Отчего погибла Вера Кардина?
Степь, степь – и больше ничего…
А. П. Чехов
Есть у Чехова рассказ 1897 года «В родном углу». Рассказ не хрестоматийный, не первого ряда, как говорят, но как почти все у него, вершинный в каком-то абсолютно чеховском смысле. А поэтому и в русско-всемирном. И к нему стоит присмотреться повнимательнее. Многое изменилось за эти сто с небольшим лет, как был написан рассказ. И в то же время – ничего не изменилось. Этот рассказ в очередной раз показывает огромную философскую силу автора, способного обнажать духовные и экзистенциальные проблемы мирового уровня.
Очень чеховская стихия разыгрывается в этом повествовании, одновременно лирически изящном, социально достоверном и философски глубоком. И эта стихия имеет отношение к пониманию того, что такое Россия, и русская философская мысль. Вера Кардина – главная героиня рассказа – здоровая, умная, красивая, молодая двадцатитрехлетняя девушка, вернувшаяся после десятилетнего отсутствия в городе, где она училась в институте, получила образование, в свое имение, в «родной угол». Очень достоверный, точный, в канонах литературоведения реалистический и социальный рассказ о жизни русского провинциального быта 80-х годов XIXвека.
Скучная история… «нет повести печальнее на свете», чем рассказ о молодой, полной надежд и мечтаний красивой девушке, попавшей в темный омут русской тоски. Тоска ведь и есть главная стихия, можно сказать, главная героиня чеховской философской прозы. Тоска да степь, как первая видимая причина этой тоски. Но перед нами не просто история неудавшейся жизни, одной из многих, которые потерпели фиаско в этот действительно скучный и бесцветный период русской жизни.
В действительности, это экзистенциальная драма: драма отдельной личности, народа, да и всего человечества. Все начинается с локальных географических метрик: донецкая дорога, невеселая станция, степь, безлюдье, одинокие птицы, да курганы вдали. И жарко. Также жарко, как в рассказе Всеволода Гаршина «То, чего не было». Но заканчивается это также вселенской трагедией, трагедией духовной гибели этого прекрасного женского создания – Веры Кардиной, которая вместо того, чтобы жить полной и счастливой жизнью, той жизнью, которой она достойна по самому факту и статусу своего рождения (иначе зачем все это обольщение молодостью, красотой, умом и здоровьем), в конце концов, принимает жесткий детерминизм тупой, пустой, бессмысленной и лицемерной жизни, которой живет все ее окружение.
Вот он этот конец, в котором гибнут многие, по крайней мере, лучшие: «И идя, куда глаза глядят, она решила, что, выйдя замуж, она будет заниматься хозяйством, лечить, учить, будет делать все, что делают другие женщины ее круга; а это постоянное недовольство и собой, и людьми, этот ряд грубых ошибок, которые горой вырастают перед тобою, едва оглянешься на свое прошлое, она будет считать своею настоящею жизнью, которая суждена ей, и не будет ждать лучшей… Ведь лучшей и не бывает! Прекрасная природа, грезы, музыка говорят одно, а действительная жизнь другое. Очевидно, счастье и правда существуют где-то вне жизни… Надо не жить, надо слиться в одно с этой роскошной степью, безграничной и равнодушной, как вечность, с ее цветами, курганами и далью, и тогда будет хорошо…».
«Ведь лучшей и не бывает!», «счастье и правда существуют где-то вне жизни»… это какие-то предельные экклезиастовские, по крайней мере, шопенгауэровские философские констатации. Слиться со степью значит уйти в нирвану. Степь и есть русская нирвана. Но прекрасная, влекущая и соблазнительная.
Откуда этот горчайший пессимизм и «безнадега»? Это исключительно русское явление, вызванное особо меланхоличной степной географической средой и уродливой социальной действительностью, или какое-то всемирное явление человеческого духа, видное наиболее глубоко и проникновенно именно из России? Вот это и есть чеховский, по сути вершинный вопрос социальной философии и метафизики, заданный русским писателем. Можно ли на него ответить?
Некоторый ответ есть конечно и в рассказе. Но в нем все же больше, как и всегда, стенаний и вопрошаний, разочарований и тоски.
Но вначале – очарование степью: «… катите по степной дороге, и перед вами мало-помалу открываются картины, каких нет под Москвой, громадные, бесконечные, очаровательные своим однообразием. Степь, степь – и больше ничего». Очарование однообразием! Это, конечно, странно для глаза, привыкшего к многоцветию и зрелищности, то есть к роскошной культурной жизни. Но таков русский метафизический ландшафт. И его истинное очарование как раз Чехов-то и открыл, заразив им многих чутких натур. И героиня в их числе: «и Вера тоже поддалась обаянию степи, забыла о прошлом и думала только о том, как здесь просторно, как свободно… ей было только двадцать три года – недоставало до сих пор в жизни именно только этого простора и свободы».
Но этот девичий восторг быстро заканчивается. Появляются тревожные подозрения («Господи, дай, чтобы мне было здесь хорошо»). Давно не молилась девушка, и вот, только въехала в родные просторы, только зачерпнула полной грудью прелесть природного бытия, как тревога: «и какие-то странные синие птицы по дороге». Далее все по накатанной: постепенно нарастает скука, раздражение обстановкой, бытом, людьми. «Здесь не скучно жить?» – спрашивает она вначале своего приезда у тети.
Но худшие подозрения оправдываются; жизнь раскрывается в своей истинной красе бессмысленного повторения одного и того же: «А потом, как вчера и всегда, ужин, чтение, бессонная ночь и бесконечные мысли все об одном. В три часа восходило солнце…» И потом по кругу. Чехов подымается до уровня тщетности Сизифова труда, который применим ко всей жизни как таковой: «Громадные пространства, длинные зимы, однообразие и скука жизни вселяют сознание беспомощности, положение кажется безнадежным, и ничего не хочется делать, – все бесполезно».
Такой экзистенциальный капкан, в который попадают все люди – и отвратительный и мерзкий дедушка, и глупая тетушка, и непонятный жених и в их лице все, абсолютно все. И Вера в том числе. И вот возникает в полный рост самый главный вопрос русской философии, и возможно, философии как таковой: «Что делать? Куда деваться? Проклятый, назойливый вопрос, на который давно уже готово много ответов и, в сущности, нет ни одного».
Понятно, что это безответный вопрос, возникающий не всегда и не у всех, лишь в особых состояниях душевного смятения тоски и тревоги. Но ведь возникает. И когда возникает, то он как-то враз опрокидывает все начинания, разрушая добрые планы и надежды, обесцвечивает жизнь, отнимая ее самое главное очарование. Это не просто одно из психическихсостояний, которые приходят и уходят, это какой-то бытийный удел, и таким людям как Чехов дано было особое видение этого. И видение, и понимание, и переживание.
Социальное прочтение этого рассказа очевидно: необходимо изменить условия существования, заняться делом, разнообразить жизнь и т.д. То, что обычно и предлагается в качестве рецепта. Но это все же мелкое видение бытийного слоя существования и непонимание того, что экзистенциальнаятоска лежит не в социокультурном пласте. Что она глубже, или выше, но в любом случае, она не во власти человека.
То, что Чехов предлагает в качестве объяснения лежит по ту сторону всех рациональных трактовок: «Из сада Вера пошла в поле; глядя в даль, думая о своей новой жизни в родном гнезде, она все хотела понять, что ждет ее. Этот простор, это красивое спокойствие степи говорили ей, что счастье близко и уже, пожалуй, есть; в сущности, тысячи людей сказали бы: какое счастье быть молодой, здоровой, образованной, жить в собственной усадьбе! И в то же время нескончаемая равнина, однообразная, без одной живой души, пугала ее, и минутами было ясно, что это спокойное зеленое чудовище поглотит ее жизнь, обратит в ничто».
«Зеленое чудовище»! Что это? Что с ним делать? Как бороться? Оно спокойно, прелестно и очаровательно, но в нем смертельная угроза духовной гибели. И героиня, Вера Кардина погибла. Могла ли она не погибнуть, став, например, революционеркой-террористкой, как герои и героини произведений Б. Савенкова? Или занявшись каким-нибудь активным благотворительным делом? Или еще чем-нибудь с человеческой точки зрения полезным, нужным, стоящим.
Вряд ли. Ибо, раз увидев русское «зеленое чудовище» нельзя остаться «нормальным» человеком, как нельзя не окаменеть, увидев взгляд Медузы Горгоны.
Что это? Проклятие? Удел? Судьба? Обреченность? А может благодать, отвращающая нас от ложного и лишнего, чего так много, особенно в современной жизни? И здоровый трагизм Чехова, который нашел беспричинную, то есть метафизическую причину всегдашнего жизненного неустройства и разъедающей душу тоски, и есть самое важное философское решение. Но это не умозрительная теоретическая спекуляция, то есть нравственное безволие, а как раз наоборот, этическая решимость, переходящая в мужество быть. Этому учит русский быт/бытие и русская философия.
В.В. Варава