Тоне Партлич «Чай для двоих»
часть 2
4. Крестьянка
Когда сцена высветляется, комната выглядит уже иначе. В ней две кровати, две тумбочки и меньше свободного места. На кровати сидит АНГЕЛА БРАЧКО и плачет. На одном глазу у нее повязка, и она утирает слезы только с другого. Плачет и плачет. Почти безутешно… Затем берет четки, молится и плачет. Через некоторое время выходит. Слышно, как она спускает воду в туалете. Берет свою корзину, стелет на столе платок, достает из корзины куриную ногу и ломоть хлеба. Достает лук и режет. Ест курицу, лук и хлеб… Находит в корзине бутылку, пьет. Через некоторое время громко рыгает.
Стук в дверь. Входит директор МАРЬЯНА.
МАРЬЯНА. Ну, госпожа, вы уже освоились?
БРАЧКО. Освоилась? Так быстро это не делается! Я себя чувствую как дома только в Циркуланах, да. Я же вам говорила, меня сын забрал к себе в Птуй, в квартиру. На девятом этаже. Там лифт был, да только я боялась заходить в этот лифт. Он говорит, мама, еще чуток и освоишься у нас. Да не освоилась я. Вернулась к себе, в родные места. Только уже не справлялась, из-за катаракты ничего уже не видела.
Взяла меня дочка в Марибор, сказала, чувствуй себя как дома. А только в больницу меня отдала. Оттуда – в богадельню. Так как же мне за пять минут освоиться тут, госпожа директорша? Что же вы это говорите?
МАРЬЯНА. Спуститесь в столовую, поедите горячего?
БРАЧКО. Нет, у меня сегодня с собой. Курочки поела.
МАРЬЯНА (указывает на кости, луковую шелуху, бумагу и платок). Это все уберите за собой! Или мне уборщицу прислать?
БРАЧКО. Да я уберу. Куда спешить-то.
МАРЬЯНА. Есть куда спешить! Скоро вернется госпожа Ясмина. Она актриса на пенсии. Самая уважаемая дама в нашем заведении. Она на время взяла вас в свою комнату. Но она любит порядок, чистоту, пунктуальность.
БРАЧКО. Пунктуальность? Что это за слово такое? Хотите сказать, чтобы я сразу все прибирала? За собой приберу, за пунктуальностью этой вашей – не буду. На ферме мы сперва о скоте заботились, потом уже об объедках. Тут-то скота нет, буду прибирать. Хотя привычки-то остаются. Да кто она, эта пунктуальность из Ясмина? Я никому прислугой не буду.
МАРЬЯНА. Весьма благородная женщина. Неординарная… Если что-то пойдет не так, не ссорьтесь с ней, пожалуйста. Мне скажите!
БРАЧКО. Я-то не ссорюсь. Ни с кем. Но за словом в карман не лезу. Или я неправильно делаю?
МАРЬЯНА. Автобус вернулся. Я подожду госпожу Ясмину и познакомлю вас.
БРАЧКО. Что ж вы меня подселили к такой барыне? Что, ни одной беднячки у вас нету? Такой, как я?
МАРЬЯНА. Нет. Все комнаты заняты. Только госпожа Ясмина, которая оплачивает отдельную комнату, была так добра и взяла вас на время.
Открывается дверь, входит ЯСМИНА.
МАРЬЯНА. Добрый день. Как прошло? Не жалеете, что поехали?
ЯСМИНА. Импрессионисты того стоят.
МАРЬЯНА. Это ваша временная соседка по комнате. Ангела Брачко.
ЯСМИНА (подает руку). Ясмина Рудольф.
БРАЧКО (пожимает ей руку). Рудольф. Дядя мой тоже был Рудольф, мы его звали Руди. Помер уже, к счастью!
ЯСМИНА. Почему же к счастью, если он умер?
БРАЧКО. Так у него был рак легких!
Я надеюсь, вам не в тягость буду. Я же, знаете, крестьянка. Страшно люблю лук. Надеюсь, вам не очень в нос шибает… Я и сейчас луком воняю, но ведь не очень слыхать?
Выдыхает на нее. ЯСМИНА так и садится на свою кровать.
МАРЬЯНА. Госпожа Ясмина была примой Драматического театра. На сцене играла.
БРАЧКО. О, я ведь тоже играла, когда была помоложе. У меня была главная роль в представлении «Мицке пора замуж». А всерьез вы где работали?
МАРЬЯНА. Госпожа Ясмина была актрисой. По профессии.
БРАЧКО. Что? На сцене играть – это работа? Ну, чего только не узнаешь в богадельне. Да только что это за работа? Мы-то играли смеха ради… ну то есть ради культуры и просвещения на селе.
ЯСМИНА. Может быть, вы замолчите хоть ненадолго? А вы не могли бы нас оставить вдвоем? Мы ведь должны жить бок о бок без посредников.
МАРЬЯНА. Разумеется. Желаю вам поскорее найти общий язык.
Уходит.
ЯСМИНА в одежде ложится на кровать, закрыв уши руками. БРАЧКО лежит так же, думая, что должна ей подражать. Лежат тихо. Через некоторое время БРАЧКО громко пукает. Приподнимается и смотрит, услышала ли соседка. Та, потрясенная вульгарной бесцеремонностью, глядит на нее, будто не может поверить.
БРАЧКО. Извиняюсь. Я когда пердну, мне вмиг полегчает. Моя мама Розика всегда, как перднет, говорила: это полезней ста докторов! Вы тоже можете, мне не помешает…
ЯСМИНА (встает, хватается за нос). Господи ты боже мой! Господи ты боже мой! Где я оказалась?!
БРАЧКО (садится на кровати). Надеюсь, не рассердилась! Пунктуальность! Да разве это возможно, чтобы только крестьянки пердели? Не знаю, только мне сразу легче делается. Полезней ста докторов!
Ложится и засыпает. Храпит.
5. Ночь
Через некоторое время мы видим и слышим, как БРАЧКО лежит и храпит, а ЯСМИНА читает при свете ночника. Затем встает. В десять вечера она, разумеется, не может спать. Тихо прохаживается по комнате. Останавливается перед храпящей АНГЕЛОЙ БРАЧКО. Трясет ее за плечо. Та перестает храпеть, но продолжает крепко спать.
ЯСМИНА (берет стул и садится «к рампе», подальше от кровати). Я совершила ошибку, когда взяла эту крестьянку. Она в сумерках засыпает, а я просыпаюсь. Когда я была одна, я могла играть… Сегодня вечером я бы играла… Иоанну. Святую Иоанну! И потом, уставшая, заснула бы. Этот Янко требует, чтобы я выступила на новогоднем вечере. Они не понимают, какая пропасть лежит между актрисой и культурными вечерами в столовой… Поймут ли они это?
Идет за зонтом. Держит его как меч.
ЯСМИНА – СВЯТАЯ ИОАННА. «Ах! Если, если, если!.. Если бы да кабы да во рту росли грибы! (Порывисто встает.) А я тебе скажу, Дюнуа, что все твое военное искусство тут не поможет, потому что ваши рыцари не умеют драться по-настоящему. Война для них – это игра, вроде лапты или еще какой-нибудь из тех игр, которые они так любят; вот они и выдумывают правила: так, мол, драться честно, а этак – нечестно; и навешивают на себя все больше лат – и на себя, и на своих несчастных коней, – потолще да потяжелей, чтоб как-нибудь стрелой не пробило; так что если рыцарь упадет с коня, то уже и встать не может – лежит дожидается, пока не придут оруженосцы и его не поднимут… Неужели вам не понятно, что теперь все это ни к чему? Куда годятся ваши латы против пороха?
…Нет, такой будет биться, чтобы победить, а свою жизнь предаст в руки Господа Бога своего, как делаю я, когда выхожу на бой. Простые люди это понимают. У них нет денег на латы, и выкуп им не из чего платить, но они, полуголые, идут за мной в ров, на осадную лестницу, на стены! Они так рассуждают: тебе конец или мне конец, – а Бог поможет тому, кто прав!»
Монолог Жанны из «Святой Иоанны» Бернарда Шоу в переводе Н. Холмской.
Закалывает зонтом АНГЕЛУ БРАЧКО, та вопит. От страха вопит и ЯСМИНА.
БРАЧКО. Она меня убьет! Убить меня хочет за то, что я перднула!
ЯСМИНА. Нет! Я просто сверх меры вжилась в образ святой Иоанны!
БРАЧКО. На помощь! Она на зонтик меня насадила!
Вскакивает в белой ночнушке. С криком выбегает в коридор, ЯСМИНА идет за ней. Крики и вопли. Вскоре возвращаются БРАЧКО, ЯСМИНА и дежурная сестра.
СЕСТРА. А теперь обе сядьте и скажите, что случилось!
БРАЧКО. Нечего говорить! Убить она меня хотела зонтиком!
ЯСМИНА. Я играла… Жанну д’Арк! Святую Иоанну.
СЕСТРА. Играли?
БРАЧКО. Я спала. Меня разбудила спица от зонтика в заднице!
ЯСМИНА. Прошу прощения. Я не могла уснуть. Госпожа храпит и… Да ну в самом деле! Мы, люди театра, ночью оживаем. Вечером начинаются спектакли. Продолжаются до глубокой ночи. Поймите, это моя профессиональная деформация! Я ничего тут не могу поделать.
СЕСТРА. Госпожа говорит, что вы на нее напали с зонтиком!
ЯСМИНА. А что мне, склеротичкой стать? Опуститься? Впасть в старческий маразм? Я воссоздаю сцены, сыгранные прославленными актрисами! И прославленные роли. До этого я была святой Иоанной Бернарда Шоу.
«Они, полуголые, идут за мной в ров, на осадную лестницу, на стены! Они так рассуждают: тебе конец или мне конец, – а Бог поможет тому, кто прав!»
Снова делает выпад зонтом. Обе женщины вскрикивают.
СЕСТРА. И вы в нее воткнули зонтик?
ЯСМИНА. По ней совершенно не заметно!
БРАЧКО. Мне показать задницу? Хотите ее увидеть?
ЯСМИНА. Нет, спасибо, я ее уже слышала!
БРАЧКО. Ни минуты я тут больше не останусь! Поселите меня куда-нибудь в другое место! Что у меня, нет права спать?
ЯСМИНА. И пусть идет! Неблагодарная!
СЕСТРА. Успокойтесь! Не шумите! Лягте. Ложитесь давайте, вот так… А с утра мы поговорим с директрисой. (Накрывает их.) А теперь – спокойной ночи!
ЯСМИНА. Спокойной ночи!
СЕСТРА. Спокойной ночи.
БРАЧКО. Спокойной ночи!
Сестра уходит. Обе молчат. Через некоторое время БРАЧКО подает голос.
БРАЧКО. Вы не подумайте только, что это я вам сказала «спокойной ночи». Я ей сказала. А вам пусть будет стыдно. Говорите, полуголые с вами в канаву ходят… Это в ваши-то годы!
ЯСМИНА. Это в роли!
БРАЧКО. Ага… Поглядела бы я!
6. С Божьей помощью
На кроватях сидят ЯСМИНА и БРАЧКО, МАРЬЯНА стоит между ними.
МАРЬЯНА. Другая возможность, госпожа Брачко, заключается в том, что мы откажем вам в гостеприимстве и поручим социальной службе отправить вас к вашему сыну или к дочери, или обратно в Циркуланы.
БРАЧКО. Нет уж, в эти высотки я больше ни ногой! А в Циркуланах дом совсем в землю врос, мне инспекция не разрешает в нем жить. Куда же мне идти?
МАРЬЯНА. Наш дом переполнен. Мы и так на 28 процентов превышаем наши возможности. Только госпожа Ясмина, которая имеет право на отдельную комнату и доплачивает за нее, – взяла вас из солидарности, и то временно… Так что нам надо как-то договориться, как жить рядом.
БРАЧКО. Имею я право ночью спать?
ЯСМИНА. Имею я право засыпать, когда я в состоянии заснуть? Я тут ничего не могу поделать. Всю жизнь я засыпаю в час ночи. Что мне, насиловать себя каждый вечер?
МАРЬЯНА. Если желаете, могу вам дать ключи от библиотеки! Телевизор вам туда принесем.
ЯСМИНА. Из моей же комнаты меня гоните! Подумать только!
МАРЬЯНА. Мы решим эту проблему в самом скором времени. Может быть, уже сегодня. Госпожа Врачко в третьем умрет, и мы по цепочке переселим подопечных.
БРАЧКО. Что? Мне помереть? Ну ясное дело, тогда-то уж я никому поперек дороги не стану!
МАРЬЯНА. Вы – госпожа Ангела Брачко. А я говорю об Амалии Врачко. Вы жизненно активны, а она в коме!
ЯСМИНА. Господи, вы еще скажите, что я должна желать смерти какой-то старухи в коме, потому что тогда тут наконец станет тихо! Пусть остается тут! Только пусть не командует!
БРАЧКО. Я не командую!
ЯСМИНА. Может быть, я командую?
БРАЧКО. Вы ночью с ума сходите! Зонтиком тычете в спящих крестьянок!
ЯСМИНА. Я ночью играю, ибо я актриса.
МАРЬЯНА. Играйте лучше для нас, а не для себя, я же вас просила!
ЯСМИНА. Даже если бы я выступала на культурном мероприятии, мне необходимо репетировать!
МАРЬЯНА. Прежде всего, не сидите целый день в комнате. Выходите! Общайтесь с людьми! Ешьте в столовой! Отдыхайте только вместе, и всё.
БРАЧКО. С кем мне общаться-то? Со мной никто не хочет говорить, я же крестьянка.
ЯСМИНА. Для меня эти люди – чужие. О чем мне с ними говорить? Они ничего не знают о трагедиях, мизансценах, о критике, об ансамблях, фестивалях… Мы, актеры, живем в особом мире. В своем. Для обывателей это смысла не имеет… Если тут еще появится актриса… Только не эта Хелена Яушовец, которая играла мои роли, потому что, прошу прощения, совокуплялась с режиссерами! Со здешними людьми мне общаться? Каким образом? Они меня не примут!
Стук в дверь. Директриса открывает. На пороге ЯНКО ГРЕГОРИЧ.
МАРЬЯНА. Добрый день! Вы чего-то хотели, господин Грегорич?
ГРЕГОРИЧ. Я пришел попросить госпожу Ясмину пойти со мной в кафе напротив. У меня тут вопросы по Гамлету, правнучке контрольную задали, а я сам не отвечу. Вы мне не поможете? Катенька после обеда меня навестит, спросит, ответил ли я на вопросы... Вы же знаете, детей сейчас в школе так нагружают…
ЯСМИНА. О Гамлете? Можно попробовать. Я была Гертрудой, а Офелией была эта корова Хелена…
МАРЬЯНА. Госпожа Ясмина, вот вам и возможность побыть порознь!
ГРЕГОРИЧ. Нет, это возможность нам побыть вместе!
ЯСМИНА. Именно. Подождите, только кофточку возьму.
ГРЕГОРИЧ. Еще зонтик можно, на улице накрапывает.
БРАЧКО. Зонтик пусть унесет, да!
ЯСМИНА. Вы мне тут командовать не будете, сударь! Я пойду, но зонт не возьму. У вас с собой нет зонта?
ГРЕГОРИЧ. Есть.
ЯСМИНА. Вас не стеснит, если я возьму вас под руку?
ГРЕГОРИЧ. Нет, что вы…
ЯСМИНА берет курточку и уходит с ГРЕГОРИЧЕМ.
МАРЬЯНА. Ну вот и отлично!
БРАЧКО. И вы, директорша, это разрешаете?
МАРЬЯНА. Что?
БРАЧКО. Что старик и старуха при всех милуются?
МАРЬЯНА. Более того, меня это радует.
БРАЧКО. Я женщина верующая. Честная. У меня было только с мужем. Помер бедняга. Ну, почти только с мужем. А она хвалится, что с ней солдаты полуголые в канаве…
МАРЬЯНА. Ну, хватит, хватит! Госпожа актриса не такая. Она, наверное, декламировала роль.
БРАЧКО. Вот она мне это самое и сказала, только я не верю.
МАРЬЯНА. Поверьте. А сейчас лучше отдохните!
БРАЧКО. От чего это? Я же ничего не делала. Я же ни к чему притронуться не смею, сразу она ко мне цепляется!
МАРЬЯНА. Да что угодно, что поднимет вам настроение. Пойте, молитесь, с людьми пообщайтесь…
БРАЧКО. Ну вот хоть вы со мной по-человечески. Даром что директорша. Я уж не сержусь больше. И правда помолюсь…
МАРЬЯНА. Вот. А потом сходите к дежурной медсестре, она посмотрит, как там у вас с глазом.
Уходит.
БРАЧКО. Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, молись о нас, грешных, и на небе, и на земле.
Дай мне отдельную комнату, чтоб надо мной не измывалась одна старая актерша… Святая Мария, Матерь Божья… (Встает, как на хорах, и поет.)
Небесные хоры,
Пойте с ликованьем,
Небесные силы, звучите хвалой!
Слава во веки,
Слава в вышних Богу!
Перевод Д.А. Ясько католического гимна «Adeste fideles» («Придите, верные»). В оригинале – словенский народный рождественский гимн «Češčena si Marija».
Стук в дверь. Входит священник, отец БЛАЖИЧ.
БЛАЖИЧ. Да славится имя Господне.
БРАЧКО. Да славится имя Господне, во веки веков.
БЛАЖИЧ. Я священник, посланник Господа в этом приюте. Исповедую, служу мессы, провожаю в последний путь…
БРАЧКО. Святой отец!
Подходит, целует ему руку.
БЛАЖИЧ. В воскресенье в десять утра будет месса, госпожа. Придете? Спросите у людей, где часовня.
БРАЧКО. Конечно. Можно мне будет петь?
БЛАЖИЧ. Набожная песня – тропинка к Богу!
БРАЧКО. Да. Это точно… И исповедуюсь, если грех какой на мне будет.
БЛАЖИЧ. У каждого есть грехи. В поступках или в мыслях.
БРАЧКО. Знаю. И у меня есть. Я убивала.
БЛАЖИЧ. Госпожа, что вы такое говорите!
БРАЧКО. В мыслях! Пунктуальность эту, цацу старую, вот с этой койки!
БЛАЖИЧ. Вам необходимо исповедаться. Заодно песней послужите Богу. И Дева Мария возрадуется. Да святится имя Господне!
БРАЧКО. Во веки веков…
Священник уходит. БРАЧКО находит свечу, зажигает. Сидит и поет. «Тихая ночь, дивная ночь…» Вскоре приходит еще одна старуха, подхватывает песню.
СТАРУХА. А что, Рождество уже?
БРАЧКО. Не знаю. Песня красивая…
СТАРУХА. «Тихая ночь, дивная ночь…» (Идет к двери.) Идите сюда, Рождество наступило, будем петь! «В мире небесном спит, в мире небесном спит…»
СТАРИК. Никак Рождество? Отлично! Давайте сначала!
В комнате собираются старики и старухи и поют рождественский гимн. Приходит сестра.
СТАРУХА (когда пение заканчивается). Рождество на дворе! Господь родился.
СЕСТРА. Какое Рождество! Еще Мартинов день не наступил!
День св. Мартина в католических странах празднуют 11 ноября.
СТАРИК. Нет, уже Рождество! Вот бабушка знает. Иначе не пела бы рождественские песни. Скажете, нет?
СТАРУХА. Я вам сказала уже.
СТАРИК. На Рождество положено пирогом угощать!
СЕСТРА. Да пойте что хотите… Только сегодня не Рождество. Никогда я не слышала, чтобы Христос недоношен был. На дворе ноябрь!
СТАРИК. А в этом году Рождество в ноябре. Я читал в «Словенском христианском пенсионере»… Рождество сегодня!
СТАРИКИ. Рождество. Давайте споем «Тихую ночь»… (Поют.) «Тихая ночь, дивная ночь, все уже спит, только не спит…»
КАРО. Ох, хорошо!
7. Искра
В комнате ЯСМИНА пьет чай. Стук в дверь.
ЯСМИНА. Прошу!
ГРЕГОРИЧ. Добрый день. Ты одна?
ЯСМИНА. Я пью чай одна. Брачкова на вечерне.
ГРЕГОРИЧ. Точно-точно. Вот я и пришел.
ЯСМИНА. К сожалению, второй чашки у меня нет.
ГРЕГОРИЧ (достает из кармана бутылку пива и открывалку). Да я вот пиво принес. (Пьет из бутылки.) Извини, что я прямо из горла. У нас в клубе все мужики так пили.
ЯСМИНА. Ничего, пей.
ГРЕГОРИЧ. Твоя соседка на вечерне. Хоть немного побудем вдвоем. А ты веришь в Бога?
ЯСМИНА. Не знаю. У меня никогда не было времени на Бога.
ГРЕГОРИЧ. Я не верю. Я старый коммунист. Я в войну был почтальон. А после войны – передовик и чемпион по слалому. Бог для нас был опиум для народа. Так мы говорили, так нас учили, и при том я остаюсь.
ЯСМИНА. Опиум? Опиум ведь запрещен?
ГРЕГОРИЧ. Да. И был запрещен, пока в стране был порядок! А теперь у них какая-то демократия, и опиум для народа снова разрешили.
ЯСМИНА. Я играла святую Иоанну. Жанну д’Арк, у которой были галлюцинации и разговоры с Богом. Но это была игра… Я играла, будто верю. Еще играла монахиню в «Глембаях», только эта монахиня влюбилась в Леона.
«Господа Глембаи» (1928) – пьеса хорватского драматурга Мирослава Крлежи (Miroslav Krleža. Gospoda Glembajevi).
ГРЕГОРИЧ. Когда ты на сцене целовалась, когда ты играла смертельно влюбленную Джульетту, ты что-нибудь чувствовала, ты любила по-настоящему… или играла?
ЯСМИНА. Иногда актрисы по-настоящему влюбляются в партнеров. Но потом они не могут играть. Не могут. На сцене все игра, поэтому выглядит искренне. Чаще актрисы влюбляются в режиссеров. Ради ролей.
ГРЕГОРИЧ. А ты когда-нибудь была влюблена в режиссера?
ЯСМИНА. Ты меня допрашивать собрался? Я в молодости просто с ума сходила. Только в настоящем театре нет времени на любовь. Театр – храм искусства. Не храм любви. Скорее уж храм ненависти, чем любви. Те, кто находит настоящую любовь, больше не играют. Или играют плохо. Те, что ищут любовь, – те играют хорошо.
ГРЕГОРИЧ. А ты?
ЯСМИНА. Я только играла. Не было времени на любовь. Был у меня такой Иван, писал книги. Хотел, чтобы у нас с ним был ребенок. А я говорила, только Иоанну сыграю. Я говорила, Антигону мне дали. Я говорила, буду Медеей… А была Хеленца, она спала с режиссером. Когда я узнала, что я всего лишь кормилица, говорю ему, давай сделаем ребенка. А он сказал, что уже какая-то преподавательница литературы от него беременна… Актрисы, настоящие, – мы не для семейной жизни. Днем репетиции, вечером спектакль. Домой приходим за полночь, когда мужчины уже спят или уже все сделали на стороне…
Я все отдала театру, а теперь я стара, одинока, ни на что не годна…
ГРЕГОРИЧ. Я тебя люблю.
ЯСМИНА. Да ты сам не понимаешь, что говоришь!
ГРЕГОРИЧ. Я тебя люблю.
ЯСМИНА. Даже такая старуха, как я, рада это услышать. Сколько десятков лет я не слышала фразы «Я тебя люблю».
ГРЕГОРИЧ. Я бы хотел просто держать тебя за руки.
ЯСМИНА. Так держи.
ГРЕГОРИЧ. Я тебя люблю.
ЯСМИНА. Я для тебя слишком стара, мне все-таки восемьдесят.
ГРЕГОРИЧ. А мне семьдесят восемь.
ЯСМИНА. Видишь, ты для меня слишком молод.
ГРЕГОРИЧ. Слишком молод? В семьдесят восемь?
ЯСМИНА. Да.
ГРЕГОРИЧ. Расскажи мне что-нибудь! То, что ты мне рассказывала о Гамлете, было чудесно. И когда ты мне диктовала ответы для Катеньки. Она пятерку получила. Ее мама, моя внучка, работает в аптеке. Она мне дала таблетки от бессонницы. Теперь, когда мы с тобой сблизились, я всю ночь не могу уснуть… И принимаю таблетки.
ЯСМИНА. Пусть даст и для меня. Я тоже не могу спать!
ГРЕГОРИЧ. А знаешь, сейчас есть такие таблетки, чтобы даже такие старики, как мы, могли друг друга любить.
ЯСМИНА. Да перестань… Вечно люди придумают. Еще комедия об этом есть. «Мандрагора»!
ГРЕГОРИЧ. Нет, правда. Забыл, как называются. Что-то вроде выдра или как-то так.
ЯСМИНА. Ну пусть тогда и их тебе даст… Мне в самом деле интересно, верить-то я не верю. Ты до этого шутил?
ГРЕГОРИЧ. Когда?
ЯСМИНА. Когда сказал, что меня любишь.
ГРЕГОРИЧ. Не шутил.
ЯСМИНА. А откуда ты знаешь?
ГРЕГОРИЧ. Не могу спать. От нетерпения – когда тебя завтра опять увижу. Какая-то искра из тебя вылетела и попала в меня. Ты разве не чувствуешь?
ЯСМИНА. Я только вижу, что другие завистливы и ревнивы! Когда беру тебя под руку и мы идем гулять.
Открывается дверь. Входит БРАЧКО.
БРАЧКО. Господин Блажич такой видный мужчина! Жаль, что священник… А вы тут все воркуете…
ГРЕГОРИЧ. Благодарю за компанию, госпожа Ясмина… Мне пора.
Уходит.
ЯСМИНА. Верно. И мне нужно подготовиться к вечеру… Вечером мой день только начинается.
БРАЧКО. Господи, опять мне не уснуть! Опять будет бушевать.
ЯСМИНА. Не буду. Буду сидеть у окна и смотреть на дождь.
БРАЧКО. А я еще в столовую схожу поужинать. И вы бы со мной сходили.
ЯСМИНА. Я не голодна. И я хотела бы побыть наедине с собой.
БРАЧКО. А то я не вижу. Сидят, воркуют. Влюбились вы, вот что!
Уходит.
ЯСМИНА. Я бы попросила! Нет уж, я не влюбилась. В восемьдесят лет! Хотя почему бы и нет? Разве есть закон, который бы восьмидесятилетней женщине запрещал влюбляться? Только нехорошо, что он меня моложе. Еще обвинят меня в педофилии!