Понятие витальности

Р.Ю. Максишко, В.А. Павлов, В.Ф. Гальцев, А.А. Лазаренко

Семинар № 2. Из цикла «Экономика витальности»

Максишко: Сегодня мы приступаем к разработке понятия «витальности». Без него мы вряд ли сможем сильно продвинуться вперед. Для затравки в семинаре у меня есть три момента. Сначала я хотел бы набросать некоторое пространство пусть даже не очень членораздельное, из которого это понятие может выкристаллизоваться. Потом мы начнем его структурировать в два приема, скрещивая методологические и эзотерические средства.

Набрасывая навоз реперов и маячков, которые будут висеть в этом пространстве, хочется вспомнить, что витальность происходит от латинского слова vita, что означает – жизнь, и на интуитивном уровне все мы понимаем, что это как-то с жизнью связано. Мировоззрение витальности, философия витальности, экономика витальности – это все про жизнь, то есть, построено исходя из некой привязке к жизни как таковой.

Я для себя витальность воспринимаю как нечто, без чего жить просто невозможно. Шелуха сброшена, и остается какая-то стержневая и важная для человека вещь, которая, если исчезнет, приведет человека к смерти. Он просто умрет. А если не исчезнет, то человек будет прекрасно существовать.

Гальцев: Вопрос можно? В последнее время достаточно часто эксплуатируется слово «экзистенциальность», поскольку exist – значит существует. И оно употребляется именно в этом контексте как возможность существования с точки зрения витальной угрозы: ты будешь существовать, или ты не будешь существовать. Это как-то корреспондируется с витальностью?

Максишко: Это корреспондируется с нашей витальной силой. Но дело в том, что за экзистенциализмом и экзистенциальностью тянется мощнейший культурный пласт и такая коннотация, что придется все время отбиваться от общественно-привычного понимания. Я специально от этого ухожу. И на данный момент я сознательно не делаю различий между существованием и жизнью – хотя понятно, что можно существовать и при этом не жить. Это различение будем делать потом, но пока между экзистенцией (существованием) и витой (жизнью) я ставлю знак равенства.

Кстати, и за витальностью, как оказалось, тоже закреплена вполне определенная система представлений: нечто мистическое и оккультное. Вполне вероятно со временем нам придется искать третье слово, чтобы обозначать то, о чем мы тут говорим. Но пока это слово не найдено, будем пользоваться термином «витальность».

Гальцев: И экзистенциальность, и витальность во многом строятся, опираясь на какие-то феноменальные аспекты, то есть, не то, что объективировано, а скорее то, к чему имеется доступ через внутренние переживания.

Максишко: Ты прав, но это приближает нас ко второму шагу моего сегодняшнего доклада. Я ведь и пытаюсь немного расчленить феноменологию, чтобы разные сущности – мухи и котлеты – оказались в разных местах. Поскольку, когда мы говорим о феноменах, то просто фиксируем, что это есть, а к чему оно относится – мы практически не понимаем. А без этого понимания нам очень сложно матрицу составить. Это будет следующий шаг, я еще к этому вернусь.

Гальцев: Сама попытка построить понятие должна откреститься от феноменологии.

Максишко: Я бы так не сказал. Я думаю, феноменология нам нужна для пространства, чтобы мы в нем поварились, поплавали, а потом как-то (неизвестно как) все это структурировали в понятие. Я вообще за многие годы ни разу видел, как кто-то выстроил понятие. Сколько десятков лет мы об этом говорим, что, мол, мы строим понятие, ни одного построенного понятия я не могу привести в пример.

Гальцев: То есть, все те годы, когда мы говорили о построении понятий, ты зачеркиваешь и называешь туфтой? Это большой прорыв.

Максишко: Да. Тогда я так думал, что строю понятие. Но теперь, когда наш дорогой Александр Евгеньевич Левинтов хвастается тем, что много разных понятий построил, я смотрю на это с детским непониманием. При этом он постоянно рисует свою любимую схему «трельяжа» (и я ею сегодня тоже буду пользоваться), но он не умеет ее заполнять. Я чуть позже покажу это на примере.

Гальцев: Как только мы начинаем повторять все эти шаблоны: схема построения понятий, схема мыследеятельности и т.п., мы сразу делаем прыжок с высот Джомолунгмы прямо в океан фиктивно-демонстративных продуктов, и вынырнуть оттуда уже невозможно.

Максишко: Согласен, строить монстроподобные схемы и механизмы, которые ничего не описывают – бессмысленно.

Гальцев: Тогда зачем ты ставишь задачу построения понятия?

Максишко: Исключительно на интуитивном уровне. Во-первых, нам нужно друг с другом разговаривать и соотноситься, что хотя бы в некотором приближении мы говорим об одном и том же. Во-вторых, это необходимо для ориентации в пространстве реальности.

Гальцев: Но обычно так и происходит без всяких построений понятий: все понимают, ориентируются, и обычно ни у кого проблем не возникает.

Максишко: Понятие – не самоцель. Я хочу нашу работу углубить и продлить до построения теории. Не знаю, как ее построить не имея понятий, которые создают аксиоматическую базу.

Павлов: По крайней мере у всех здесь собравшихся есть некоторая негативная коннотация по поводу построения понятий. Тогда может и не стоит использовать этот оборот речи?

Максишко: У меня очень простой подход. Когда меня спрашивают: «Что ты понимаешь под витальностью», я не хочу задвигать лекции на три часа про витальность. Я хочу ясно – для себя в первую очередь – сформулировать, что это такое. Мне самому нужна основа, на которую я мог бы опереться и сказать: «Вот чем я занимаюсь». Нужна платформа, на которой будет стоять теория. И пусть это будет называться не понятием, а как-то по-другому – не важно. Важно, чтобы этот фундамент был.

Теперь я продолжу формирование пространства. Одна из картинок, которую я хотел для этого использовать, – легенда о незапамятных временах, когда существовал некто, который, собственно, и был жизнью. Жизнь была неотделима от него, и жил он в жизни, как рыба в воде. Он не рассуждал о жизни, как рыба не рассуждает о воде, в которой живет, она даже не знает, что живет в воде. Потом произошло некоторое событие – не будем вдаваться в подробности что именно, как и почему – и жизнь этой сущности изменилась. У нашего некто, хоть он и оставался по-прежнему живым, сознание несколько отделилось, и он смог посмотреть на жизнь как бы со стороны. Этот образ известен нам как Адам. Так я трактую версию прачеловека и его изгнание из Рая. Когда Адам совершил свой первый грех, связанный с преждевременным познанием, он по сути дела попытался взглянуть на жизнь со стороны, объективируя ее. И он тут же столкнулся с проблемой: жизнь мгновенно перед ним изменилась. Адам стал задаваться неразрешимыми вопросами – для чего эта жизнь? каков смысл жизни? – которые перевернули его мир. Он стал совсем другим человеком – голым, нагим и неприкрытым посреди рушащейся вселенной.

Гальцев: Опираясь на текст Ветхого завета и на то, что жизнь Адама не имела никакого содержания, ни названия, ни рефлексии, я бы сказал, что у него и не было никакой жизни.

Максишко: Я бы сказал, наоборот. У него не было внешне положенной жизни. Он жил в глубине самой жизни.

Гальцев: А почему ты так думаешь? Это ты сейчас, находясь далеко-далеко за пределами его опыта, называешь это жизнью.

Максишко: По сути в Раю Адам был бессмертным, а когда его из Рая выгнали, он стал смертным. Он стал смотреть на жизнь со стороны, как и мы смотрим. Но нам это привычно, мы с этим родились, а вот Адаму…

Гальцев: То есть, тогда впервые появилось понятие жизни, а до этого он и не жил.

Максишко: Может он и не жил. Не важно. Он находился в жизни. Он и был самой жизнью. И перевернуть это было для него мучительно!

Я про рыбу заговорил не случайно. Она не рассуждает о том, что такое вода, но она в ней живет, из воды состоит, в воде рождается, в воде умирает, в воду же и возвращается. Ей не надо обсуждать, что это такое. Живет она или не живет? Это мы со стороны смотрим и решаем, а рыбе все равно. Она даже нас не замечает. И Адаму было все равно. Жил – не жил, но он был таким. А потом, оставшись таким же живым, вдруг посмотрел на жизнь со стороны.

Гальцев: Получается, что ты посмотрел своими глазами, построил некоторое понятие, обозвал одно жизнью, другое – живущим в ней, потом определил одно через другое, и вот оно – открытие!

Максишко: Вообще-то это не открытие. Это, как я говорил раньше, маячок для создания проблемного пространства, который я хочу повесить и забыть. Я не буду за это биться. Это не открытие, не теория, это сгусток ощущения, имеющий отношение к поставленной теме, иными словами, – некоторое предположение, основанное на моем предыдущем опыте и рефлексии того, что я пережил в своей жизни. Пусть пока просто висит и служит репером.

Второй мой образ связан с Робинзоном. Виктор Павлов на прошлом нашем заседании хорошо прошелся по Робинзону. Он применил этот образ для объяснения, почему развивающиеся страны никогда не догонят развитые. Я же вдруг увидел, насколько хорошо эта картинка подходит к теме витальности. Вырванный из всех действительностей, в которых он пребывал ранее, из всех социокультурных ситуаций, Робинзон был поставлен перед обнаженной реальностью. И тут он вдруг начинает понимать, что важно для жизни, а что не важно. Он лезет в карман и обнаруживает там ключи от автомобиля. Они нужны ему на необитаемом острове, или не нужны? Это витально, или не витально? Имеет ли это отношение к жизни, или нет? Далее он лезет в другой карман и обнаруживает там деньги. Они нужны ему на необитаемом острове? Разве что костер развести, или, если это монета, заточить ее об камень и сделать таким образом ножичек, каким в Одессе карманники сумочки режут, но только не для воровства, поскольку воровать не у кого, а для чего-то полезного, выстругивания деревяшек, снятия коры с веток.

Робинзон разделил листок на две части и в одну заносил, что хорошо, а в другую, что плохо. Помните, как Даниэль Дефо это описывал? Человек оказался в ситуации, которая просто заставила его понять, что такое витальность, и выжить. Он вынужден был пересмотреть всю свою жизнь и заняться тем, что реально было нужно для дальнейшего существования.

Гальцев: Для выживания.

Максишко: Да. Но простого выживания нам явно недостаточно. И тут я начинаю рисовать понятийный «трельяж» – из трех плоскостей, в которых разворачивается понятие. Одна плоскость – генезис понятия, вторая плоскость – устройство понятия, третья плоскость – его использование и применение. Эту методологическую схему вы все хорошо знаете.

Если мы оставим этот триптих в классическом виде, как он всегда применяется в наших обсуждениях, то мы все время будем говорить о выживании и так и не сумеем отделить друг от друга близкие, но далекие сущности. Деньги не нужны, а нож – нужен. Одежда – тоже нужна, поскольку зимой холодно. Но тут же возникает вопрос о родовых и видовых феноменах. Одежда нам нужна, или, например, шуба? Нам нужно мясо, или нам нужна еда? И это очень важный момент.

Если мы будем набрасывать эти штрихи в каждую из плоскостей, они тут же начинают расслаиваться. Первичное расслоение – на генезис, устройство и использование. Но, по-видимому, этого мало. Я бы предложил более дробное горизонтальное расслоение, исходя из того, что жизнь – это все-таки не способ существования белковых тел, как утверждал Фридрих Энгельс в «Анти-Дюринге», а нечто более сложное.

Мы все уже давно привыкли к таким словам, как «духовность» или «душевность». Даже маститые ученые и гиперматериалисты уже начинают рассуждать об этом. Предлагаю ввести в схему несколько слоев, соответственно, в каждую плоскость (См. Рис. 1).

Верхний слой соотносится с духовностью. Это страта идей, бесплотных мыслесуществ и мыслеформ, причин, Логоса.

Следующий слой – душевность. В этой страте мы рассматриваем смыслы, движения и порывы страстей, основанные на принципах симпатии и антипатии.

И в самом низу располагается слой материально-физической данности. Это страта событий, веществ и явлений и всего того, к чему мы привыкли. Обратите внимание, что выживание как телесный принцип будет лежать в основном здесь.

Теперь, если мы говорим о пище, мы можем говорить о материальной пище: белках, углеводах и жирах, состоящих из молекул и атомов. Но можем говорить о душевной пище, и, конечно же, о духовной пище. И мы все время говорим о разном, и все же об одном, поскольку и то, и другое, и третье – витально. То есть, утверждается, что мы не можем жить без духовной пищи.

Гальцев: Можем! Адам жил без всякой духовной пищи.

Максишко: Так это ж когда было? 😉 До грехопадения… А потом ему постоянно нужно было ею питаться, принимая извне.

Грубо говоря, если ты наешься котлет, этого для витальности недостаточно. Тебе нужно еще в душе получить от этого как минимум удовольствие и наслаждение, духовно как-то продвигаться, обретая силу и свет. И вот тут еще есть один слой. Я специально решил оставить его напоследок, потому что о духе, душе и теле мы все много раз слышали, знакомы с такими понятиями и спокойно оперируем этими терминами. Но в теософских и антропософских трудах выделяется еще одна страта – мир эфирных или, собственно, жизненных сил. Мы не умеем с ним работать, не видим его и не понимаем, как с ним работать, но то, что витальность и на него распространяется, это тоже совершенно очевидно и не подлежит сомнению, если за основу брать подход духовной науки.

Таким образом, мы получаем матрицу, состоящую из двенадцати ячеек, в каждую из которых можно всегда помещать любое содержательное зерно, которое мы начинаем обсуждать. И если оно дробится, то мы его обсуждаем сразу в нескольких ячейках.

При этом средняя платформа устройства понятия – на чем я Левинтова ловил на мистическом семинаре, который благополучно изжил себя – также расслаивается, как и все остальные.

Ведь Александр Евгеньевич обсуждал устройство не как устройство, а как набор элементов, из которых оно состоит, не затрагивая принципиальной схемы сборки. Грубо говоря, перед нами лежит куча болтиков, пружинок, трубочек, крючочков и всяких разных металлических штучек, и теперь из всего этого надо собрать пистолет Макарова. Ингредиенты, лежащие перед нами, – это не устройство! Чтобы собрать пистолет, нам нужно знать, как он собирается, для чего и в какой последовательности. Нужно знать идею пистолета и схему его сборки.

Когда мы обсуждаем винегрет, и перед нами лежат нарезанные кубиками овощи – это не является устройством винегрета. Когда же мы их смешаем непонятным образом, то отделить их уже практически невозможно – только в мышлении или в воспоминании. Почему? Потому что элементы винегрета проникают друг в друга, особенно свекла. Она так хорошо прокрасит все: и яйца, и картофель, и зеленый горошек, что на всех ингредиентах будут видны красные мазки свеклы. Долго отмывать придется, чтобы опять все это расчленить, а уж если майонезом сдобрили, то вообще бесполезно…

Теперь мы понимаем, что, говоря о наборе ингредиентов, мы рассуждаем из позиции нижнего вещественного слоя, а когда речь заходит о взаимопроникновении элементов, то мы попадаем в другие – более высокие слои. Рассуждая о вкусе, о том удовольствии, которое человек получает, вкушая винегрет, мы уже находимся в слое душевности, где работают силы симпатии и антипатии. Но если вдруг кто-то дойдет до такого состояния, что начнет обсуждать идею винегрета как таковую, или Логос винегрета, его причину, или увидит в нем имагинацию неких духовных процессов, то он уже перемещается в страту духовности на схеме понятия.

Вот и все, что я хотел сказать в предварительных словах к теме понятия витальности. Теперь предлагаю эту 12-ячеечную таблицу на схеме понятия начать заполнять содержанием. И в дальнейшем обсуждении я бы помечал для себя, куда ложится то, что мы обсуждаем, в какую ячейку, а также как его (как целое, неделимое и нерасчлененное) можно рассматривать из каждой части матрицы.

Павлов: Ты по сути дела сплел некую сеть, и говоришь: «Пойду-ка я выловлю рыбу».

Максишко: А она может проскочить, да?

Павлов: Рыбу ли, или она сплетена для ловцов душ человеческих… Но вода, в которой все это происходит, сквозь сетку-то пролетит. Останется только то, что попадет в эту размерность.

Максишко: И что? Пусть мелочевка уйдет. Останется то, что существенно.

Павлов: Но жизнь-то вода… И она уйдет.

Максишко: Это в предыдущем примере вода была жизнью, а в данном случае нам нужна уже рыба как феноменологическая единица, которую надо выловить и расчленить.

Я-то понял твою мысль. Согласен, мы многое упустим.

Гальцев и Павлов: Мы упустим все!

Максишко: Нет. В сетях обязательно что-нибудь да застрянет.

Гальцев: Но ты не можешь знать меру того, что осталось.

Максишко: Меры не знаю. Но если вообще не забросить сеть, то тогда точно останемся ни с чем.

У нас ведь сейчас вообще нет ничего. Нам не за что ухватиться, не на что опереться, кроме каких-то нечленораздельных ощущений. И я бы, пожалуй, так и остался в этих ощущениях, если бы меня в какой-то момент не долбануло попробовать двинуть теорию. Нужны теоретические основания для экономики витальности.

Почему я об этом задумался? На прошлом семинаре Виктор Павлов опять же очень хорошо это раскрыл. Современная экономика описывает и объясняет то, что уже случилось. За что, непонятно, нобелевские премии дают? За укладывание того, что и так уже произошло в какие-то квазитеоретические рамки? Многочисленные теории денег, теории рынка, все описывают данность, кроме Карла Маркса, который попытался выдвинуть опережающую теорию, ставшую основой для дальнейшей деятельности. Это единственный в мире факт использования экономики или политэкономии как проспективного теоретического базиса для развертывания социально-политических преобразований и построения общества нового типа.

Забрезжила дерзкая идея попробовать создать теорию, которая не описывала бы существующую ситуацию, но давала толчок в будущее. И я тогда подумал, сейчас только ленивый не создает всевозможные проекты, связанные с переустройством общества. Есть самые разные идеи от очень интересных до полностью завиральных, но они все строятся на том, что мы нечто трансформируем, не трансформируя, однако, своего собственного сознания.

Работая четыре последних года с Левинтовым, я вдруг понял, что не надо ничего трансформировать вовне, нужно трансформировать в себе. Нужно дать всему внешнему грохнуться и накрыться медным тазом. И тогда у нас будет только две возможности: либо реанимировать старое на основе былых подходов и онтологий, которые, собственно, и привели нас к краху, либо создать на освободившемся месте что-то принципиально новое.

Гальцев: То есть, ты против эволюции, ты за революцию.

Максишко: Нет. Я за то, чтобы все, развиваясь, как оно развивается сейчас, само неизбежно пришло бы к коллапсу. «И живые позавидуют мертвым». А вот чтобы они не завидовали мертвым, им понадобятся некоторые теоретические основания для дальнейшего возрождения и развития человечества. Но не в ключе старого. То есть, им нужна будет не реставрация старого мира, когда каждый друг у друга дубинкой ресурсы отнимает, а какие-то совершенно новые принципы. И вот мы хотим этот новый образ заблаговременно, пока еще ничто не рухнуло окончательно, начать создавать. Причем не на материалистической парадигматике, а более широкой.

Ведь что Рудольф Штейнер сказал? Духовный мир такой же объективный, как и материальный, он реальный и познаваемый. Мы худо-бедно научились изучать материальный, а духовный, как был неизведанным, так и остается. И тогда Штейнер стал абсолютно научными методами изучать духовный мир, и весьма преуспел в этом. Мне такой подход симпатичен.

И мне для работы нужна платформа. Если хоть то-то в сеть попадется: дельфинчик, или акула, или скат, я буду пользоваться этим, опираясь на то, что выловилось из моря неведомого.

Павлов: Но ты же от этого про устройство моря ничего не узнаешь.

Максишко: Ну как сказать… Я же пытаюсь одно и то же явление рассматривать сразу из четырех, а точнее двенадцати, позиций. Вот дельфин. То, что мы видим, слышим и осязаем находится в нижнем слое. Но этот дельфин, помимо химических соединений, является живым существом, он рождается, растет, стареет и умирает и за это отвечают процессы, находящиеся не в слое атомов и молекул, а в слое жизненных сил. При всем при этом дельфин что-то чувствует. У него есть какие-то ощущения, что-то ему нравится или не нравится. Я, например, в севастопольском дельфинарии, пытаясь обнять дельфина, нечаянно попал ему пальцем в глаз. Так ему это не понравилось, и он тяпнул меня за руку, но не сильно, а как бы предупреждая, чтобы я был осторожнее. Обозначил свое недовольство. Это уже слой душевных качеств. А дальше мы смотрим на то, какая идея через всего этого дельфина сквозит, имагинацией чего он в этом мире является. Это верхний слой. А внешне все выглядит так, будто мы продолжаем как бы просто смотреть на дельфина. На мой взгляд, это уже серьезный шаг!

Павлов: То есть, ты создаешь машинку для расчленения и отделения имагинации от самого дельфина и начинаешь воспринимать дельфина как духовность.

Максишко: Для начала я постулирую и прошу в рассмотрении принять это за аксиому, что весь мир состоит не только из материальных элементов, но он же эфирен, он же душевен или астрален и он же духовен. Любое событие на уровне идеи отражается в физическом мире и всех остальных мирах. Любое событие в физическом мире отражается во всех мирах.

Это сложный механизм. И научиться понимать, что здесь чему – это как раз задача, когда мы говорим про витальность.

Гальцев: Ну, хорошо. У меня основная претензия возникает оттого, что ты просто взял некую готовую матрицу и знаешь, как ее заполнить, и далее тебе представляется, что это содержимое даст возможность перехода к пониманию витальности…

Максишко: Да. Я не знаю, как это будет осуществляться, но в моей жизни было несколько событий, когда критическая масса каких-то корпускул содержания накапливалась, и осуществлялся прорыв в понимании. Срабатывал ага-эффект.

Гальцев: Я все-таки продолжу вопрос. У тебя три плоскости методологического комплита, задающие основные топы работы с понятием. А вертикальные столбики корреспондируются с эзотерическими учениями. Там вообще количество тел может быть от четырех до четырнадцати. И ты обмолвился, что Штейнер работал с духовными явлениями, как ученый, применяя некоторую методологию научного исследования, и получил убедительные для тебя результаты. Но тогда получается, что если слой материального действительно еще можно как-то разложить на составляющие и даже предъявить к ним научные подходы, включая физику, химию, другие описательные дисциплины, то относительно трех последующих слоев возникает очень устойчивое сомнение, что это возможно, поскольку эзотерика при своих многочисленных попытках не построила подобной методологии.

Максишко: Эзотерика упирается в постулат о посвящении. То есть, если ты посвященный, то ты молодец – видишь незримое, всякие ауры. А если ты не посвященный, то тебе и делать здесь нечего – просто верь, что учителя говорят и развивайся. Штейнер же сказал несколько другое. Любой человек может это постичь, поскольку в нем имеются в зародышевом состоянии необходимые способности, которые можно развить. В принципе, каждый может достичь определенного состояния, когда он начинает видеть не под каннабисом или мухоморами, а в силу естественно открывающегося духовного зрения. В зачаточной форме это проявляется у любого и каждого, даже у нас с тобой.

Когда рабочий, стоя в очереди за пивом, рассуждает хватит ли ему денег на четвертую бутылку, его пронизывают все указанные мною миры. В нем живет движение мысли. Он предвкушает удовольствие от любимого напитка. И все это крутится в нем, в этом мужике, а внешне мы просто видим человека, стоящего у ларька. Ты прав, мы прекрасно научились ползать в нижнем слое и как ученые, взяв микроскоп, чтобы того самого дельфина изучить, и как методологи, и как философы. Материальный слой нам более-менее известен. А выше ты начинаешь теряться. Но я тебя уверяю, ты многое видишь и чувствуешь, только не умеешь доводить до рафинированного состояния. Человек, например, умеет отличать живое от неживого, хоть и не знает как. Он обладает этой способностью. Однако орган для этого чувства у него еще не так развит, как обычные глаза или уши. Но эту способность можно развить.

Павлов: Я здесь вот в чем не согласен. У тебя живое всегда в паре с неживым. Ты не можешь сказать «неживое», не противопоставив ему «живое». Смерть ты не можешь определить без жизни, и наоборот.

Максишко: Дуализм присутствует, согласен.

Павлов: Но, предположим, существует нечто в основании этого дуализма, которое в различениях подобного рода не нуждается, потому что оно ни живо, ни мертво.

Максишко: Как рыба в воде.

Павлов: Если позволишь, я тут немного порассуждаю.

Максишко: Да.

Павлов: Хочу рассказать про авиаконструктора Роберто Бартини. Будучи итальянским аристократом и получив наследство, он отдал деньги в фонд помощи рабочему классу, а сам переехал в Россию с тезисом о том, что красные самолеты должны летать лучше черных. В 1935 году Бартини заявил, что может сделать невидимый самолет. Собрал его, выкатил перед комиссией, самолет завелся, загудел, задрожал и исчез. Ну, был же… Материальные ценности вложены были… В итоге Бартини посадили, он сидел в шараге у Туполева. Все, что мы знаем про каспийских монстров – это его работа. Так вот, у него была своя концепция устройства пространства и времени. И когда его спросили, куда он дел самолет, он дал объяснения исходя из этой философии пространства и времени – там у него подразумевалось три времени и три способа организации пространства. Но его попытки объяснить не увенчались успехом, видимо образования человека в петлицах, сидевшего напротив, не хватало для такого понимания. Самолет же не исчез. Где-то ведь он есть.

Я сейчас предложу некоторую провокационную гипотезу, и я пока не буду обсуждать тезисы откуда это берется. Предположим, что пространство генерируется непрерывно. Время есть только способ фиксации пространства в определенный момент, но как такового времени нет. Рисуем схему.

Гальцев: Можно тебе камень на дорожку? Дело в том, что время как нечто релятивное ты уже определил. Мы его генерируем, чтобы упорядочить события. Но мы ведь и пространство так же генерируем для того, чтобы сопоставить некие объекты.

Павлов: Моего интеллекта на такие пространства не хватает. Предлагаю схему (См. Рис. 2). Нечто большим и широким потоком вползает в некий круг, некое пространство, и эта граница – очень условно – живое-неживое. То есть, это область, где неживое становится живым. Это непрерывное свойство чего-то – я намеренно не хочу обсуждать чего, но не потому, что не хочу, а просто не знаю. И это зона постоянного порождения из неживого в живое и наоборот. Если в итоге наша история отделяется от своего генезиса, и в некотором отдалении от области порождения возникают вакуоли, относительно замкнутые, с множеством связей между собой, мы получаем потрясающий социальный мир, который уже никакого отношения к непрерывности или бесконечности не имеет.

Здесь люди становятся социальными существами, и как только они оторвались от границы порождения жизни, они начинают обсуждать политику, войну с Украиной и т.д. без конца.

Есть темп и способ пульсирования этой штуки, которая все время выбрасывает сюда нечто à la живое-неживое. И в каноне дзен-буддизма тезис пульсирования как танца вселенной говорит о том, что вы пульсируйте правильно, и тогда вы все время можете пребывать на границе создания из живого неживого и из неживого – живого. И вот здесь вы что-то делать можете, при условии, что это наложено на правильную структуру того пространства, сеть из правильных фигур пятиугольников что ли – эдакие додекаэдры, или икосаэдры из треугольников, то есть, если совпадает положение узла и частоты пульсирования, то этот переход живого в неживое и наоборот возникает.

Гальцев: У тебя живое как-то привязано к биологической жизни? Или у тебя живое имеет какое-то духовное измерение?

Павлов: Я вообще не хочу говорить слово «духовное» и не хочу говорить «биологическое».

Гальцев: Но Роман Максишко сказал, что мы умеем чисто визуально отличать живое от неживого…

Павлов: А я с ним не согласился. И в этот момент я сказал, что в моей картинке перетекание живого в неживое и наоборот – это постоянно длящийся процесс.

Гальцев: На каком материале?

Павлов: На любом. Ты никогда априори не знаешь, что это. Вот у тебя камень, а через миллион лет он стал другим. И что?

Максишко: Я бы на самом деле не стал бы с тобой спорить. Когда я говорил о разделении живого-неживого, я имел в виду некий сиюминутный срез, констатацию здесь и сейчас, в определенном месте и в определенное время. Ты же замахиваешься на более общую принципиальную схему постоянного возникновения живого из неживого и наоборот как вечно протекающий процесс. Сделав сиюминутное фото этого процесса, ты получишь мою ситуацию. И это никоим образом не противоречит, что человек в определенный момент времени может определить: перед ним сейчас живое или не живое.

Павлов: Вопрос, как всегда, в масштабе.

Максишко: Смотри, мне не хочется сюда слишком много Штейнера приплетать, но тем не менее, когда твои круги на границе говорят о жизни, они по его терминологии говорят об эфирных силах, о жизненных силах. Когда задают вопрос, а камень вообще живой, или не живой, на это хитрый теософ скажет: «Конечно он живой! Но в этом мире, здесь и сейчас, присутствует только его физическое тело, а эфирное, или жизненное тело – развоплощено. Оно находится где-то в духовном царстве. Но в какой-то момент эти тела могут соприкоснуться, и камень реально оживет. Любой, владеющий этим процессом, логосом своим может сказать камню: «Живи!» И он побежит и будет жить. Это явление вполне возможно.

Павлов: Когда обсуждается экономика витальности для меня это способ устройства этого процесса – не хочу говорить жизнедеятельности – но чего-то, что обеспечивает непрерывную трансформацию. Отец Сергий Булгаков в книге «Философия хозяйства» рассматривает хозяйство как способы перевода живого в неживое и наоборот с необходимостью расширения того, что, являясь границами человека, является также и границами его хозяйства.

Максишко: Какова ойкумена, такова и ойкономика.

Павлов: Да.

Лазаренко: Я не сильно погружен в ваши конструкции и, к сожалению, смотрю несколько со стороны, но мне все это представляется очень интересным и симпатичным.

Максишко: Без ложной скромности важное дело делаем для человечества. Когда я смотрю голливудские фильмы, как мир уничтожается астероидом или Годзиллой, атомным взрывом или еще чем-нибудь, я понимаю, что наступил предел. А потом люди, которые выжили, вылезают из всех щелей и начинается «Книга Илая», и все друг друга мутузят за возможность царствовать на оставшейся земле, убивая за последнюю банку консервов или за последний пузырек шампуня.

Павлов: Есть фильм, который описывает все – «Великолепная семерка».

Максишко: Да. И я начинаю думать, а что нужно человеку, которому нет нужды заботиться о производстве еды, если он просто способен материализовать ее из ничего где-то там, на границе живого и неживого в схеме Павлова, скажет: «Стань хлебом, этот камень!» и все пропитание готово. Или когда мы говорим, что человека окружают враги и нужно от них защищаться. Нужно ли оружие, когда он может просто оказаться невидимым для врагов.

Павлов: Прикинуться камнем.

Максишко: Да, прикинуться камнем, или так зыркнуть на них духовным оком, что мало не покажется. Мы не знаем о наших способностях. Наши способности больше, чем может показаться, и мировая катастрофа должна обнажить эти способности до состояния востребованности, чтобы человек мог поднять вес гораздо больший, чем он думает, что может поднять.

Павлов: И это еще и пульсирует, а пространство генерируется непрерывно и все время расширяется-расширяется.

Гальцев: Вот смотрю я на то, как мы работаем, мы, конечно, перечитали в свое время.

Максишко: Ну, да. Есть такой элемент. Нужно, конечно, освободиться.

Гальцев: Способность критиковать, выходить за границы и задавать проблематизирующие вопросы из нас вытекает мутным потоком.

Павлов: Я когда эту картинку для себя нарисовал, я понял, например, почему не могу иметь дело с большинством людей. Потому что они сидят в социальностях, которые оторвались от границ живого-неживого, жизни и смерти. Я, по крайней, мере стал меньше бояться смерти.

Максишко: Если ты к своей схеме допишешь привычные нам слова «действительность» рядом с молекулой социальности и «реальность» у порождающей области, в Левинтовском словаре если подвигаться, то будет то же самое.

Павлов: Да.

Максишко: Мы оторвались от реальности и заигрались в наши игры в действительности. А Робинзона насильно вырвали из его действительности. Он ушел из социальности, и ничто из прежнего мира больше не имеет для него никакого значения. Он теперь находится в реальности, и ему надо к ней приноравливаться.

Павлов: А ты помнишь, куда плыл Робинзон?

Максишко: Не помню, но наверное кого-то грабить. Куда еще мог плыть англичанин?

Павлов: Правильно. В Гвинею за невольниками. И он-таки вплыл из социальности в витальность.

Максишко: И вот эта обнаженная ситуация витальности сказала ему: либо ты сдыхаешь, продолжая мыслить соплями закончившейся действительности, либо ты каким-то образом начнешь открывать глаза навстречу реальности. Конечно, человек тут же примется создавать новую действительность. Наверное, это неизбежно.

Павлов: Но эта действительность уже будет другой, отличающейся от прежней. Я вот тут недавно обнаружил, что в ряде случаев я способен генерировать неприятности.

Максишко: Надо тебя направлять, как пушку: «Иди, и разрушь чего-нибудь там». 😊 Но я понимаю, о чем ты говоришь. Вот вспомни мою схему. В определенных слоях мы не можем понять, но оно есть. И когда я говорил, что человек обладает чувством жизни, я имел ввиду, что у него есть и другие мистические чувства. Например, чувство мысли. Человек может проникнуть в мысль. Как он это делает я не знаю, поскольку этот орган в нас еще не развит, и даже наши супермыслители – дети малые по сравнению с мудростью какого-нибудь архангела.

Гальцев: Самое обидное при этом, что человек думает, что он мыслит.

Максишко: А он просто существует.

Гальцев: И что-то в нем внутренне происходит в плане осознания. Он это называет мышлением, а потом по прошествии лет ему становится понятно, что он мысли-то не доделал, не довел до состояния мысли.

Максишко: Да. Но он может мысль почувствовать. Он может ее почувствовать даже в отсутствии другого человека. Мне не обязательно чувствовать мысль, глядя на человека, который ее произносит. Я могу почувствовать ее даже в глухой пещере, где нет никого и вообще темно настолько, что я ничего не вижу и не слышу.

Павлов: Я тогда еще одну реплику добавлю. Я не скажу, что это понимание, но некоторое наблюдение, как это делать, как создавать проблему материальную, либо нематериальную, я имею.

Гальцев: Проблему для кого? Для людей?

Максишко: Это проблема, кому надо проблема. 😊

Павлов: Да, для других людей. Время между технологическим действием и реализацией занимает примерно полдня.

Максишко: То, о чем ты говоришь, я тоже за собой замечаю, может быть в некотором другом разрезе. Но я тоже иногда вижу явления, генератором которых являюсь я сам. Происходит нечто, и оно вроде бы происходит из-за меня.

У меня по жизни все время воспроизводится ситуация, когда где бы я не появлялся, везде передо мной выстраивается очередь: в магазине ли, в закусочной, на заправке.

Гальцев: То есть, мир из тебя делает терпилу очередей.

Максишко: Да. Доходит буквально до смешного. Иду к кассе, например, а перед ней никого, и раз, за мгновение передо мной подбегают три человека один за другим. Мир их туда пригнал каким-то мистическим образом, и воткнул впереди. И тут сегодня я впервые вдруг сам кого-то опередил на полсекунды, зашел в кабинет без очереди – там никого не было – а этот человек уже стоял за мной и ждал, когда я выйду. Впервые. Просто незадолго до этого произошло одно событие, где я осознанно смирился с неким неудобством, не раздражился, не обозлился и спокойно ждал, и вот – результат смены картинки налицо.

Гальцев: Было бы круче, если бы тебя обслужили, а ему сказали: «Приходите завтра». 😊

Максишко: Точно. Это было бы вообще прекрасно. 😊

Павлов: Что касается меня, то сначала у меня это получилось случайно в силу некоторого эмоционального заряда. А потом я понял, что подобного состояния можно достичь специально. И технология шарашит.

Максишко: Ну, ты поаккуратнее с этим. Как бы ответка не прилетела.

Павлов: Да, естественно. Теперь дело в другом. Теперь я боюсь. Потому что эта струя обращается так же и против тебя. Но был момент, когда меня это поражало и я несколько раз поэкспериментировал.

Гальцев: Я правильно понял, что ты генерируешь некоторые события, и между тем, как ты его запланировал и реализовал выстроилась определенная связь?

Павлов: Скажем так: есть некоторый опыт, который я в любой момент могу воспроизвести.

Гальцев: Но это связано с деятельностью?

Павлов: Практически нет. Речь идет о мыслеформе и о способности воздействовать. Если же ты это используешь, то будут последствия.

Гальцев: Эзотерики давно об этом говорят, но как привести это в управляемое состояние?

Павлов: Дело в том, что я на себе это испытал. Делать это осознанно можно, но не нужно.

Максишко: Я стою на позиции твердой уверенности, что у человека есть способности. Теоретически он может научится чему-то, чего не умел делать раньше – из самых сложных мистических вещей. Эти таланты заложены в него. Но ввиду недоразвитости сознания он пока не может их использовать. Ведь черт знает что может произойти, если твои желания начнут сбываться. Важно, чтобы это не стало черной магией, которая потом выльется неизвестно во что. Это большая ответственность.

Павлов: Если ты в определенном месте пульсируешь в такт со вселенной, причем с определенной мыслеформой, то реальность начинает меняться.

Гальцев: Когда Роман Максишко полчаса назад нарисовал 12-ячеечную матрицу (См. Рис. 1), в ней изначально были заложены глубокие противоречия, из-за чего ко мне подкралось сомнение, что мы сможем ее релевантно построить. Но когда ты заговорил про черную магию, и Виктор Павлов прекрасно подтвердил, что есть некие неведомые нам ходы в промысливаемом пространстве, которые имеют определенную эффективность и результативность, может быть тогда не нужно напрягаться и выискивать подпорки в виде сомнительных теорий, но сразу говорить о том, что ты увидел, и что для тебя является в достаточной степени очевидным? Пусть это будет называться магией. Какая разница?

Максишко: Я не могу об этом говорить, потому что у меня нет такого рафинированного опыта, как у Виктора, когда он что-то узрел.

Павлов: Мною узрели, не знаю почему…

Максишко: Я пока живу в своеобразном раздрае. С одной стороны, я уверен, что это возможно, с другой же стороны, я живу в полном незнании как. Но, то, что я вижу у некоторых людей, которые это умеют делать, говорит мне о том, что нельзя заниматься магией. И я совершенно не хочу ею заниматься.

Гальцев: Вся эзотерика на этом строится.

Максишко: Я не хочу, не ведая броду, лезть в воду. То есть, я не буду производить действия, суть которых мне неизвестна. Мне хочется изучить это и для начала научиться хотя-бы видеть.

Павлов: Кстати, по опыту я знаю, что не могу просить ничего для себя. Так это точно не работает.

Максишко: Есть огромнейшее демиургическое искушение, соприкасающееся с системами, и тебе приходится «всем владети» и импульсы посылать, а это чревато. Но приблизится к этому и разглядеть – любопытно. Мне страшно хочется знать, что там в розетке. При этом, я не собираюсь становиться демиургом, чтобы управлять электричеством.

Павлов: В розетке живут гномики, которых нужно подкармливать двузубой вилкой. 😊

Гальцев: Один молодой профессор – английский или американский, не помню – делает очень интересные небольшие десятиминутные ролики, в которых дает объяснение явлений. И, в частности, он дает объяснение, что такое ток. Оказывается, ток – это совсем не бегающие электроны туда-сюда 50 раз в секунду, а что-то совсем другое. Но мы очень заморочены тем, что якобы знаем, что такое ток.

Павлов: Это пульсирующая волна.

Гальцев: Да. Причем она идет над проводами. То есть, внутри проводов ничего особого не происходит, они просто нужны, чтобы замкнуть цепь.

Максишко: Теперь представь себе, что ты в данную минуту, и мы, сидящие рядом, это все, что осталось на земле. И если ты начнешь думать о чем-то другом, а не так, как привык, то это и есть движение в сторону реальности. То есть, ты свою действительность уже похоронил. Все кончилось. Ток кончился. Больше нет ни электронов, ни проводов.

Гальцев: С различением действительности и реальности я правильно реконструирую? Реальность – это то, что стопроцентно и безвозвратно отдельно от человека существует в некоем физическом или мистическом пространстве, а действительность – это то, что уже вошло в человека, проросло в виде системы объяснений и выстроено в некоторый мировоззренческий концепт. Так?

Максишко: Не совсем. Я бы сказал, что действительность происходит от действия. Это некая возникающая квазиреальность, которую ты сам порождаешь и создаешь. Действительность может быть индивидуальной, а может быть коллективной. В социальной действительности можно жить и вообще не думать больше ни о чем: платить налоги, ходить на работу, что-то делать, бизнес какой-то устраивать, бомжевать… Но в другом месте пространства (показывает на схему Павлова См. Рис. 2), вот здесь кто-то другой выстроил другую систему или машинку. И это тоже действительность. Два мира – два детства. Скажем – это социализм, а это – капитализм. Или что-то третье. Ты действуешь и создаешь вокруг себя действительность.

Гальцев: То есть, действие – это критерий валидности этой действительности? Или мне достаточно что-то помыслить, что-то наговорить, и тогда тоже возникает действительность?

Павлов: Давай я попробую объяснить. Вот эти люди, которые очень живые в социальности – счастливые обладатели уникальных прокладок, или мази для колен, или еще чего-то – настолько живы, что уже мертвы. Они оторвались от протрузии самопорождающегося пространства, от этой стяжки, и как бы они в своей социальности не развлекались – они уже трупы. Только удержание сущности живого-неживого…

Гальцев: Дыхания такого…

Павлов: Да, пульсирующего механизма. И есть способы попадания человека из социальных действительностей обратно сюда. Этому надо научиться.

Максишко: Объединяя наши схемы, хоть они и совершенно разные, я понимаю, что человек с нынешним обыденным сознанием не сможет жить в ситуации витальности. Для этого ему придется сильно изменить свое сознание: вместо одного физически-телесного слоя видеть четыре, как минимум.

Павлов: Мне не нравится слойность.

Максишко: Я ее нарисовал как сетку для удобства и большей очевидности. А у тебя все, кто обладают пока еще обыденным сознанием, болтаются в действительностях, которые ты нарисовал похожими на молекулы.

Павлов: Да.

Максишко: Там они и погибают. Уже погибли вместе со своим миром. А то, что пульсирует – это жизненная сила. И если в апокалипсисе люди не изменят сознание, они не прорвутся к витальности и реальности, но будут создавать новые действительности по образцу тех, которые только что разрушились.

Гальцев: К прежним четырем слоям Виктор Павлов как бы добавляет некий пятый – мистический.

Павлов: Нет.

Максишко: Я тоже не согласен. Он механизм добавляет. Моя схема статична. Она предоставляет ячейки для заполнения содержанием. И где не заполнится, там у нас возникает дефицит в мышлении. Это онтология. А Виктор демонстрирует механизм. Его схема показывает, как это живет и дышит – процессуально. Эти схемы не спорят друг с другом. Теперь можно через одну схему смотреть на другую и видеть, наконец, из чего все состоит (См. Рис. 1) и как устроено (См. Рис. 2).

Гальцев: Получается, одна схема проявляет мощный скрытый смысл другой.

Максишко: Так можно сказать. Сегодня так удачно сложилось, что обе эти схемы могут работать друг с другом. Виктор дал не альтернативную схему, а дополняющую и обогащающую еще одним ракурсом – процессуально-деятельностным.

Павлов: У меня только вопрос. Грыжа на моей схеме – это ведь генерация пространства.

Максишко: Эта протрузия вообще к человеку не имеет отношения, она и без человека живет. Но человек может к ней привязаться.

Павлов: Да. Пространство генерируется. Ты можешь за него цепляться, можешь не цепляться. В одном случае ты живо-мертвый, но живой, а в другом случае – очень живой, но мертвый.

Максишко: Живее всех живых. 😊

Гальцев: Все-таки мне кажется, что мы все время ходим по границе неких наших логических обоснований. Нам мнится, что мы сильно продвинутые, и как только мы начинаем говорить о чем-то сложном, тут же возникает вопрос: «А почему ты так думаешь?» И есть гарантия, что ответа на этот вопрос не будет. Ни методология, ни философия, ни наука там не тянут. И это отдельная тема: как обсуждать подобные темные лакуны: сознание, познание… Не лучше ли сразу войти с неким рабочим тезисом экономики витальности? Ты можешь это сделать?

Максишко: Сейчас нет. Для этого надо еще поработать. Но, продолжая твою мысль, добавлю, что с былыми средствами, которыми ты раньше пользовался – логика, методология – ты и не сможешь здесь пройти. Тебе нужно достроить свои способности. Методами прошлого ты не построишь будущего. Они здесь уже не работают.

Гальцев: А как ты решаешь, хватит мне логических средств, или не хватит?

Максишко: Речь не о том, хватит или не хватит. Речь о том, что они в принципе не годятся. С ними мы будем продолжать крутиться, как белка в колесе, не расширяя…

Гальцев: Пока я услышал только один тезис, что надо изменить сознание, после чего возможно все – вообще превратиться в мотылька и улететь сквозь стекло. На вербальном уровне я могу с этим согласиться. Но, кроме изменения сознания, что ты еще хочешь сказать относительно экономики витальности?

Максишко: Сегодня – ничего. Экономика витальности – это рамка всех наших семинаров. А сегодня мы обсуждаем не ее, а витальность как таковую.

Павлов: Я, например, не занимался построением понятия. Я проснулся с пониманием чего-то, с откровением, и изложил в виде схемы.

Гальцев: Но тогда это некоторое действие, которое производится не тобой, а над тобой.

Павлов: Да.

Гальцев: Ну, хорошо. И что с этим делать?

Павлов: Я буду знать, что делают другие.

Максишко: Если Павлов будет применять старые средства и использовать микроскоп, чтобы посмотреть, как распространяются душевные флюиды или действуют жизненные силы, он ничего не увидит, потому что микроскоп предназначен для другого – для рассматривания и изучения физических материальных объектов. Штейнер же сказал, что другие миры так же реальны, как и физический, но для них нужны другие микроскопы, которыми мы пока не обладаем, у нас еще не развился такой орган чувств, чтобы с помощью него все это видеть. Но в зачаточном состоянии этот орган есть у каждого, и мы можем его развить. Мне, лично, это страшно интересно.

Гальцев: Если мне не изменяет память, то ты пришел на мистический семинар в 1989 году примерно с этими же претензиями.

Максишко: 😉 Ну, значит я хожу кругами, а точнее – по спирали, все время поднимаясь немного на следующем витке.

Гальцев: Удалось что-нибудь за тридцать лет?

Максишко: Кое-что удалось. Например, есть некоторые успехи в достижении такого состояния, когда в тебе генерируется ага-эффект, и ты вдруг начинаешь что-то понимать. В подобное состояние можно себя ввести, причем без воздействия алкоголя или психотропных средств – это не экстаз, ты продолжаешь оставаться абсолютно в здравом уме и твердой памяти, но в некой медитативной форме, когда обостряется интуиция и к тебе приходят ответы на вопросы.

Гальцев: Это уже звучит интересно. Расширенное сознание, новые возможности, но это ведь опять происходит не регулярно и не в рабочем порядке – нетехнологизируемо.

Максишко: Отнюдь. Пару лет назад я обнаружил одну интересную вещь в ритме задавания вопросов, так что ответы приходят вполне регулярно. Как-нибудь потом расскажу подробнее, если будет интересно. Это вообще отдельная тема. Но это такие мелочи?

Гальцев: Это мелочи? Это вообще гвоздь программы.

Максишко: Нет, это не гвоздь программы! 😊 Гвоздем программы станет создание такого пространства, в котором я мог бы двигаться и развиваться так, как это будет правильным.

Павлов: У меня другая картина пространства. Вопрос в том, каким способом ты его занимаешь.

Гальцев: Но слово «пространство» у нас очень сильно ассоциировано с трехмерностью, плоскостью, видимым измерением. Ты про измерение говоришь?

Павлов: Надо зафиксировать неконвенциональное определение пространства. Пространство – это то, где находится странное сито живого-неживого.

Максишко: По моей схеме, говоря о пространстве как об измерении, ты продолжаешь оставаться в материальном слое. Когда ты начинаешь рассуждать о пространстве как области пульсации и перехода из неживого в живое и наоборот, ты сразу попадаешь в слой эфирного. Дальше есть еще слои, пространство которых – душевное и духовное – мы даже представить себе пока не можем. Но принцип в чем заключается? В том, что любое явление ты протягиваешь сразу через несколько фокусов, поскольку оно живет одновременно в нескольких мирах. И в нижнем мире мы хорошо научились рассматривать и пространство и что бы то ни было еще – у нас есть для этого адронные коллайдеры, электронные микроскопы и много всего – и даже немного разбираться в материи, хотя до сих пор никто не знает, откуда эта материя берется, из какой суперпозиции, поскольку ее генезис находится значительно выше – из мира идей он проступает. Непонятно как, но идея материализуется, декогерируется.

Павлов: Тот же самолет Бартини.

Максишко: Да. Помнишь пару-тройку десятилетий назад проскочила такая забавная теория, где постулировалось, что точка – это бесконечно малая сфера. Соответственно, прямая – это цилиндр с бесконечно малым диаметром. Ортогональное пересечение трех прямых задает наше 3-d пространство, но это пересечение происходит в точке, сиречь в сфере, и если произвести инверсию пространства, то все что находилось вовне, попадает внутрь точки-сферы, а то, что было внутри, разворачивается наружу. Может у Бартини самолет как раз и инвертировал в точку. 😊 Он здесь, но он там. И нет проблем. Можно кучей шизоидных теорий объяснить исчезновение самолета.

Гальцев: Да. Я как раз хотел бы удержаться от проваливания в шизоидность. Вернусь к своей исходной мысли. Мы перечитали много книг, поэтому в каждом подходе мы достаточно быстро выходим на бесконечность и понимаем, что мы туда никогда не долетим. И тут важно как-то грамотно отступить, чтобы все-таки удержать островок смыслов и высказать некую мысль.

Максишко: Именно это и произойдет в конце концов.

Гальцев: Это, кстати, не очевидно. Чтобы мысль состоялась, необходимо тоже некое мистическое стечение обстоятельств, и она должна проявиться. Когда ты сказал, что здесь мы будем обсуждать экономику витальности, эти два слова для меня поставили определенные задачи и ожидания.

Максишко: Будет тебе и экономика, но сперва давай разберемся с философией витальности. Слово «экономика» сегодня вообще произносится всуе, поскольку это рамка исследования в целом, а сейчас мы пока обсуждаем понятие витальности. Тема семинара, кстати, так и звучит. Ты невнимательно смотрел. 😉

Гальцев: Хочу добавить, что над всеми понятиями, которые мы здесь сегодня употребляли, сотни, если не тысячи, светлых голов уже работали веками, и их продвижения все равно слишком скромные, слишком персональные – до нас это могло не дойти. Будет сложно все это повторить.

Максишко: Не надо все это повторять. Ты лучше подумай о тех безвестных просветленных личностях, которые на этом пути продвинулись дальше упомянутых тобой умов, но дальше дематериализовались и теперь присутствуют везде и всюду, включая наши мысли.

Павлов: Смотри, когда ты говоришь, что мы слишком много всего прочитали, может мы как раз и достигли какого-то критического уровня духовной переработки? Читали-читали, а теперь у нас идет диарея непереработанного духовного. Схемы какие-то создаем. Количество людей, обсуждающих это, перешло через тексты в качество, которое мы теперь двигаем.

Гальцев: Нет, Виктор. Я как раз боюсь, что переев и попытавшись это переварить, мы можем бесконечно генерировать кал и при этом не создадим ни одного бриллианта.

Павлов: Очень даже запросто, но у меня стойкое ощущение, что не я создаю, а мной создают. Гипотеза о том, что количество, которое могло бы перейти в качество – не реализуется никогда. И если ты сольешься с этим «никогда», тебе до тех, кто остались, не будет никакого дела.

Гальцев: Я поэтому и апеллирую к тому, что раз Роман меня пригласил на некую связку из двух слов – экономика витальности, я как раз не хотел бы останавливаться на том, что мы успели прочитать и какие слова умеем увязывать в группы или в схемы – методология научила нас творить это бесконечно и безответственно, порой бессмысленно, и свойства мы научились находить во всем – я конкретно хочу не пересказов книг, а чего-то нового, поскольку меня эти два слова заинтриговали. Но сейчас, несмотря на то что и про витальность, и про жизнь мы сегодня много говорим, мы не приблизились ни к понятию, ни даже к какому-то очертанию предмета, – о котором мы говорим.

Максишко: Мы блуждаем в потемках, сам же знаешь. До экономики витальности еще дойдем.

Павлов: Если я знаю, что я могу это делать (указывает на Рис. 2), то я многое смогу. Моя задача научиться пользоваться. Меня по большому счету не интересует понятие, меня интересует, могу ли я сделать это воспроизводимым и не от случая к случаю, а всякий раз, когда понадобится. И кстати, исходя из схемы, я могу, пожалуй, сформулировать, что такое экономика витальности.

Экономика витальности есть оптимизация организованной совокупности деятельностей не в системах действительностей, а на границе живое-неживое при текущих ресурсных ограничениях. Тогда ее основной задачей является выход за границы имеющихся ресурсов.

​