Проникнуться Словенией. Часть 3

словенский фольклор в переводе Собаки

Из сборника Сабины Пугель «Vile bile. Dolina Reke od Ilirske Bistrice do Zabič in Hrušice» (2012)

Проснулся как-то заяц и думает: «Надо найти пожевать чего-нибудь». Пошел на поле, идет, видит — на дороге пилка лежит, для ногтей которая. Поднял он пилку, сел у дороги и стал коготки подпиливать. Идет мимо лиса:

— Чего делаешь, зайчик?

— Да вот, когти точу, медведя на куски порву.

«Пойду-ка я», — подумала лиса.

Идет мимо волк:

— Чем занят, ушастый?

— Да вот, когти точу, медведя на куски порву.

И волк ушел подобру-поздорову.

А медведь неподалеку в лесу был, все слышал. Подошел он к зайцу, спрашивает:

— Чего делаешь, заяц?

— А, да так, коготки пилю да глупости всякие болтаю!

— У нас как кто умрет, надо его одеть как следует, и денег ему положить, и четки — мы их круницей зовем — и платок… Деньги в карман, чтоб было чем платить за дорогу в рай. Ну и круницу, платок, обувь не забыть! Кто шляпу носил — тому шляпу положить. Кто с палкой ходил — тому палку. Всё, сколько было у человека своего, что он любил, всё надо ему с собой в гроб положить. А то, говорили, приходит, в двери стучится, по шкафам роется, ищет. Страху-то. Придут люди на могилу, раскопают — так и есть, шляпу забыли положить.

Вот в Рупе Мохоров помер, и забыли ему шляпу положить. Так он всё приходил и приходил с тех пор, они уж и обедню заказали, а он всё будто за плечом стоит, дышит. Наконец вспомнили, что шляпу-то ему с собой не дали. Раскопали и положили ему шляпу, и с тех пор всё спокойно было.

А вот еще рассказывали. Сидели, значит, вечером мужики в трактире, выпивали. А пацаны насрали посреди дороги. Втихаря насрали — шутки ради. Стемнело, значит. Мужики на велосипеды — и по домам. А щитков тогда велосипедных не было. Все обговнились с головы до ног. Приходит один такой домой, вонища до небес, жена говорит:

— Ох, Миха (или там: Тоне — не знаю уж, как его звали) — где ж ты так угваздался?! Весь белый и в говне!

— Так дорога-то из щебня, пылит как черт, как тут не угваздаться!

— А папаша мой в Америке был. И я с ним. Только я тогда еще в яйцах у него был. Он как вернулся с Америки, сразу женился. Да, да, так и было — вишь как хитро, держи ухо востро!

— А про гроб с покойницей я рассказывала? Лина Мотиева и Наталия Таринка (она потом в Америку уехала) шли ночью от Кошомата с фабрики — тогда у Кошомата фабрика была. Смена была до десяти вечера. Идут они домой, снегу намело… Распрощались, Лина тут недалеко к себе домой пошла, а Наталия на Велику Буковицу. А тогда дорога была не там, где сейчас, а выше. Плохая дорога. Идет эта Наталия в гору, снега по колено. Поднялась и видит — на снегу гроб с покойницей лежит. Гроб! Исусе Мария! Как она припустила к Мотиевым, чуть живая к ним прибежала! Это тетка Оштарева померла, мужики пьяные повезли ее хоронить и уронили с телеги! На снегу ее оставили и дальше пить поехали. Так и было.

— А ты знаешь, что когда ночью ехали, например, — лошадей там запрягут, волов ли — отстанет кто, заблудится, нипочем нельзя товарищей по имени звать? Упаси Бог по имени позвать: «Йоже! Тоне! Пепе!» Не знаю… «Мицка! Фронцка!»

И все знали, что по имени звать нельзя, только «юхей!» или там «хей, хей!»

Почему? Да потому что мало ли этих Йоже или Тоне в земле лежит. Вот так позовешь — и прицепится к тебе его душа, не отвяжешься.

— Отец мне про эту шахту рассказывал. Про шахту в Косезах. Когда из России в сорок девятом году пришла весть, дескать, есть там один шахтер — Стаханов по фамилии. Точно. И этот Стаханов норму перевыполнял на тысячу процентов. И вот партия и профсоюз шахты в Косезах агитировали, значит, чтобы шахтеры перевыполняли нормы, как Стаханов. И в Боснии был шахтер, босниец, не помню, как звали. Это был наш Стаханов.

А у нас тут профсоюз агитировал, и вот бригада наших шахтеров решила идти на значок ударника — а значок ударника тем давали, кто норму перевыполнял. И стали работать без крепежа. Знай копали и всё. Крепеж-то уйму времени отнимал. Ну и засыпало их. Не помню уж, сколько мертвых, сколько раненых… Пара мертвых точно была. И это всё люди-то у нас были известные — кто с Рачиц, кто со Старода…

Ельшаны — вишь, это тебе никто небось не расскажет. В Ельшанах, в приходе ельшанском тринадцать деревень было, а теперь всего шесть осталось, хорватские ушли. Так-то они не были хорватские, это они продались хорватам. Семь деревень теперь под хорватами, а в нашем приходе шесть осталось — Сушак, Новокрачины, Новины, Ельшаны, Доленье да Велико Брдо, вот и весь приход. А прежде-то тринадцать — Брдцы были, Сапьяны были, да Пасьяк, да Липа, да Рупа, да Шковница, да Лисац — всё это наш приход был. Они ведь носят, до сих пор в Ельшаны носят своих мертвых хоронить. Те, что раньше в нашем приходе были, своих мертвых к нам несут. Мы их зовем «живые хорваты, мертвые словенцы». Мертвецов-то они к нам, в Словению несут.

— Помню, зашел я как-то в гости к брату, у него сынишка тогда еще совсем маленький был. Ну, спрашиваю его, как водится:

— Ты кого больше любишь — маму или папу?

А этот сопляк мне:

— Тито, Тито!

Пришел я домой, а этот его Тито всё из головы нейдет. И будильник туда же — тикает, зараза: «ти-то, ти-то!» Не выдержал я, схватил эту тикалку да как шваркну об стену!

Отскочил он от стены, упал на пол, сказал напоследок: «Петр-р-р-р-чек!» — и замолчал навсегда.

Из статьи Матея Шекли «Furlanščina in rezijansko narečje slovenščine v besedilih» (2010)

Пришли как-то Бог и святой Петр на Билу. Дошли до моста, и говорит Бог Петру:

– Обожди, Петр, старый я уже, не могу, устал.

А Бог с палкой ходил.

Присели отдохнуть. Говорит Бог:

– В Резию не пойдем. Я им уже дал славный язык, который никто не понимает. Спускаются резьянцы на Билу – всё понимают. Заберутся биляне в Резию – ничего не понимают. Вот пусть и живут резьянцы как хотят.

Поднялся Бог – и выронил палку. А мимо паренек пробегал. Говорит ему Бог:

– Помоги старику, подними палку. Видишь, я уже старенький, сам не наклонюсь.

А паренек ему по-фриульски:

– Ce mi daiso?

– Ничего я тебе не дам! Палку мне подними!

А паренек снова:

– Ce mi daiso?

– Палку, говорю, подними! Старый я, сам не могу!

А паренек опять:

– Ce mi daiso?

Говорит Бог:

– Ничего не дам! А как состаришься, дам тебе палку. Что просил – то и получишь! А уронишь палку, попросишь поднять, тебе скажут: Ce mi daiso? Старику или кто о помощи просит, никогда нельзя отказывать. Запомни: как ты с людьми, так и Бог с тобой обойдется!

Из сборника Мартины Пико «Iz semena pa bo lipa zrasla» (1996)

– Восемь лет ей было, сестре, как померла. Матушка так плакала, так плакала, все глаза выплакала. Потом как-то приснилось ей, будто пришла она куда-то. Людей немерено, радуются все – не иначе рай. И видит она пятерых девочек, все в белом, на головах венки, в руках цветы, букеты. А за ними Милка наша. Матушка ей говорит:
– Все такие красавицы, с цветочками, с венками, а у тебя ушат воды в руках. Отчего так?
А Милка ей:
– Это, матушка, слезы ваши, которые вы льете по мне.
Тут она проснулась и говорит:
– Никогда больше плакать не буду! Мои слезы носит!
Это, стало быть, Милка ей сказала, чтоб не плакала по ней, а то ей от этого худо.