«Царь Ирод», «Третий Рим» и христианская совесть

Не так давно я писал о том, что мы неразрывно связаны с Россией, так что отделять Отечество от себя или себя от Отечества примерно так же трудно, как ходить на руках вместо ног. В этом смысле наше единство с родной страной я считаю естественным и неотделимым от человека.

Но читая про Ивана Грозного, я обратил внимание на другую сторону проблемы патриотизма, о которой хотел бы сейчас немножко подумать вслух: о том, что православный христианин всегда ответственен перед Богом и совестью и потому, несмотря на всю его любовь к земному Отечеству, христианин никак не может безусловно одобрять все его действия, а иногда может (и должен) даже и прямо назвать беззаконие и безобразие беззаконием и безобразием.

Б. Н. Флоря справедливо отмечает, что, в общем, Иван Васильевич был не первым русским государем, который достаточно сурово подавлял всяческую оппозицию, будь то светская или церковная. Но опричнина и казни Грозного до известной степени отличались от того, что было прежде. Учреждению опричнины предшествовал царский указ, которым боярская Дума и церковные иерархи лишались права «печаловаться» за обвиняемых[1]. При этом казни совершались зачастую внезапно, без суда и следствия: «Многие убийства совершались внезапно, в самый неожиданный для жертвы момент — в суде, в приказе, на улице или на рынке. Делалось это, очевидно, для того, чтобы приговоренный к смерти не успел покаяться и получить отпущение грехов»[2]. К подобным мерам прибегал ранее Василий Темный: «Когда в 1462 году серпуховские дворяне попытались освободить из тюрьмы своего князя, заточенного Василием Темным, и были казнены, то перед казнью великий князь “и отцемь духовным не велел приступати к ним”, и те умерли, не имея возможности исповедаться в грехах перед смертью»[3]. Однако Иван Васильевич довел этот принцип до логического завершения, так что казненные во времена опричнины лишались не только покаяния, но и вообще погребения: «Мертвый не должен был погребаться на его земли, но сделаться добычей птиц, собак и диких зверей»[4] (во время Новгородского погрома тела казнимых бросали под лед).

Отсутствие права «печалования» по обвиняемым в измене, отказ им в праве на покаяние и христианское погребение означал фактически приравнивание их к вероотступникам и / или колдунам. И действительно, «такое отношение к изменникам вытекало из убеждения царя, что те, кто препятствует ему в исполнении возложенной на него Богом священной миссии, сами поставили себя за пределы христианского мира»[5]. Об этом писал и сам Грозный в своем послании к Курбскому, утверждая, что отказ от повиновения государю равнозначен апостасии: «Смотри же сего и разумей, яко противляяйся власти Богу противится; аще убо кто Богу противится, — сей отступник именуется, еже убо горчайшее согрешение»[6]. Таким образом между властью русского царя и властью Божией устанавливалось фактическое тождество; православный противник русского царя просто не мог существовать как таковой, потому что противление государю Московии, единственному православному царю, было равнозначно апостасии. Фигура князя Курбского здесь очень показательна: во время своего пребывания в Речи Посполитой он выступал как апологет Православия, полемизировал с униатами[7], но вместе с тем он предал Ивана Грозного, и потому в глазах царя не имел права именоваться христианином: «Якоже убо Июда злата ради преда Христа, тако же убо и вы наслаждения ради мира сего православное християнство и насъ, своихъ государей, предали есте»[8]. Предать московского государя значило (с этой точки зрения) не просто совершить грех, но отступить от Бога вообще.

Нельзя не отметить, что Курбский, по-видимому, как человек той же эпохи, также полагал, что противление православному государю равнозначно противлению Богу, поскольку «православное царство» для него также являлось своеобразным отражением Царства Божия на земле. Дело было, однако, в том, что по мнению Курбского Грозный не являлся православным государем, а следовательно, и не имел права отождествлять свою власть с Божественной. Князь прямо проговаривал это в самом начале своего первого послания Ивану Васильевичу: «Царю, от Бога препрославленому, паче же во православии пресвѣтлу явльшуся, ныне же грѣх ради наших сопротивне обрѣтеся… совесть прокаженну имуща, якова же ни в безбожных языцех обретается»[9]. Иначе говоря, Курбский также отрицает за своим оппонентом право именоваться православным, но уже на другом основании: «прокаженная совесть», нравственная испорченность Грозного, делала его из православного — «сопротивным», т. е. безбожником. Царь отвергал такого рода обвинение как «навацкую ересь» (т. е. ереси Новациана, отрицавшего возможность покаяния для тяжких грешников) и утверждал, что статус «православного государя» гарантируется самим по себе исповеданием правильной веры, судить же о нравственности или безнравственности приказаний царя никто, включая Церковь, не имеет права. В излишней готовности царей слушаться советов «попов» (т. е. священства вообще) Грозный видел причину гибели Византии: «Нигде же бо обрящеши, еже не разоритися царству, еже от поповъ владому. Ты же почто ревнуеши — иже во грецехъ царствие погубиша и туркомъ повинующимся?»[10]

Иными словами, с точки зрения Ивана Грозного тот факт, что он является царем по крови и исповедует догматически православную веру, делает всякое неповиновение (тем более сопротивление!) ему актом апостасии, поскольку он как царь является носителем Божественной власти на земле. Это представление (в виде лозунгов наподобие «враг России — враг Божий» в концепциях «атомного Православия») встречается и сегодня.

Противоположное представление, состоявшее в том, что подлинным православным государем (а значит, и представителем власти Божией в мире) царя делает не только догматическое правоверие, но и нравственная чистота, впрочем, озвучивал далеко не только Курбский. Задолго до него на это указывал Ивану Грозному прп. Максим Грек (он, впрочем, разумеется, не делал из этого рассуждения выводов о допустимости предательства и перехода на сторону противника в разгар войны): «Три добродетели более всего делают славными и долговременными православное земное царство: правда, то есть, справедливость суда… второе — целомудрие, то есть чистота жизни… и третье — к подчиненным «кротость», растворенная царским страхом, для исправления их, а не для погубления. Царь, направляющей жизнь свою по этим трем добродетелям, есть, воистину, православный царь и одушевленный образ самого Небесного Царя»[11].

При отсутствии этих добродетелей Господь упраздняет даже догматически правоверные царства: «Бывшие в последнее время у нас, греков, цари ни за что иное преданы общим всех Владыкою и Творцом уничтожению и погубили свою державу, как только за великую их гордость и превозношение, за иудейское сребролюбие и лихоимство… Не за иное какое прегрешение предал Господь разорению царство Седекии и Иехонии, царей Иерусалимских, хотя они, отчасти, были и благоверны, как только за их всяческое беззаконие, сатанинскую гордость и богомерзкое лихоимство»[12].

Иными словами, статус Российского царства как того самого «Третьего Рима» — православного царства, хранимого Богом — зависел в глазах прп. Максима не только от вероучительной правоты его правителей, но и от их верности заповедям. На то, что формальное следование церковным уставам без христианских добродетелей бесполезно, Ивану Грозному указывали впоследствии и юродивые: «Царь, побывав прежде у блаженного на дому, послал ему подарок, а святой муж, чтобы отблагодарить царя, отправил к нему кусок сырого мяса, между тем как в то время был у них пост. Увидев это, царь велел сказать ему, что он удивляется, как святой муж предлагает ему есть мясо в пост, когда святая Церковь запрещает это. “Да разве Ивашка думает, — сказал Никола, — что съесть постом кусок мяса какого-нибудь животного грешно, а нет греха есть столько людского мяса, сколько он уже съел?”»[13]

По этой же причине, по-видимому, свт. Филипп Москвский во время своего знаменитого конфликта с царем утверждал, что Иван Грозный, «проливая безвинно кровь христианскую», «исторг красоту своего существа», т. е. утратил черты собственно благоверного царя: «Блаженный же, взглянув на него, приблизившись, сказал: “Благочестивый царь! Кому подражать захотел? Таким образом существа своего доброту исторг, ибо в неподобающий образ облекся! С тех пор как солнце начало сиять на небе, не слыхано, чтобы благочестивый царь сам свою державу ввергал в смуту”. И после того сказал: “О царь! Мы приносим жертву Господу, а за стенами храма безвинно льется кровь христианская и напрасно умирают”»[14].

Нетрудно заметить, что догматическое правоверие и соблюдение церковных уставов — это вещи понятные и объективно легко распознаваемые. Если бы приверженность им определяла «Третий Рим», священное православное царство просто и однозначно (как думал Иван Грозный), то можно было бы говорить о том, что любое сопротивление, скажем, московскому самодержцу XVI столетия автоматически является апостасией и противлением Богу. Однако в действительности все обстоит не так. Для христианина всегда существует двойная нравственная ответственность — не только перед своим Отечеством, но и перед Царством Божиим. Никакой однозначной и раз на всегда определенной правоты какой-то одной страны для православных не может быть. Государство, которое утрачивает верность Божиим заповедям, точно так же не будет «Третьим Римом», как и государство еретическое или языческое.

Поэтому, собственно, скажем, Авраамий Палицын и определяет как причину Смутного времени именно беззакония Бориса Годунова и равнодушие к этим беззакониям «всего мира» — народа, который никак не выразил своего возмущения совершаемой несправедливостью: «…за всего мира безумное молчание, еже о истинне к царю не смеюще глаголати о неповинных погибели, омрачи Господь небо облаки, и толико дождь пролися, яко вси человецы во ужасть впадоша…» и так далее 15].

Иными словами, православное царство — это не данность и не привилегия, оправдывающая заранее любые поступки его властей. Это скорее задание, которое нужно выполнить, а его выполнение требует постоянного усилия христианской совести для оценки тех или иных действий или решений. Потому что «за царя Ирода нельзя молиться — Богородица не велит».

___________________________

[1] Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 2009. С. 180

[2] Там же. С. 212

[3] Там же. С. 97

[4] Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. 1922. Кн.8. С. 36

[5] Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 2009. С. 212

[6] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 14

[7] См., например: Андрей Курбский. История Флорентийскаго собора // Устрялов Н. Г., ред. Сказания кн. Курбского. СПб., 1842. С. 261-268

[8] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 33-34

[9] Там же. С. 7

[10] Там же. С. 20

[11] Максим Грек, прп. Нравоучительные наставления для начальствующих над истинноверующими // Нравоучительные сочинения. М., 2020. С. 134

[12] Максим Грек, прп. Послание к благоверному царю и великому князю всея России Иоанну Васильевичу // Нравоучительные сочинения. М., 2020. С. 260, 263-264

[13] Флетчер Дж. О государстве Русском // Проезжая по Московии. М., 1991. С. 113-114

[14] См.: Краткая редакция Жития свт. Филиппа Московского // Лобакова И. А. Житие митрополита Филиппа. СПб., 2006. С. 153-155

[15] Сказание Авраамия Палицына. М.-Л., 1955. С. 253