Георги Господинов «Первые шаги»

перевод Собаки

С самого раннего детства нас вскармливали тайнами писательского ремесла – и представляется совершенно естественным, что местом, где это должно было произойти впервые, была закусочная на нашей улице, в которой отец каждое утро заказывал себе и мне похлебку из рубцов и лимонад. Столы – квадратные, клеенки – прожжены сигаретами, прилавок – засаленный, а стекла – запотевшие от горячей похлебки, на которую все шумно дули и хлебали с уксусом и чесноком. И там, на синей плексигласовой табличке на стене, прочел я впервые: «Писатели – хирурги человеческой души. Они должны вырезать из нее все гнилое и разложившееся». Что должна была сказать эта табличка именно там? Я читал ее по слогам каждый раз, прихлебывая похлебку. Ложка – «хирурги», еще ложка – «гнилое», еще одна – «разложившееся»…

Необычный вкус был у этой похлебки.

Впервые мы услышали «Кармен» и «Маленькую ночную серенаду» у дверей одноклассницы, в исполнении электрического звонка, привезенного ее отцом, который водил фуры за границу. Мы учились тогда в начальной школе и люто завидовали однокласснице и ее отцу. Заграница была для нас отдельной страной, вроде Франции и Италии, но гораздо привлекательнее. Только там были такие электрические звонки, жвачки-сигареты и шоколадки с руку длиной. Родители нам объясняли, что за границей нет нашей природы и такого молока. Но для нас природа и молоко не были вкусными.

Впервые мы увидели Эйфелеву башню в виде сувенира с маленьким градусником для комнатной температуры, и поэтому анекдот о болгарине, который, оказавшись рядом с настоящей Эйфелевой башней, долго ходил вокруг и искал на ней градусник, для нас еще не был смешным.

Мы воспринимали венецианские гондолы как ночные лампы с музыкой, а Акрополь – как фарфоровую пепельницу только для гостей. У всех было по «Моне Лизе» в спальне, по «Тайной вечере» в гостиной и по натюрморту с фруктами и нарезанными арбузами в кухне.

Золотой век нашей общей культуры.

Оттого-то мы потом были повернуты на Бодрийяре и «Предшествовании симулякра». Уже было незачем ездить к Эйфелевой башне – еще одна копия, без градусника.

Мир оказался гораздо скучнее, чем обещал. Выяснилось, что Бременские музыканты – не беременные, а из города с соответствующим названием. И хунвейбины – не то, о чем мы думали и что употребляли как ругательство. И индейцы не живут в Индии, и Гойко Митич – не краснокожий, и другие достойные сожаления вещи. Под конец всегда приходил кто-то освидетельствовать труп того, что нас окружало.

Много смерти было тогда, много тления.

Осталось только то странное сходство, на котором упорно настаивала учительница географии, обводя указкой очертания Болгарии на драной географической карте. И всегда появлялся повернутый мордой к морю (и задом к западу) устрашающий лев. Подобное проведение границ должно было придать нам смелость, как выяснилось позже, и ошеломить другие народы. А мы боялись, как бы драный лев не разинул пасть на бедную учительницу. Еще боялись мы из передних конечностей льва (примерно там где-то мы находились) наступить ему по невнимательности на передние лапы; или что какой-нибудь дикарь с северо-запада дернет его за хвост. И если встанет и отряхнется этот кроткий обычно лев, куда нам бежать…

«Хороший лев… хороший…» – повторял я вечером в кровати, гладя атлас и трепеща за учительницу географии.