Взгляды на экономику. Воспроизводственный подход

В. А. Павлов

Семинар № 1. Из цикла «Экономика витальности»

Единственная функция экономического
прогноза состоит в том, чтобы астрология
выглядела более респектабельно.

Дж. К. Гэлбрейт

Что есть экономика, и есть ли она? Интересно понять, что же происходит на самом деле.

Дальше я введу некоторые канонические определения.

Неоклассическая версия: экономика – это наука, изучающая поведение человека с точки зрения отношений между его целями и ограниченными средствами, допускающими альтернативное использование.

Еще одно более широкое и более политэкономическое определение: экономика есть наука об отношениях производства, потребления, обмена и распределения материальных и нематериальных благ и услуг.

Но надо сказать, что, во-первых, нет никакого устоявшегося универсального определения. Во-вторых, более 50% Нобелевских премий с 1998 года, полученных в области экономики, вручены за разработки теорий игр. Игры – это, конечно, очень здорово, но экономика здесь причем?

Отмечу, что в экономике есть только два типа решений: плохие и очень плохие. И в области альтернативного использования ресурсов существует только выбор между этими двумя версиями.

Теперь для начала нам необходимо быстро пробежаться по теме «деньги», и оттолкнувшись от нее, попробовать вытащить несколько иной взгляд на экономические процессы. На данный момент существует порядка двадцати значимых денежных теорий, которые были сформулированы в разные времена, начиная примерно с XVI века. Но картину это все равно не проясняет. Есть металлическая теория денег Т.Мена – идеолога меркантилизма – и У.Стаффорда, очень простая, как апельсин. Деньги понимаются как богатство, и серебро с золотом – это и есть богатство, явленное к предъявлению. Канонический пример этой теории – лидийский царь Крез, и отсюда выражение: богат, как Крез. Второй пример – один из важнейших узлов Древней Греции – город Афины с его мощной экономикой, опирался на серебряные рудники. Я пока не обсуждаю, как и когда это стало иным, но это было, и все истории и легенды про доблесть защитников Афин без сомнения имеют место, но в основании все-таки лежали возможности серебряных рудников.

XVIII век – количественная теория денег Д.Юма, Ш.Монтескье, Дж.С.Милля – здесь деньги обсуждаются как средства обращения, и их стоимость определяется их количеством.

В этом же столетии появляется номиналистическая теория Дж.Д.Стюарта и Дж.Беркли, согласно которой деньги создает государство, оно же их печатает и определяет стоимость.

Дальше появляется то, что у нас принято считать добротной классикой – Д.Риккардо и У.Петти – деньги являются способом измерения затраченного на производство чего бы то ни было общественно полезного труда.

Дальнейший ход сделал К.Маркс, создав трудовую теорию стоимости – теорию прибавочной стоимости. И в этот момент у Маркса происходит одна довольно-таки сильная вещь – возникает апологетика переустройства общества за счет изменения системы экономических отношений. Об этом впервые было заявлено. И деньги в этом смысле выступают как универсальный регулятор экспроприации экспроприаторов: мы отбираем капитал у одних и перераспределяем его иным способом. Тем самым был брошен мощнейший вызов. К.Маркс, конечно, блестящий экономист, но порой кажется, что он сам не до конца верил в то, на что натолкнулся. До того, как он стал теоретиком, он лет десять пытался пристроиться хоть к кому-то из немецких князей в роли ученого-еврея при губернаторе. Не получилось – занялся теоретической работой. Это такой своеобразный штрих, или оттенок его ненависти к тем, кто его тогда отверг – получите теперь «Рейнскую газету» и борьбу пролетариата как становящегося класса, и, соответственно, будущее мировой жизни.

Теория К.Маркса была взята на вооружение и развита в политическом и экономическом залогах в совершенно блистательной работе В.И.Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма». И после того, как революция в 1917 году случилась, она показала, что практическое применение марксистского монетарного регулятора для перестройки экономики оказалась вполне приемлемым. Социум действительно оказался трансформируемым за счет перехвата прав собственности и денег.

Это, конечно, не могло остаться без реакции западной экономической мысли, потому что понятно – мы-то двигали построение социализма, а Западу нужно было защищаться. Поэтому возникают монетаристские модели Л.Мизеса, Ф.Хайека и далее всей Чикагской школы во главе с М.Фридманом. Базовый тезис там такой: есть банальное уравнение Фишера, где масса денег на скорость оборота равна сумме денег.

MV=PQ

Где M – размер денежной массы,
V – скорость оборота денег,
P – уровень цен,
Q – количество товаров и услуг

Если мы будем регулировать эти параметры, мы обеспечим необходимое количество денег до состояния баланса экономики.

Перед этим, конечно, была книга Дж.М.Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег». Тезис, который был заявлен Кейнсом в 30-е годы XX века, звучал так: экономика может быть управляемой. То есть, если мы регулируем склонность к накоплению, склонность к потреблению, используя эффекты мультипликатора, то мы сможем управлять экономикой.

В той или иной форме кейнсианские результаты и теоретические заходы сработали. В целом ряде западных экономик идея регулирования прописалась.

Дальше стоит упомянуть кембриджскую школу, это А.Маршалл, Дж.Кларк и А.Пигу, плюс теория рациональных ожиданий Р.Э.Лукаса и теория общественного выбора Дж.Бьюкенена. Там идея состоит в том, что мы можем управлять интенсивностью денежного обращения за счет воздействия на психологию людей, на социально-психологические основания потребления. То есть, если мы сможем управлять способами и стилями потребления, мы урегулируем денежную массу в обращении.

Но дело в том, что все эти теории очень охотно в той или иной степени отвечают на вопрос о том, как деньги можно использовать, но лихо сворачивают с темы: а что же такое деньги. Давайте попробуем по этому поводу немного поговорить.

Деньги являются чистым количеством, и провоцируют такой исследовательский подход – количественный. Но в тот момент, когда принципы функционирования могут быть описаны формальным математическим объективатором, математическим аппаратом, возникает полная иллюзия их самостоятельной субъектности. Мы видим формулы, видим движение, слышим потрясающие слова об опционах на фьючерсы по модельным схемам, и кажется, что существует некая странная субстанция – деньги, которые каким-то образом со сумасшедшей силой влияют на происходящее. Но дело в том, что товар – это вообще-то говоря смысл, приобретаемый покупателем. Застолблю сразу несколько определений «смысла» и постараюсь это сделать достаточно широко – все пригодятся.

1. Смысл – это разделенная с другими мысль.

2. Смысл – это знак онтологического интендирования.

3. Смысл – это рациональная транскрипция сверхчувственных ожиданий.

Рынок при этом взгляде на выявление смыслов – является рефлексией, верификацией и наглядным воплощением существующей системы ценностей общества. Рыночная стоимость любого ресурса, или оценка его смысла, формируется внутри социокультурной системы, и в рынке она только всплывает как нечто видимое в количестве. А понятие «денег» в каждом случае – это производная от мировоззренческих оснований каждой социокультурной системы. Каковы ценности, какова онтология социума, таковы и деньги, поскольку именно на это опирается структура конвертации ресурсов друг в друга, и, собственно, непосредственно конъюнктура торговых транзакций.

Если представить себе онтологически выстроенную иерархию смыслов в обществе, то видно, как они отражаются в чистом количестве.

Смыслы естественным образом сворачиваются в деньги.

Теперь представим себе другую картину, когда картина переворачивается (я пока не обсуждаю причины, почему это произошло) и деньги начинают детерминировать смыслы они теперь диктуют смыслам, каким им быть. Фиксирую, что в настоящий момент смыслы социума определяются деньгами. И эта ситуация имеет чудовищную тенденцию к расширению. Отражаемое стало отражающим, и форма (деньги) начинает определять содержание (смыслы).

Рынок перестает быть смыслово структурированным, это структурирование блистательно размывается. В таких условиях рынок становится мясорубкой, перемалывающей любые смыслы более высокого порядка, попавшие в него.

При этом есть еще один момент. Дело в том, что уникальности теперь не могут попасть в зону смыслов, они в силу своей индивидуальности не имеют квантификации. К деньгам происходит редукция, а уникальности – в принципе не редуцируемы. Таким образом, рынок глобально упрощает ситуацию для своего выживания и развития. Идет колоссальное нивелирование смыслов.

Эта простенькая схема позволяет ответить на достаточно большое количество вопросов. Понятно, что я пока понятия «рынок» и «деньги» держу практически за синонимы.

Вообще-то говоря, западная экономическая мысль искала кроме рыночных и иные формы. Хотя рынка, как – по каноническому определению – совокупности обособленных товаропроизводителей, связанных между собой и имеющих полную исчерпывающую информацию о том, что и почем производит другой, просто не существует. Модель, конечно, на этом строить можно, но 90% всех экономических моделей – это модели статистического равновесия, сбалансированности спроса и предложения с правилами игры, по которым происходят обмены, и оттуда достаточно легко продуцируются коэффициенты переходов разных степеней переделов от одних к другим. И, собственно говоря, все. Если мы теперь глянем и обнаружим, что происходят кризис за кризисом, переворот за переворотом, то эта модель только для модели и годится. Ничего реального она не описывает. В этом смысле экономика может быть рассмотрена принципиально иначе. Канонический мейнстрим говорит, что экономика – более или менее пропорциональна и может держаться, но, к сожалению, случаются кризисы. Я предлагаю посмотреть с иной точки зрения: все время происходят кризисы, а иногда между ними возникают не очень значительные фазы не шаткого не валкого состояния. Аргументация того, что экономика движется от кризиса к кризису, проста. Начиная с 1870 года в Европе идет кризис, расшатывающий все подряд. Война в какой-то степени снимает кризисное напряжение. Возникает кризис 30-х, черная пятница в 1929 году в США с запредельным уровнем безработицы населения в возрасте до 25 лет – 52%. Дальше мы имеем дело со второй мировой войной. Потом с 1945 по примерно 1973 годы единственный промежуток затишья – «золотой век капитализма». А потом начинается двадцатикратный рост цен на нефть, и пошло – кризис 2008 года, кризис 2018 года. А перед этим были несколько кризисов поменьше. В частности, нефтекризис, который организовали наши «друзья» с востока, был в ряду одним из… не более чем.

Карл Менгер в работе «Основания политической экономии» сформулировал тезис о том, что существуют вообще два понимания экономики. Одно – формальное с точки зрения поведения рационального индивида, максимизирующего полезность в условиях ограниченности или дефицита ресурсов, а другое – субстантивистское с точки зрения общества, целью экономической деятельности которого является обеспечение себя средствами существования. Поэтому экономика является встроенным институтом, который можно анализировать только в контексте всей системы связей, культурных отношений и традиций. И определяющий характер экономика имеет только в очень небольшом интервале капитализма как свободной конкуренции.

Далее обратимся к замечательному экономисту Карлу Поланьи, который сказал, что рыночный обмен без сомнения существует, но помимо него есть и такие вещи, как реципрокность – взаимообмен дарами, а также редистрибуция – сбор благ в центр и перераспределение их из центра. Эти три формы сосуществуют. Понятно, что в каждой стране эти доли весьма по-разному соотносятся между собой, но также понятно, что рыночная форма экономики точно не довлеющая. Время рынка, если оно и было, то уже закончилось.

Обратите внимание, что я говорю:

· экономика развивается от кризиса к кризису,
· экономка устроена совершенно непонятными способами с точки зрения принципов обмена (реципрокность, редистрибутивность, товарность),
· экономика вообще способна развиваться.

При этом я хочу сформулировать один тезис, который в дальнейшем рассмотрении будет очень нужен. Уверяю вас, что развивающиеся страны навсегда останутся развивающимися. Никаких переходов в развитое состояние не произойдет. Позже мы еще вернемся к этому утверждению.

Возвратимся снова к деньгам. Есть версия, что первоначально идея денег возникла из ситуации храмового обмена, когда существовало культовое место, куда приносились жертвы, и жрецы все время вынуждены были соотносить цыпленка, барашка, быка и т.п. А это – постоянно воспроизводящийся процесс, при котором устанавливались некие меновые пропорции. Что при этом непосредственно выделилось на роль денег не важно – оно должно было быть делимым, относительно доступным, принимаемым всем социумом. И видимо опытным путем эти пропорции были найдены. Храмы ведь выступали еще и хранителями ценностей, а поскольку хранить в быках сложнее, чем в золотых монетах, то вскоре вся учетность жертвоприношений была унифицирована в эквивалент золота. Если вы помните Христос выгонял торговцев из храма. Возникает вопрос, а что они там делали? Все просто: обменивали принесенные жертвы на золото. Так как через храмовый обмен проходили все, то необходимость обменивать принесенные жертвы на золото перед входом в храм становилась осмысленной. И раз уж этот процесс был запущен, то дальше торговый обмен распространился и на другие сферы. Необходимость отпускания товара с военных складов путем обмена быками исчезла – никакая логистика этого не выдержит. С деньгами надежнее будет.

Имперская экспансия, как, например, римская, достаточно быстро выстроила ситуацию, когда деньги смогли легко распространиться на большие территории. При этом первоначальные пропорции обмена устанавливались жрецами! И в этом смысле деньги несли на себе отпечаток божественного.

Деньги как свернутые знаки ценностей социума являются производной от онтологии социума. В них сидит нечто позволяющее соотнести их ценность со смыслами социума.

В какой-то момент – а это 1407 год – генуэзцы, а точнее экспатрианты маленького, но шустрого народа из Венеции и Испании, создают первый банк Casa di San Giorgio (Дом Святого Георгия). Это еще не государственный банк, но это банк – судя п схеме – открытое акционерное общество с четырьмя человеками в высшем совете и паями участников. И самое важное, что здесь произошло – это отделение денег от торговли.

Раньше работала схема комменд, когда люди, вступая в комменду, будь они заемщиками или кредиторами – рисковали одинаково. Если у кого-то не выгорала торговая сделка, теряли оба: один как вложивший деньги, и другой – не довезший корабль с товарами. И наоборот – если сделка выгорала, то оба приобретали. Деньги в такой ситуации выступали равноправным участником торговли.

Здесь же возникла принципиально иная ситуация. Деньги отделились и сами стали товаром, который человек приобретал, и который он был должен банку. И банку теперь все равно, успешно сработает заемщик, или нет. Он может заработать и с этой маржи заплатить банку, а если не заработает – придется расплатиться с банком тем обеспечением, которое он оставлял. Банк перестал проигрывать. Эта схема была протиражирована с очень высокой для темпов жизни позднесредневекового общества скоростью, и деньги быстро зажили своей жизнью. Выделился финансовый сектор и финансовый капитал, где существует практически автономное движение огромного количества денежных средств, или денежных знаков – в первую очередь деривативов.

И теперь мы имеем дело с тем, что у нас существует колоссальный и совершенно безумный суммарный долларовый навес в экономике. Сумма обязательств, которые на данный момент имеются у американцев в мире примерно в 20 раз превосходят сумму их активов. По сути дела – это прокредитованные деяния, субстандартные кредиты на недвижимость, муниципальные займы, которые предлагаются к обеспечению, и против них выкатываются кредиты федеральной резервной системы США. Там ведь не просто раздача денег. Взамен кладется будущее. И это будущее перезаложено, причем, уже раза два, а то и три. Его, вообще-то говоря, нет, потому что по этим обязательствам ответить уже невозможно. Противопоставить можно только сумасшедший разгон инфляционной компоненты.

При этом неимоверный рост овеществленного капитала довел до того, что окупаемость этого капитала в принципе невозможна. Предположить, что промышленность, например, Японии или США может быть окуплена – это из области фантастики, особенно если видеть, что это стоит. При очень серьезной переоценке – до долей процента – может быть, а так нет!

И эта ситуация кризисов, чудовищного набора финансового навеса, довела капитал до предела, когда становится понятно, что все, история кончилась.

Реплика из зала: но как-то ведь держится пока…

Да, конечно, держится, потому что там тоже читают К.Маркса. Капитал сделал потрясающий ход. Я сейчас немного по-импрессионистски набрасываю тезисы, но, думаю, всем слышно, что имеется ввиду. Капитал понял, что создавать надо не производства, а воспроизводство. Причем его надо основательно выстраивать как систему социальных отношений. И в формуле: «капитал есть самовоспроизводящаяся стоимость» ключевым словом является «воспроизводящаяся». Капитал очень пластичен. И очень быстро поняв, что оппозиция труд-капитал уже неприемлема, он интегрировал труд в капитал. Теперь вместо оппозиции труд-капитал есть капитал, в котором имеется раздел «заработная плата». Платить лучше не по прожиточному минимуму, а по тем деньгам, которые быстрее всего приносят отдачу. И поскольку потребителями выступают те, кому платятся деньги, эти потребители теперь интегрируются внутрь системы. И таким образом начинается цикл классического простого воспроизводства социальных отношений. Обратите внимание, что нового произошло в мире с точки зрения научно-технического прогресса после 50-х годов? Ну, интернет… И больше ничего. Ядерная энергетика, ракетные комплексы, реактивные самолеты, телекоммуникации, все было создано до 50-х. Ничего качественно рывкового не произведено.

Реплика из зала: квантовая физика.

Покажите.

Реплика из зала: кот Шредингера…

Да. Ни жив ни мертв, видимо-невидимо, бывало, не бывало…

И вот когда это место потребительской стоимости как способности удовлетворять определенные потребности человека, противостоящего тебе, стоящего у станка (а ты сидишь в конторе), было заменено меновой стоимостью, капитал перешел на внутрисистемный обмен ресурсами, причем в целях простого воспроизводства. Позже скажу, почему ему некуда развиваться.

Частным индикатором этого является исчезновение профсоюзов как некоего значимого и звучащего символа эпохи. Вспомните жуткую трейд-юнионистскую борьбу в Англии с 1870-х годов за 8-часовой рабочий день, за запрет детского и женского труда, за то, за се… Где это теперь? Вы когда слышали про профсоюзы последний раз? Профсоюзов нету. То есть, формально они существуют, а в реальности…

Реплика из зала: все правильно, это формат тоталитаризма.

Профсоюзы?

Реплика из зала: нет, их и не должно быть при социализме.

Да и бог с ними.

Реплика из зала: это оппозиция.

Да. Но если труд перетек в капитал, то тогда и прибавочная стоимость блистательно исчезает, потому что ее носителя – рабочего класса – больше нет. Прибавочная стоимость, сидевшая в прошлом на пролетариате, и которую отпиливал у него капиталист, исчезает, если рабочий становится элементом капитала.

Кстати, забыл сказать, что в первом и самом эффективном после 1407 года вложением банка Св.Георгия были инвестиции в генуэзскую колонию Кафу, она же Феодосия – крупнейший рынок работорговли в тот период. Торговали нами. А банк отлично на этом зарабатывал. Банк не дожил два года до своего 400-летия. Наполеон в 1805 году взял Геную и закрыл лавочку, сжег все расписки и забрал физические деньги.

Подвожу предварительный итог. Мы поняли, что:

· капитал модернизировался,
· капитал перешел в режим простого воспроизводства социальной системы,
· капитал абсорбировал в себя рабочего и сделал его своим элементом.

Сейчас я позволю себе легкое лирическое отступление. Представьте себе, что вы Робинзон Крузо. У вас есть ваше время, которое вы делите на посадки, выращивание коз, ткачество и т.д. Все время расписано, и вы все делаете сами. Возможно даже освоите плавку металла, если хватит физических сил, которых как правило не хватает, поэтому есть еще расчет на то, что выкинет море-океан. И Дефо периодически подбрасывал так же, как и Жюль Верн в «Таинственном острове» своим островитянам. Это модель.

Теперь представьте, что рядом с вами появляется второй Робинзон. И у него тоже все время занято. Он обеспечивает только прожиточный минимум.

Далее появляется третий. И опять никто ничего не может, поскольку все заняты одним и тем же. И никто не может ничего выделить, потому что слишком небольшие приросты.

Но предположим, что с появлением десятого Робинзона, каждый по чуть-чуть имеет возможность выделить. И теперь десять Робинзонов одиннадцатому, отщипнув немного от себя, могут выделить, чтобы он всем ткал. Но второго ткача Робинзоны прокормить не могут. Один ткач немного высвобождает их время, но приросты в сельском хозяйстве еще не таковы, чтобы содержать еще одного ткача.

Остров продолжает пополняться Робинзонами, и в какой-то момент на уровне примерно тридцати Робинзонов у вас появляется возможность кроме второго ткача содержать еще и кузнеца, который будет вам плавить металл и ковать. То есть, у нас имеются тридцать Робинзонов, два ткача и один кузнец. И это уже воспроизводственный цикл. Тридцать продолжают заниматься сельским хозяйством, двое специализируются на ткачестве, и один – кует на всех. Ситуация замкнутая и, обращаю ваше внимание, и она не может быть дополнена другой (не такой же) структурой. Вы не можете туда привезти еще пятерых Робинзонов. Даже при наличии полей, им некуда встраиваться. Они вынуждены будут создавать свой цикл, добраться до уровня, когда появится хоть какой-то излишек, чтобы нанять ткача. Но первая тридцатка тоже не стоит на месте. Время на сельхозработы высвобождается за счет интенсификации труда, урожайность выше, и у них появляются еще ткачи и кузнецы. А второй группе надо набирать массу.

Вопрос из зала: вот вы говорите одиннадцатый человек появляется в колонии и ему делегируют право быть ткачом. А разве колония не определяет, кто по таланту более способен заниматься ткачеством? Не одиннадцатый, а самый способный к этому делу…

Да нет, конечно же это так. Вы совершенно правы. Появление одиннадцатого – это фигура речи для простоты изложения. Вместе с ним появляется ресурс, который может быть выделен.

Но обратите внимание, мы имеем дело с жестко пропорциональной конструкцией, которая начинает уходить вперед. Первые тридцать начинают потихоньку забирать легко осваиваемые территории, либо самые доступные, увеличивают свое преимущество по сравнению с теми пятью последними. Вот вам банальная схема отношений развитых и развивающихся стран. Вторые никогда не догонят первые, потому что система разделения труда, сформировавшаяся в первом контуре подобного типа, уже настолько разогналась, что она спокойно выигрывает любые ситуации в случае конкуренции. Вторые могут только попросить: «Возьмите нас!» А первые отвечают: «Хорошо, только у нас избытков не так много. Вот вы получали пуд зерна, давайте мы будем гарантированно давать вам полпуда, а за это вы будете у нас, работая на нас, а мы вам еще и дом построим».

И вот в той или иной форме начинается взаимодействие между одним типом экономического развития и другим. И один всегда будет опережать другой, и так со всеми развитыми и развивающимися странами.

Реплика из зала: вопрос как раз про то, как догнать экономику США. Посмотрите, что делает Китай. Из совершенно отсталой страны он превращается в ведущую мировую экономику.

Попробую ответить. Что делает Китай? Взгляните на структуру товарооборота, 40% товарооборота Китая – это США. Китай многое делает, но давайте посмотрим – что. Пластиковую посуду, дешевую одежду, что-то из железа относительно низких уровней передела – и все это для США. Но то, что он делает из области высоких технологий, производится под прикрытием патентов США и, соответственно, с платой за эти патенты. Налицо европейское оборудование, программный продукт из США и достаточно низкая цена труда собственных рабочих. Комбинация факторов сложилась удачно.

Вопрос из зала: то есть, Китай, несмотря на безумные темпы роста и экономическую экспансию по всему миру, продолжает оставаться развивающейся страной, и развитой не станет?

Да. Развитой страной в сложившейся экономической парадигме не станет. Поэтому Китай будет решать эти задачи другими средствами, например, путем войны. Захват Тайваня – это цветочки, а вот появление у Китая ядерного авианосного флота – это серьезно. Ведь на чем держится доллар? По большому счету – на 10 авианосных группах: авианосцах и кораблях прикрытия. До тех пор, пока доллар чувствует себя уверенно, схема работает, деньги берут. Как только эта мера доверия ослабнет, доллар рухнет.

Вопрос из зала: можно еще вопрос? В представленной вами картине мира есть место странам догоняющего развития?

Они есть. И они относятся к развивающимся странам. Ведь что такое догоняющее развитие? У американцев темпы роста чуть меньше 4% в год. У японцев 1.5%, или даже ниже. А у Аргентины – 6%. И эти шесть аргентинских к четырем американским вроде как по темпам догоняют. Но если посмотреть на базу – не тянет. Хотя Аргентина в 30-е годы XX столетия была единственной страной в мире, которая могла соревноваться с США. Весь ресурсный расклад, замечательное сельское хозяйство, отличная интенция на промышленное производство – все говорило о такой возможности. Однако компрадорская буржуазия Аргентины повела себя так, что страна легла под Америку. Поэтому, когда мы говорим «догоняющие» – это значит, что речь идет о высоких темпах роста, но не о возможности дотянуться до уровня развитых стран. Это напоминает историю про Ахиллеса и черепаху. Пока действует сложившаяся система разделения труда, они никогда не перейдут в другую группу.

В связи с этим была очень интересная история: спор Розы Люксембург с Владимиром Ульяновым-Лениным о границах капитализма. В работе 1894 года «Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности» Владимир Ильич сообщает, что капиталистическое производство само себе создает рынок. А Роза Люксембург возражает и спрашивает: «А где границы рынка? До каких пор он может расширяться?» и сама же дает такой ответ: «Границы рынка распространяются до тех пор, пока есть свободное пространство, не занятое капиталистическими системами отношений. Туда, где более низкий уровень разделения труда, где дешевая рабочая сила». Ленин в работе 1914 года «О праве наций на самоопределение» спорит с ней, возвращаясь к первоначальному тезису, что капитализм сам себе создает рынки. «Нет, Владимир Ильич, – говорит Роза Люксембург, – давайте разберемся». И пишет очень неплохую работу, где утверждает, что это возможно только при наличии пространства, свободного от капитала. Как только пространство кончается, развитие капитализма затухает. И дискуссия на том закончилась, но идея о границе капитализма – осталась. И ответ на это простой: капитализм создает совершенно потрясающую по своей широте систему разделения труда, причем, создает ее глобально, создает везде, куда способен дотянуться, создает с немыслимым количеством переделов и переплетений. Но в результате эта мировая система приобретает черты фантастической неустойчивости. Если в одном месте что-то пошатнулось, то отразиться может совсем в непредсказуемом секторе. Это индетерминированный процесс. Поэтому мы никогда не сможем смоделировать развитие экономики – разве что очень поверхностно и очень большими блоками и то – по направлению, а не в частности, и, конечно, без каких-либо гарантий. Непредсказуемость – это особенность экономики. Мы можем предсказать положение планет, мы можем найти бозон Хиггса, мы можем запустить людей на Луну, но мы не можем сказать, каков будет курс доллара и уровень цен на акции на фондовом рынке через неделю.

Помните известную историю про «эффект индейки». Триста дней к индейке приходит хозяин и дает ей корм. У индейки формируется великолепный статистический ряд. Однако на триста первый день хозяин приходит с топором – Рождество. Вся статистика индейки говорила об обратном: хозяин – корм, а вовсе не то, что придут резать. Вот мы примерно в такой же ситуации.

Все знают, что любая вербальная интервенция главы федеральной резервной системы приводит к изменению курса доллара: он что-то ляпнул, курс доллара поменялся. Скажите, как связаны акустические колебания с изменениями стоимости, на которую я приобретаю товары? Вообще-то это какая-то магия. Некие заклинания, камлания, производящие или вызывающие физические действия.

Поэтому получается, что идущая от кризиса к кризису, индетерминированная, потрясающе разноуровневая организация экономики (в том числе и в развитых странах), характеризуется совершенно непредсказуемыми вариациями собственного развития. Кто мог 20 февраля предсказать, что будет 31 марта? Разве что кроме тех, кто в этот момент уже коротко стриглись и наматывали портянки. Посыпалось все, вся экономика! Кошмар состоит не в том выиграем мы войну, или нет. Войну-то мы выиграем. А вот что делать потом с населением и территориями? А это, вообще-то говоря, еда, лекарства, безработица. Готовы ли мы к этому?

Вернемся к примеру с Робинзонами и дискретными квантованными экономическими системами. Команда, которая работает в проекте «неокономика», рассматривает воспроизводственный подход в целом, который изучает, а что же в экономике может быть воспроизводимым. И было введено понятие «воспроизводственный контур» как отдельная (самостоятельная) замкнутая экономическая система производства и потребления с определенным уровнем разделения труда, при котором некий продукт может быть произведен данным технологическим способом. Что здесь имеется ввиду?

Представьте себе, что у вас есть добыча нефти, которую вы загоняете на производство металла для изготовления буровых, чтобы добывать больше нефти. Круг замкнулся. Вопрос: где колготки и конфеты? Их нет. Они внутри воспроизводственного контура. Продуктивность контура – это отношение производимого в контуре к выходящему из контура. В случае с нефтью на потребительский рынок ничего не попадает. А контур молотит, поглощает гигантские капвложения, переходящие красные знамена, ордена… Контур спокойно проедает сам себя.

Комбинация воспроизводственных контуров с теорией об очень неравномерном экономическом развитии нашей страны позволила нашему выдающемуся экономисту Ю.В.Еременко предъявить в своих блестящих работах многоукладность советской экономики. На тот момент было насчитано четыре технологических уклада, которые определяются как иерархия. Уклад нижнего уровня по определенным правилам (в том числе и социально-экономическим) делает некий ресурс, передающийся на более высокий уровень технологий, затем следующий и потом конечный. И у нас в конечном уровне была большая проблема. Военно-промышленный комплекс не мог использовать ресурсы из других укладов. Поэтому ВПК вынужден был создавать собственную ресурсную иерархию – все четыре уровня укладов ему приходилось выстраивать самому. Потому что уровень технологичности предыдущих контуров не позволял использовать гайки, сделанные не на предприятиях ВПК. И потому для работы этой системы требовались такие огромные капвложения, которые на наших глазах девались непонятно куда.

Вопрос из зала: а как же тракторные заводы, которые при необходимости становились танковыми?

Эти заводы по стандартам отличались друг от друга. Не надо забывать, что харьковские танки с ХТЗ и танки сталинградские были нестыкуемыми. На поле боя заменить деталь с одного танка на другой, изготовленный на другом заводе, в большинстве случаев было невозможно. Таков был технологический уровень. Танки делали дети, женщины с огромным количеством брака, который исправляется кувалдами.

Или другой пример, когда авиационщики на одном из заводов Ил во время войны модернизировали систему применения лака на самолетах, и пошли небоевые потери, когда крылья машин начали рваться. Вы знаете, что статистика по Илам неутешительная? Мы 14 тысяч машин потеряли в боях, а небоевых потерь – 12.5 тысяч из-за неграмотности пилотов и неправильных технологических решений.

И вот эта разноуровневость и многоукладность экономики при наличии большого количества воспроизводственных контуров является реальностью и более качественным приближением к пониманию того, как устроена экономика: индетерминированная, многоуровневая, двигающаяся в режиме воспроизводственных контуров от кризиса к кризису, подвязанная на современную мировую систему разделения труда. Вот в этом мы и сидим, впрочем, как и другие страны тоже.

Вопрос из зала: давайте немного вернемся в историю. В 1928 или 1929 году Генри Форд впервые запустил в Америке полный цикл завода-автомата для производства автомобильных рам. Это дало возможность некоторым неомарксистам подвергнуть сомнению основной тезис Маркса о том, что только пролетариат своим трудом создает прибавочную стоимость. Это действительно так? Этот факт очень напугал Сталина, увидевшего в этом угрозу всему мировому коммунистическому движению.

Давайте подумаем, в рамках какой теории это так? В рамках политэкономии Маркса это безусловно так. В рамках теории о трех факторах производства Ж.Б.Сэя, говорящей о труде, земле и капитале, вообще все нормально. Ведь что сделал Форд? Создав некоторый поток, он выбросил его на рынок, обыграл конкурентов, получил за счет этого доход на вложенный капитал, земельные отношения уладил, а с рабочими у него всегда было хорошо.

В теоретическом аспекте Сталин мог испугаться, а в практическом – чего ему переживать? В СССР все равно такого не будет.

А с точки зрения теории, позвольте я спрошу, а кто вообще производит прибавочную стоимость на заводе-автомате?

Реплика из зала: хороший вопрос.

Вопрос из зала: а кто производит и обслуживает роботов для завода-автомата?

Естественно. Но чаще всего происходит, что человека учат нажимать всего две кнопки, а все остальное делают машины. Великолепное разделение труда, дошедшее до элементов. Чем еще можно напугать Сталина? А вот когда некуда девать созданное…

Реплика из зала: Сталина напугало другое: то, что если так пойдет дальше, и это примет мировую тенденцию во всех странах капитала, то отпадет необходимость в партноменклатуре, которая должна руководить пролетариатом. И тогда встанет вопрос о существовании его самого как вождя партийного аппарата.

Я полагаю, что Иосиф Виссарионович был достаточно вдумчивым политиком и понимал, что быстро это не произойдет. Могу рассказать одну историю. В 1944 году Рузвельт получил сведения о выпуске в СССР авиационной техники и истребителей и, посмотрев на цифры, ужаснулся темпами роста производства, схватился за голову, вызвал Гарримана и отправил его с инспекцией на авиационные заводы Советского Союза (по условиям ленд-лиза это было возможно для союзников). В результате Гарриман направил Рузвельту короткую докладную записку на полстранички с расчетом трудоемкости, из которого следовало, что мы работали на пределе возможностей, используя в процессе двенадцатилетних детей. И мы не можем делать больше самолетов, чем то количество, которое так напугало президента США. После этого Рузвельт успокоился и положил бумажку в стол.

У роста всегда есть ограничения. И потому хотелось бы, чтобы экономисты в идеальном случае научились делать рабочие модели. У них есть масса теорий, дающих ответы на то, что происходит, но нельзя пятерых Робинзонов Крузо добавить к тридцати трем. Не добавляются, такова реальность. А экономисты продолжают считать, что ерунда, мол, напихаем, утрамбуем.

Вопрос из зала: хотелось бы к деньгам вернуться. Если я правильно понял, то каково общество, таковы и деньги. Это значит, что русские деньги, китайские деньги и американские деньги абсолютно разные?

В зависимости от тех смыслов, за которые они цепляются (см. схему выше). Я ведь сказал, что есть еще и уникальные смыслы, которые деньгами не берутся, поскольку эти уникальности не редуцируются до простых смыслов.

Я в данном случае говорю не о смыслах, а о деньгах, которые детерминированы состоянием общества, его менталитетом, онтологией. Получается, что по этой теории сущность денег всегда разная, поскольку русское общество отличается от американского и от китайского. У нас разные мировоззрения, разные картины мира, хотя все мы и выглядим одинаково: два глаза, два уха, один рот. Ментальные группы разные, и деньги разные. То есть, нет универсально-глобального представления о деньгах.

В части наличия смыслов – да. В части наличия глобальной финансовой системы – нет. Там деньги являются чистым количеством, там смыслы редуцированы до режима потребления. Там все одинаково. И когда мы говорим о мировой финансовой системе, то США – это не более чем место базирования.

Сейчас система базируется на США, а перед этим базировалась на Генуе, Венеции, Нидерландах, Великобритании. А итальянская черная аристократия (черная она – потому что, когда случилось Авиньонское пленение, они в знак траура двести лет носили черные костюмы) по ряду оценок контролирует половину мировой финансовой системы.

В разных системах понимания деньги не субстантируемы. Поэтому, да, они разные в одном смысле, и одинаковые – в другом.

Реплика из зала: под конец – небольшой сюжет из реальной жизни можно? Вы, наверное, все знаете, что такое капремонт многоквартирных домов, и что в ЕПД есть строка – взнос на капремонт, и все его уже шесть лет платят. В нашем доме провели капремонт. Я не могу убедить людей, используя все свои финансово-экономические познания, что все годы люди куда-то инвестировали. Но должны же быть какие-то ожидания. По теории Маркса эти деньги должны возвращаться обратно. Надо на собрании ставить вопрос о снижении тарифа с управляющей компании на том основании, что, сделав ремонт, они снизили свои трудозатраты на обслуживание дома. Но никто не может понять этих моих рассуждений. Может я неправильно мыслю?

Ну, почему? Вы проинвестировали капитальный ремонт. Значит, затраты на текущее содержание должны быть пересмотрены с некими разумными коэффициентами.

Мы ведь сохранили этим потребительские свойства нашего актива. Так ведь?

Да. Более того, даже повысили. Если цена на квартиру, например, увеличилась. Рыночная цена на квартиру до ремонта должна отличаться в меньшую сторону от цены после ремонта.

А страхование? После ремонта уменьшились риски ущерба от аварий, обрушения, залива водой. Это ведь тоже надо пересчитывать.

Да. Но актуальные расчеты не учитывают изменение качества объекта. Так они устроены.

Я хотел бы напоследок отметить: в подавляющем большинстве случаев экономика идет за процессом. Теория идет за практикой. Был только один случай, когда теория опередила практику: 1917 год, Россия. Все остальное – это после того, как мы что-то увидели – объяснение и толкование увиденного. По большому счету, в мире никакой опережающей экономической науки нет!

Реплика из зала: кто знает, может мы сейчас будем свидетелями новой практики, которая породит новую экономическую теорию.

Нет, секунду. То, что новая практика породит теорию – да. Я об этом и говорю. Но, чтобы теория пошла вперед и указала всем, что надо делать во так-то, потому что… Этого, увы, нет.

P.S. Именно поэтому мы и взялись за создание экономики витальности как теории, опережающей практику.

​ ​