Спокойная совесть и чистое сердце (монолог навозного жука)
Одни мухи улетели обсасывать свою мертвую,
обмазанную вареньем, маменьку…
В. М. Гаршин
Не зря иногда говорят, что Всеволд Гаршин крупнейший, по сути незамеченный, и уж точно недооцененный писатель экзистенциального плана, намного опередивший свое время. Приведенный эпиграф принадлежит ни Кафке, и не Платонову, и не любому (пост) модернистскому автору, а человеку, написавшему это в 1882 году. В глубине «православно-самодержавной и народной» Святой Руси. Это строчки из рассказа «То, чего не было». Очень короткий рассказ, своеобразная философская притча «из жизни насекомых» и животных, рассуждающих о сути и смысле жизни. Кажется, ничего нового. Но вот следует задержать взгляд и немного всмотреться в ткань повествования.
«Прекрасный июньский день», хотя невыносимо жарко. Жарко везде, жарко всем, жарко повсюду. Опустошающий библейский пейзаж. Но типичный, особенно для русского быта-бытия. Собака зевает «от тоски, происходящей от смертельной жары». В этой фразе встречаются Чехов и Платонов, и она предвосхищает их. Все страдают и томятся: люди, скоты, свиньи, собаки. Жара усиливает скуку, которая обнажает пустоту и тщетность существования. И лишь «одни куры, не боясь жары, кое-как убивали время, разгребая лапами сухую землю против кухонного крыльца…» Только куры знают, как убить время! То, что, в принципе, всегда и делают люди, называя свои дела работой, заботой, отдыхом, игрой, или просто жизнью.
И вот в этот прекрасный июньский день собралась под вишней, как говорит автор «маленькая, но очень серьезная компания»: улитка, навозный жук, ящерица, гусеница, кузнечик, старый гнедой и две мухи. И каждый из них как в басне представляет свою мораль, свою «философию». Один ратует за труд, другой за наслаждение, третий за размышление. Все вроде бы по законам и канонам жанра; после того, как они вдоволь наговорились и наспорились, появляется кучер, который «нечаянно наступил своим сапожищем на компанию и раздавил ее». И это очень понятно; курьер олицетворил какую-то всемогущую, но злую и слепую силу, равнодушную ко всем делам, заботам и мировоззрениям тех, кто ниже и внизу, то есть слаб, беззащитен и беспомощен.
Этот жест грубого и тупого сапожища – знак и намек на тщетность всех человеческих стремлений, и вообще всего существования. И вопрос остается все тем же: зачем все это? К чему дела и рассуждения, если один грубый и нелепый шаг «проснувшегося кучера» может все уничтожить? Да и сам этот кучер, со всеми его «трудами и днями», интересами и заботами тоже естественно ничего не стоит. И его фигура как бы насмешка над всеобщей нелепостью. Вот это и есть тот самый «проклятый» вопрос, которым прославилась русская философия в лице Толстого, Достоевского, Чехова Платонова, Андреева, Шестова, и за которой тянулась передовая западная экзистенциальная литературная мысль в лице Камю и Сартра, прежде всего. А вот автор «Лягушки-путешественницы» оказывается, как бы не в этом ряду. А зря.
Примечательно в этом рассказе то, что следует за тем, как кучер раздавил компанию философствующих. А дальше вот что: «Одни мухи улетели обсасывать свою мертвую, обмазанную вареньем, маменьку». Если как-то попытаться в литературоведческих терминах определить суть этой фразы, то она явно не из своего времени. Это приметы декаденствующего некрореализма, который будет процветать в модернистской и постмодернистской литературной традиции. У Гаршина это, конечно, стилистический примем, которым он маркирует абсолютную пустоту и бессмысленность всякого существования, помноженную на мерзость и отвращение.
В итоге – абсурд. И в свете этого абсурда особенно абсурдно выглядит монолог навозного жука, самый длинный и старательно выписанный в рассказе. Это не случайно, потому что философия навозного жука – это философия большинства живущих в мире «от Адама». Это то самое обыденное сознание, с которым пытались всегда бороться истинные философы, начиная с Гераклита. И не зря Шопенгауэр сравнивал человека с навозным жуком, дабы подчеркнуть их сходство в смертности. Но они же в этом не виноваты. Или виноваты? Чья это вина, что все здесь как-то не так? И есть ли вообще эта вина?
В силу значительности данного монолога следует привести его полностью. «По-моему – говорил навозный жук, порядочное животное прежде всего должно заботиться о своем потомстве. Жизнь есть труд для будущего поколения. Тот, кто сознательно исполняет обязанности, возложенные на него природой, тот стоит на твердой почве: он знает свое дело, и, что бы ни случилось, он не будет в ответе. Посмотрите на меня: кто трудится больше моего? Кто целые дни без отдыха катает такой тяжелый шар – шар, мною же столь искусно созданный из навоза, с великой целью дать возможность вырасти новым, подобным мне, навозным жукам? Но зато не думаю, чтобы кто-нибудь был так спокоен совестью и с чистым сердцем мог бы сказать: «да, я сделал все, что мог и должен был сделать», как скажу я, когда на свет явятся новые навозные жуки. Вот что значит труд!»
Вот они люди со спокойной совестью и чистым сердцем! Кто ж не хотел так жить?! Трудиться ради других, будущих поколений и быть при этом морально успокоенным. Но мы-то знаем теперь, в свете кучерова сапожища, чего стоит вся эта трудовая жизнь ради будущего поколения... Но автор конечно не мизантроп и не циник, и он совсем не насмехается над несчастьем человеческого существования, но с болью и с особой экзистенциальной иронией (как это будет дальше всегда делать Платонов) показывает его.
Поэтому в этом рассказе нет никакой традиционной морали, даже морали о тщетности существования, но есть реальный вызов человеку, его жизни. И это значит, что философия здесь выступает в своей истинной силе – приводить человека в некое иное состояние, нежели то, в котором он всегда привычно себя чувствует. И хотя рассказ называется «То, чего не было», его можно прочитать в модусе долженствования: то, что должно быть. И это на самом деле очень многое, на что способна философия. Без психотехник, медитаций и даже молитв делать человека по возможности более человечным.
В.В. Варава.