил. Ду ю спик инглиш, феллоу?
— Оф коз. Ес, ай ду, май лэйди (Ты говоришь по-английски, парень? — Конечно. Да, моя госпожа (анг.))… Пошутили? Теперь перейдем к русской грамматике… Предлагаю разобрать предложеньице…
— Вы, Федор, по гороскопу Дева, — не обращая внимания на Федино намерение начать урок, задумчиво молвила Галя. — Наиболее подходящими спутницами жизни для вас будут Весы, Овен, Скорпион и Водолей. Женщине-Деве легко со Львом, который заряжает её своей энергией, а вот мужчине-Деве со Львом-женщиной придется солоно. Жаль! Вы симпатичный. А ваш друг-спортсмен, такой красивый блондин, он кто по гороскопу? Июльский? Значит он Лев, как и я. Вот уж никогда бы не подумала! Когда узнал, кто мой отец, то сразу наутек. И улепетнул. А вы Федор, как я погляжу, не робкого десятка. Ну, давайте ваше предложеньице. Я их уже пропасть сколько наразбиралась!
Два часа пролетели как одна минута. Галя оказалась способной ученицей. Она все знала. Требовалось лишь упорядочить в её мозгу информацию и дополнить по школьной программе литературными произведениями, а по институтской — несколькими речевыми конструкциями из немецкого, которые позволят рассказывать абитуриентке о своей семье и своем городе, если на вступительном по немецкому потребуют.
В девять вечера Тракторина принесла поднос с изящными чашками, потом поднос с сахарницей и вазой с бежевыми, корицей пахнущими пряниками. Потом два чайника. Пили чай вчетвером, по-простому. Видимо, никто в этом доме не придерживался особых церемоний. Федор стеснялся. Степан Панасович и Рина были немногословны. Галя же смеялась и предложила даже спеть, подыграв себе на маленькой, но настоящей мандолине. И она исполнила нежным контральто, нарочито понизив голос, арию из кинокомедии «Веселые ребята». Когда дошла до «Я вся горю, не пойму отчего…», так комично закатила глаза, что слушатели рассмеялись. И Федор тоже.
Он возвращался домой по темным улицам. В Белгороде апрельские ночи теплы и темны! Зажмуривая глаза, Федор представлял, как вились бы серебристые волосы Галочки-Июльки на весеннем ветру, на морском берегу, в открытом кабриолете. Он невольно вспоминал, как открывается и отвисает кружевной воротничок голубого платья, когда Галя наклоняется над столом или поднимает уроненный на пол карандаш.
Федор открывал глаза и, отрезвляясь, прогоняя сладкие и несбыточные мечты, любовался белыми свечами расцветающих конских каштанов, мурлыкал себе под нос: «Сердце! Тебе не хочется покоя!» И теребил пальцами в своем кармане половину стипендии. Полковник не обманул.