«Ты можешь говорить в кадре обидные, страшные вещи, но как актрисе тебе в этот момент прекрасно», — героиня A-list, актриса Мила Ершова

Её называют одной из главных российских актрис нового поколения. Заявив о себе в «Трудных подростках», Мила Ершова уверенно закрепила за собой статус большой драматической артистки в громком и тяжёлом сериале «Аутсорс», а также успела примерить сказочный образ в «По щучьему велению». Сейчас в карьере Милы наступает осознанная пауза — она готовится к роли мамы.

Артём Ремизов по просьбе Setters Media встретился с Милой Ершовой, чтобы прогуляться по Москве и обсудить, как совмещать кастинги на поздних сроках беременности с подготовкой к роддому, почему разборчивость в текстах спасает от профессионального выгорания и отчего в российском кино до сих пор так мало говорят о непрофессионализме коллег. В большом и откровенном разговоре — о самокритике, кинематографе Звягинцева, режиссёрских амбициях и о том, почему в вопросах отношения к жизни стоит брать пример с Ольги Бузовой.

Мы встретились с Милой в начале апреля в центре Москвы, чтобы пройтись и поговорить обо всём. Мила продолжает сиять в сериале «Встать на ноги» и вместе со своим мужем Святославом Рогожаном готовится впервые стать мамой. Мне кажется, что 2025 год стал по-настоящему годом Милы Ершовой, сделав её ключевой артисткой нового актёрского поколения прямо сейчас. Сами посудите: сначала она поразила всех своей работой в «Аутсорсе», громко заявив драматические амбиции как актрисы. После оказалась на «Улице Шекспира» — ещё один сериал от онлайн-кинотеатра Okko. Затем случился неожиданный хит Дарьи Лебедевой «Сводишь с ума», в котором Мила смотрелась органично и уместно. Сейчас у неё «Встать на ноги» — трогательное драмеди, где вместе с Милой снимается Гоша Куценко, а впереди сериалы «Казино» и «Полураспад» (Ершова определённо любимица ребят из Okko).

На тебя не давит мысль в духе: «Я так много работала, а теперь беру паузу»?

Нет, у меня вообще такого нет. Меня кто-то спрашивал: «Как ты уходишь из профессии в материнство? Не чувствуешь ли тревогу?» Абсолютно нет. Во-первых, я сделала себе хорошую базу на этот год (улыбается). Вышли или вот-вот выйдут проекты «Встать на ноги», «Колобок», «Полураспад», «Холодное сердце». Ещё я снялась у Марины Колецкой, фильм которой, скорее всего, поедет по фестивалям. По крайней мере, я на это надеюсь. Плюс сериал «Казино». Так что глобально я подстелила себе подушечку, свесила ножки и спокойно сижу. У меня нет ощущения, что я что-то упускаю. Более того, завтра я иду на пробы — это даже смешно, учитывая сроки. Поеду сразу в роддом, если переволнуюсь, — с улыбкой говорит Мила.

То есть к первому этапу материнства и необходимому перерыву в работе ты готова?

Конечно. Хотя тут как пойдёт. Я сейчас нахожусь на распутье: с одной стороны, я уже всего начиталась, всё посмотрела и со всеми пообщалась — кажется, будто всё знаю про материнство. А с другой стороны — не знаю ничего. Самое интересное и страшное, что этот процесс абсолютно непредсказуем. Непонятно, сколько займёт восстановление, как будет ребёнок спать, будет ли кричать ночами или наоборот. Некоторые молодые мамы очень быстро возвращаются на площадку, как Ида Галич — хоп, и обратно в продакшн. Я так не очень хочу. Хотя вот пробы, на которые иду завтра, предполагают съёмки в июле. Вот в сериале «Казино» мы еле-еле скрывали моё положение в кадре. За покерным столом ещё можно сидеть, а вот за рулеткой стоять уже было невозможно из-за живота. Я предлагала сделать мою героиню беременной, это могло бы круто сработать на драматургию и усилить линию. Но по сюжету там уже была другая беременная героиня, и режиссёр посчитал, что две будущие мамы в одном кадре — это перебор, теряется уникальность.

Ты в 2025 году по количеству, да и по качеству проектов, фактически стала главной российской актрисой. Нет синдрома самозванца или груза ответственности перед зрителем?

Синдром самозванца у меня пока что в спящем режиме, к счастью. А ответственность у меня всегда, в первую очередь, перед самой собой. Что сейчас, что десять лет назад — я одинаково серьёзно подхожу к выбору проектов, здесь ничего не изменилось.

А когда приходит слишком много предложений, твой подход к изучению материала меняется? Бывает, что ты просто отмахиваешься от текстов?

Я всегда читаю абсолютно всё, что мне присылают, и даю каждому материалу шанс. Но я всегда была разборчивой и много отказывала. Это продолжается и по сей день.

Такая разборчивость — это вопрос характера?

Да, это характер. Я просто физически не смогу сниматься там, где мне не нравится текст. Сценарий — это ведь не просто буковки, это определённая энергия. Его пишут люди с конкретным вкусом. Под этот текст приходит режиссёр со своим видением и собирает вокруг себя команду, которую всё устраивает. Если сценарий плохой, то я понимаю, что мне придётся каждый день соскребать себя с постели и коммуницировать с людьми, чьи вкусы, решения, взгляды на жизнь вызывают у меня внутреннее негодование. Я, вполне логично, начинаю злиться, ругать себя за то, что вообще в это ввязалась. В итоге все съёмки превращаются в страдание, а результат закономерно оказывается плохим. Плохой сценарий невозможно снять хорошо, так не бывает. Зачем мне этот период самопредательства?

А ты болезненно реагируешь, когда в твою сторону летит критика?

Я сама себе самый жесткий критик. Хуже, чем я сама, меня никто не разнесёт. Часто я заранее понимаю, какие моменты в работе могут подвергнуться критике. Читаю отзывы и думаю: «Ну, так и знала, я этого ожидала». Расстраиваюсь, конечно, в духе «эх, не прокатило», но глубоко в это не погружаюсь. Вот если я считаю работу гениальной, а её никто не понял — тогда обидно. Жора Крыжовников в одном интервью очень правильно сказал о критике. Она бывает разная. Есть вкусовщина, а есть конструктивные вещи по делу. Когда замечания обоснованы, с ними глупо не согласиться: ты просто признаешь ошибки. А когда включается чистая вкусовщина, я понимаю, что просто мой типаж или моя энергия не совпала со зрителем. И это нормально. Я сама из-за вкусовщины никого не хейчу.

При этом ты часто в интервью открыто говоришь о внутренних проблемах индустрии. Естественно, без имён. Не боишься, что люди, о которых идёт речь, увидят это, узнают себя?

Наоборот, я иногда думаю: «Дай бог, чтобы ему кто-нибудь это переслал». Но мне кажется, те люди, которых я имею в виду, даже не поймут, что это про них. Мне не хочется кого-то топить или хейтить коллег, это просто вопрос элементарного профессионализма. В нашей индустрии до сих пор очень мало говорят вслух про существующие дыры в кинопроизводстве и про непрофессионализм.

Я сейчас задумался, что ты так сильно пропускаешь кино через себя. И при этом твои собственные образы бывают очень тяжёлыми и хардкорными, как в «Аутсорсе». Тяжело ли даётся такое?

Это сложный вопрос. Иногда мне кажется, что я вообще ничего не чувствую и веду себя неэмпатично. Бывает, что у меня просто нет эмоционального отклика на чью-то историю. Наверное, это идёт из детства и связано с тем, что у моих родителей было холодное проявление чувств. У нас была очень тесная связь, много любви, но они никогда не были гиперэмоциональными — без всех этих «уси-пуси» и бурных восторгов. Я выросла такой же — немного замороженной в плане внешнего проявления ярких экстравертных эмоций. Тут дело именно в эмоциях, а не в глубине чувств. Мы обсуждали это с психологом. Проблема возникает, когда нужно эмоционально подключиться к другому человеку в моменте. Если кто-то начинает при мне плакать, я не умею ворковать и обнимать, я, наоборот, впадаю в ступор. При этом я легко выдерживаю чужие слёзы, истерики, не пытаюсь сбежать или поскорее успокоить человека — я могу контейнировать эти эмоции и спокойно их пережидать. Но подключаюсь я скорее головой: оцениваю ситуацию, сочувствую, понимаю, что это несправедливо.

То есть слёзы у тебя вообще ничего не вызывают?

Ну почему, если история про животных — меня это трогает. Если показывают видео, где тигр или обезьяна спустя много лет узнают своего спасителя и прыгают к нему на шею — всё, я не могу. Есть известное видео с Робином Уильямсом и гориллой Коко, я смотрела его сто раз и все сто раз рыдала. У Робина Уильямса вообще был один из самых светлых образов в Голливуде.

Ехав на встречу с Милой, я знал, что мы будем много говорить про «Аутсорс». Ну вот не сбежать от этого проекта (да и не хочется, если честно). Мысли, что она уже устала говорить о сериале Душана Глигорова, были, но это как-никак знаковая роль, да и говорить о таких проектах нужно.

Твоя героиня в сериале проживает очень тяжёлую историю: сложные отношения с мамой, болезненная любовная линия, тяжёлая жизнь в целом. Проект оставляет, мягко говоря, мощное впечатление. На тебя этот образ эмоционально не давил в процессе съёмок? Не проецируется ли это на реальную жизнь?

Нет, внутри съёмочного процесса всё ощущается совершенно иначе. Когда зритель смотрит готовый продукт — эпизод за эпизодом, с определённой атмосферой, цветокоррекцией и музыкой — создаётся впечатление, что и персонажам тяжело, и артистам на съёмочной площадке тоже сложно. Но когда ты находишься внутри, да ещё и в тотальном восторге от сценария, от окружающих людей, от оператора, от коллег-партнёров, то испытываешь противоположные эмоции. Появляется чувство какой-то благости от понимания, что вы вместе создаёте что-то по-настоящему большое. Происходит своего рода акт искусства. На площадке «Аутсорса» присутствовало чёткое понимание, что на выходе получится проект, за который точно не будет стыдно и который можно с гордостью советовать. Поэтому к тяжёлым сценам не привязываешься в таком плане. Ты играешь драму, но тебе хорошо. Мне приносило колоссальное удовольствие играть сложные, эмоциональные сцены выяснения отношений с Эльдаром. Внутри был чистый профессиональный кайф от того, как круто всё написано и разобрано, как приятно произносить этот текст и как кропотливо и красиво всё это снимается. Ты можешь говорить в кадре обидные, страшные вещи, но как актрисе тебе в этот момент прекрасно.

Я всегда мечтала о таких проектах. «Аутсорс» — это история из разряда «мечта сбылась». Причём смешно, что в индустрию я изначально заходила через «Трудных подростков», потом были «Азазель» и «По щучьему велению», хотя в самом начале пути я грезила исключительно об авторском кинематографе — в моде были Звягинцев, Канны и всё в таком духе.

Любой талантливый артист задумывается о будущем. Ты анализировала, какой ты будешь через пять-десять лет? Сейчас многие молодые ребята, вроде Макара Хлебникова или Маши Кошиной, уже сами что-то снимают, питчат свои проекты. У тебя нет режиссёрских амбиций?

Думать об этом никогда не рано, сейчас такое время, что можно запускаться хоть в пятнадцать лет. У меня раньше действительно были режиссёрские амбиции. Я какое-то время сама писала сценарий, даже начинала присматривать локации для съёмок. А потом меня резко отпустило, интерес угас. Не знаю, почему так произошло. Возможно, я ещё вернусь к этому позже. Сейчас мне бы просто хотелось, чтобы в моей жизни стало больше театра и больших, серьёзных театральных ролей.

Есть конкретная роль мечты на сцене?

Я так часто называла Настасью Филипповну, что мне уже даже неловко это повторять, будто и хотеть её перестала. Но если честно, это до сих пор она. Мне близок этот образ — героиня сумасшедшая, с надрывом, всё как мы любим. При этом для меня такая роль стала бы отличной работой на сопротивление, возможностью преодолеть себя.