Катастрофа великого перелома

Хлебозаготовительный кризис потребовал от правительства быстрых мер. Государство посчитало оптимальным решением форсированную коллективизацию, так называемый великий перелом. Но непродуманные и поспешные меры вызвали сопротивление крестьянства. Массовое сокрытие урожаев и нарушения агротехники вызвали голод, несмотря на благоприятную погоду. Лишь после жестокого кризиса, погубившего множество людей, государство выработало более гибкую систему управления коллективизированными хозяйствами. Об этом выдержка из книги С.А. Нефедова «Аграрные и демографические итоги сталинской коллективизации».

Первоначальный энтузиазм

Как любая фундаментальная инновация, механизация сельского хозяйства распространялась путем диффузии – это было неизбежным следствием общих закономерностей исторического процесса. В известной работе Е. В. Алексеевой показано, что инновации могут распространяться различными способами, в том числе и через личностные каналы. В данном случае большую роль сыграла деятельность видного члена III Интернационала, американского коммуниста Гарольда Уэйра. Уэйр убедил американских филантропов послать тракторы в Советский Союз, где он со своими друзьями продемонстрировал советским руководителям и агрономам возможности новых машин. В Советском Союзе трактор был воспринят как средство, позволяющее продемонстрировать преимущества социализма.

А. В. Чаянов писал, что «советский аграрный социализм есть диктат государства на национализированных землях плюс американская техника (100-процентная механизация)».

Одним из инициаторов перенимания американского опыта был академик Н. М. Тулайков, который в 1927 году посвятил описанию хозяйства Кэмпбелла статью в журнале «Нижнее Поволжье». Когда в июле 1928 года пленум ЦК ВКП(б) обсуждал вопрос о создании новых совхозов, И. В. Сталин привел обширную цитату из этой статьи и настоял на том, чтобы создаваемые совхозы имели характер американских «агрофабрик». В январе 1929 года Т. Кэмпбелл был приглашен в Москву и удостоился самого радушного приема Сталина.

В июле 1928 года было принято решение о создании «Зернотреста», который должен был объединить новые советские «зерновые фабрики». Уэйр уговорил известного агронома и менеджера Милбурна Уилсона создать технический проект для «зерновой фабрики». Проект был разработан Уилсоном, Уэйром и еще одним известным агрономом, Риггином, в декабре 1928 года в одном из отелей в Чикаго; он детально расписывал последовательность сельскохозяйственных работ, которые выполнялись тракторами и комбайнами. В качестве основного севооборота предлагалась модель с двумя полями озимой и яровой пшеницы и с обязательным паровым полем – модель, соответствующая обычному трехполью.

В 1929 году Уилсон и Уэйр по мере возможности реализовали этот проект в образцово-показательном «Совхозе №2» неподалеку от Ростована-Дону. В этом совхозе функционировали курсы, на которых около тысячи советских агротехников перенимали американские методы ведения сельского хозяйства. Таким образом, американский проект «зерновой фабрики» предполагалось скопировать в более чем сотне совхозов Зернотреста. Когда в октябре 1929 года Уилсон вернулся в США, в письмах к своим коллегам он выражал свое восхищение Советами за то, что они взялись за осуществление столь грандиозного проекта модернизации сельского хозяйства.

Однако в отчете, предназначенном для Зернотреста, Уилсон писал о многих недостатках в организации совхозов, об отсутствии исполнительской дисциплины, о недостаточном уходе за техникой, о своеволии работников, нарушавших предписания технического проекта. Проект Уилсона состоял из множества взаимосвязанных деталей и нарушения в одном пункте влекли за собой массу отрицательных последствий, которые должны были со временем проявиться.

Создание совхозов было прелюдией коллективизации, первым шагом в модернизации сельского хозяйства. Вторым шагом должна была стать коллективизация: ведь колхозы, как крупные хозяйства, должны были обладать теми же преимуществами в отношении механизации, что и совхозы. Эта идея громко прозвучала в речи Сталина от 27 декабря 1929 года, возвестившей о начале массовой коллективизации. «Оптимизм Сталина (и не только его) в отношении данного проекта отличался некоей фанатичностью, – пишет М. Таугер, – ему, должно быть, казалось, что с помощью коллективизации советскому правительству удастся, наконец, разрешить давнее проклятие – так называемый крестьянский вопрос… У него была четкая уверенность в том, что применение американской технологии и организации ферм позволит легко преодолеть все трудности».

Таким образом, коллективизация была в значительной мере следствием американской агротехнической революции, следствием появления тракторов и зерноуборочных комбайнов. Трактор не только намного увеличивал производительность труда – он должен был показать крестьянам всю неизбежность перемен, показать всю бессмысленность сопротивления новому и увлечь молодежь на путь коллективизации.

Но для осуществления механизации сельского хозяйства требовались огромные расходы. По первому пятилетнему плану на строительство заводов, производящих машины для сельского хозяйства, выделялось более 234 млн. руб.; это составляло примерно 30% всех вложений в машиностроение. К концу пятилетки планировалось догнать США по выпуску сельхозмашин в расчете на площадь посева. Среди строящихся заводов были два огромных предприятия: комбайновый завод в Ростове-на-Дону и тракторный завод в Сталинграде.

В своем приветствии рабочим Сталинградского завода Сталин писал: «50 тысяч тракторов, которые вы должны давать ежегодно, есть 50 тысяч снарядов, взрывающих старый буржуазный мир и прокладывающих дорогу новому, социалистическому укладу в деревне».

Наиболее важный аспект механизации сельского хозяйства заключался в том, что она позволяла решить ключевую проблему индустриализации – проблему перемещения работников из деревни в промышленные города, проблему аграрного перенаселения. «Без машинизации мы не смогли бы изжить аграрного перенаселения… – писали авторы пятилетнего плана. – Дело в том, что аграрное перенаселение деревни – явление в высокой степени сезонное.

Громадный избыток труда в зимнее время, достигавший в феврале 1928 г. около 15,9 млн. работников (25,4% общего их итога), перекрывается в рабочую пору дефицитом рабочей силы (в августе 1928 г. около 1,6 млн. раб.) вынуждающим к работе в праздничное время, к использованию труда детей и стариков, к чрезмерному увеличению рабочего для и т.д. Машинизация труда как раз снижает эти летние пиковые нагрузки. Два с половиной миллиона годовых работников, освобождаемых в 1932-33 г. в связи с машинизацией, в пересчете на весьма короткий сезон работы этих машин, в среднем не свыше 1-2 месяцев, означают экономию в эту пару месяцев не менее 15 млн. душ. И эти 15 млн. работников освобождаются машинами в самую горячую рабочую пору. В результате получается гораздо более равномерная годовая нагрузка сельскохозяйственного населения. И благодаря этому деревня может… отпустить часть своих избытков рабочей силы на постоянную индустриальную работу в города».

Однако не все было так просто. По расчетам первичная механизация должна была высвободить 15 млн. работников. Но городу пока не требовалось так много рабочих: в рамках пятилетки планировалось принять до 3 млн. рабочих из деревни. Авторы пятилетнего плана хорошо понимали эту проблему. «Ежегодно население СССР возрастает на 3,5 млн. душ… – говорится в программном документе. – За 5 лет весь прирост составит 17,9 млн., в том числе в рабочем возрасте (16-59 лет) около 9,1 млн. (11,1%). Если к этому добавить аграрное перенаселение деревни, которое мы до сих пор определяли в 8-9 млн. и городскую армию безработных – около 1 млн., то в общем перед нами встает грандиозная задача – обеспечить в предстоящей пятилетке работой до 19 млн. работоспособных лиц». Экономист Я. Греф указывал, что «основная проблема: куда девать освобожденные через трактор и коллективизацию миллионы рабочих рук?».

Известный теоретик социализма О. Крицман делал из этого вывод, что колхозы (в отличие от совхозов) станут «специфической формой существования перенаселения в земледелии», то есть станут центрами скопления излишней рабочей силы. О. Доманевская приводила данные по 22 коммунам Шадринского округа УрО: согласно этим данным мужская рабочая сила использовалась в коммунах на 54%, а женская – на 31%. На совещании по труду в колхозах в январе 1931 года отмечалось, что наличная рабочая сила используется внутри колхозных хозяйств примерно на 50%.

В соответствии с пятилетним планом основная масса высвобождаемой рабочей силы должна была остаться в деревне. Планировалось использовать ее для интенсификации сельского хозяйства: многократной обработки пашни и посевов, возделывания трудоемких технических культур, планировалось создание многочисленных животноводческих ферм и предприятий по переработке сельскохозяйственных продуктов. При всем этом предполагалось, что к 1932 году проблема аграрного перенаселения еще не будет полностью решена и в деревне сохранится излишек примерно в 2,6 млн. рабочих.

Разработчики первого пятилетнего плана полагали, что коллективизация будет постепенной, что к концу пятилетки колхозы объединят только 17-20 млн. (примерно 1/6 часть) сельского населения. Предполагалось, что коллективизация будет добровольной, что индивидуальные крестьяне будут по-прежнему пользоваться щадящим налогообложением, и обеспечат ¾ поставок товарного зерна. Планировалось, что производство будет увеличиваться в обоих секторах, что к концу пятилетки оно вырастет на 40% и достигнет 6 млрд. пудов. Лишь по достижении этого уровня производства предполагалось отправить 50 млн. ц зерна на экспорт.

Однако даже при столь благоприятном развитии событий разработчики предупреждали о возможных трудностях в процессе коллективизации: «Новизна этого дела, отсутствие опыта других стран… специфические общественные трудности этого дела в условиях крайне низкого культурного уровня и вместе с тем громадный его размах, обязывают направить на его осуществление исключительно большие усилия и обеспечить бдительный надзор за реальным ходом строительства обобществленного сектора». Однако планы постепенной и добровольной коллективизации потерпели полный крах. Заготовительная компания 1928/29 года показала, что производители товарного зерна, зажиточные крестьяне, отказываются продавать хлеб по низким закупочным ценам. Промышленные центры испытывали нехватку хлеба, в крупных городах были введены карточки. По существу, повторялась ситуация 1917 года: тогда крестьяне точно так же отказались поставлять в города хлеб, отказались выполнять введенную Николаем II продразверстку – и голодные бунты в городах спровоцировали февральскую революцию.

Великий перелом

6 января 1930 года было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». Постановление содержало принципиально важный момент: оно указывало, что нельзя «сдерживать развитие коллективного движения из-за недостатка тракторов и сложных машин». Таким образом, разрывалась имевшаяся в пятилетнем плане связь между темпами механизации и коллективизации. Утверждалось, что коллективизацию можно производить при существующей технической базе – и поэтому ее можно ускорить. Утверждалось, что «коллективизация таких важнейших зерновых районов, как Нижняя Волга, Средняя Волга и Северный Кавказ, может быть в основном закончена осенью 1930 г. или, во всяком случае, весной 1931 г.». Но одновременно делалась важная оговорка: «Вместе с тем ЦК со всей серьезностью предостерегает парторганизации против какого бы то ни было «декретирования» сверху колхозного движения, могущего создать опасность подмены действительно социалистического соревнования по организации колхозов игрой в коллективизацию».

Тем не менее, в прессе началась активная компания за быструю коллективизацию. Газета «Правда» писала: «Последняя наметка коллективизации — 75 процентов бедняцко-середняцких хозяйств в течение 1930/31 года — не является максимальной». В регионах развернулась массовая компания по объединению крестьян в колхозы. Ш. Фицпатрик пишет, что «коммунисты и комсомольцы толпами хлынули на село, чтобы разделаться с кулаками, коллективизировать деревню, закрыть церкви и вообще втащить отсталое крестьянство за шиворот в ХХ век». Четких инструкций по проведению коллективизации не было, приезжие энтузиасты и местные коммунисты часто действовали на свой страх и риск, вооружали «актив» и проводили собрания сельчан, на которых действовали не только уговорами, но и угрозами. Под таким натиском уже к 20 февраля в колхозы вступили 53% крестьян (в ЦЧО - 79%, на Урале – 66%). При этом колхозы, которые организовывались зимой 1930 года, были в большинстве случаев устроены по типу коммун – они предполагали обобществление не только земли, но и лошадей, коров, даже мелкого скота и птицы, что вовсе не рекомендовалось постановлением ЦК.

Закрытие церквей, гонения на священников, расставание со своим наделом, со своей лошадью и коровой – все это являлось сильнейшим ударом по менталитету крестьян. Многие крестьяне забивали свой скот, чтобы не отдавать его в колхоз; к 1 февраля в ЦЧО была забита половина коров и две трети овец.

Численность лошадей по всей стране уменьшилась с 24,2 млн. летом 1928 года до 20,9 млн. летом 1930 года, численность коров с 30,7 до 26,7 млн.

Конечно, крестьянам обещали безбедную жизнь в колхозах, обещали кредиты и трактора, но многие не верили в эти обещания. В деревне произошел раскол. «Беднота в основном поддерживает лозунги партии, активно участвует в колхозном движении и настроена резко против кулака, – докладывал И. М. Варейкис. – Во многих деревнях беднота встречала кольями агитирующих против коллективизации кулаков». Но отношение середняков было иным. «Большинство середняков, – отмечалось в сводке чекистов Рязанской губернии, – отрицательно смотрят на колхозы под влиянием кулаков, как на барщину». Какое-то время оставалось неясным, ухудшится или улучшится жизнь крестьян после коллективизации, но в любом случае насильственная модернизация должна была вызвать ожесточенное сопротивление сторонников вековых традиций.

Крестьянские восстания начались уже в январе 1930 года, причем, как показывает статистика ОГПУ, первые восстания очень часто были выступлениями в защиту церкви. Деревенские священники призывали народ к неповиновению, и церкви становились местом сбора недовольных. «Кто верует в Бога, в колхоз не входи... – говорилось в одной из распространяемых среди женщин листовок. – И если в колхоз вы, о сестры, войдете, Антихриста имя невольно примете».

Волнения нарастали, как снежный ком, в марте их число превысило 6 тысяч, а число участников достигло 1,4 млн. человек. Эпицентрами волнений были Украина, Северный Кавказ и Центрально-Черноземная область 463. И. М. Варейкис докладывал в ЦК, что только с декабря 1929 по 14 февраля 1930 года в области произошло 38 крупных крестьянских выступлений, в которых приняли участие более 25 тыс. человек. «В отдельных местах, — сообщал Варейкис, — толпы выступавших достигали двух и более тысяч человек... Масса вооружалась вилами, топорами, кольями, в отдельных случаях обрезами и охотничьими ружьями». Для подавления этих выступлений нередко применялась вооруженная сила.

Опыт первой волны коллективизации показал, что эта важнейшая аграрная реформа была плохо организована, что ЦК, пресса и местные органы действовали несогласованно. Местные власти фактически игнорировали изначальную директиву ЦК, которая предусматривала, что период коллективизации должен длиться до осени 1931 года, и предупреждала против «декретирования» колхозного движения. Контроль центра над происходящим на местах был в значительной степени утрачен, и в движении имелся сильный элемент стихийности – в частности, погромы церквей имели преимущественно стихийный характер. Центр не давал определенных указаний (и поначалу, видимо, сам не знал) какой должна быть степень обобществления в колхозах. Поэтому коммунисты на местах обобществляли мелкий скот и птицу, проводя, как отмечал Сталин, политику, «выгодную лишь нашим заклятым врагам». Возможность традиционалистской реакции крестьян на насильственную модернизацию была недооценена, и в конечном счете эта реакция остановила процесс коллективизации.

Первый натиск коллективизации не смог нарушить проведение посевной компании 1930-го года, погода была благоприятной, и вопреки многим предсказаниям в этом году был собран прекрасный урожай; по официальным данным валовой сбор составлял 835 млн. ц. Однако эти данные были преувеличены, так как в действительности при сборе имели место большие потери. Эти потери были в значительной степени вызваны применением «конвейерного метода» уборки урожая, при котором зерно не скирдовали из опасения хищений снопов из скирд. Скошенное зерно лежало в поле, дожидаясь, когда его отвезут на обмолот; при этом оно попадало под дождь и портилось.

Тем не менее, урожай 1930 года был больше, чем рекордный урожай 1913 года; на какое-то время он решил все проблемы. В 1930/31 хозяйственном году было заготовлено 228 млн. ц зерна – вдвое больше, чем в кризисном 1928/29 году. Это позволило обеспечить снабжение промышленных городов и даже направить часть зерна на экспорт. В 1928/29 году экспорта практически не было, в 1929/30 было экспортировано 13,3 млн. ц зерна, а в 1930/31 году – 58,3 млн. ц. Для сравнения можно отметить, что в 1913 году экспорт хлеба составил 126,1 млн. ц, а доля хлеба во всем экспорте равнялось 45%. В 1930-1931 годах, когда вывоз хлеба был наибольшим, он принес 365 млн. руб., что составляло лишь 22% от стоимости всего экспорта.

Однако, как неоднократно подчеркивали советские руководители, экспорт хлеба был чрезвычайно важен для финансирования крупнейших индустриальных строек, так как вследствие падения цен на все экспортные товары нехватка средств ощущалась очень остро. «Надо поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3-4 млн. пуд. минимум, – писал Сталин В. М. Молотову в августе 1930 года. – Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и проч.) заводов». Экспорт был важен и для продолжения коллективизации: в 1931 году было закуплено тракторов и сельскохозяйственных машин на 102 млн. руб.

Наиболее важными вопросами, возникшими в ходе коллективизации, были вопросы о степени обобществления хозяйств и о нормах сдачи хлеба при хлебозаготовках. Именно вокруг этих вопросах развернулась дальнейшая борьба между крестьянами и государством.

Летом 1930 года Политбюро установило для колхозов норму сдачи хлеба в 1/3 часть валового урожая, и еще ¼ часть взималась за работы, производимые машинно-тракторными станциями (если колхоз пользовался их услугами).

Реально на Украине было сдано 34% собранного колхозниками зерна, а на Северном Кавказе – 45%, по трудодням было выдано соответственно 24% и 20% (см. табл. 4.1). В ЦЧО по трудодням на потребление колхозников и на фураж для оставшегося у них домашнего скота было выдано 28,4% сбора, в то время как до коллективизации, в 1929/30 году, на личное потребление шло 33,6% от сбора и еще 19,3% приходилось на фураж. Таким образом, доля зерна, потреблявшегося в хозяйстве крестьян, уменьшилась почти вдвое.

Тем не менее, рекордный урожай 1930 года помог колхозникам справиться с непосильной в обычных условиях нагрузкой и создал впечатление успешного проведения реформы. По официальным данным, душевой доход в колхозах оказался больше, чем у единоличников – в первую очередь потому, что колхозники имели больше земли и более производительно использовали своих лошадей. На волне эйфории XVI съезд ВКП(б) заявил о том, что партия на основе колхозов «успешно разрешила в основном зерновую проблему».

Осенью 1930 года власти предприняли вторую попытку массовой коллективизации, и она оказалась более успешной. На этот раз крестьянам обещали, что в их пользовании останутся приусадебный участок, коровы и мелкий скот. Эти обещания сопровождались усилением нажима на зажиточные хозяйства: их облагали индивидуальным налогом и давали повышенные задания по хлебопоставкам.

Но, пожалуй, наиболее важным обстоятельством было то, что на колхозных полях появились трактора. В МТС Центрально-Черноземной области в 1930 году был лишь 341 трактор, а год спустя – 4274 трактора, которые обработали 26% колхозной пашни. Появление тракторов должно было убедить крестьян, что модернизация началась, что она неизбежна, что за колхозами – будущее. «Когда крестьяне увидели трактора, они пошли в колхоз», – говорил позднее Л. М. Каганович.

Если первая волна коллективизации проходила на прежнем техническом уровне, и, с внешней стороны, не была технически обусловленной, то вторая волна, в соответствии с теорией, имела характер адаптации общества к новым условиям, порожденной промышленной революцией. Крестьяне поняли, что придется приспосабливаться к новой действительности, которую олицетворял трактор. Поэтому на этот раз массовых протестных выступлений против коллективизации не было. К 1 апреля 1931 года в целом по стране было объединено в колхозы 42% крестьянских хозяйств, к началу июня – 53% (в ЦЧО – 55%, на Урале – 60%). К 20 ноября процент коллективизации достиг 62% (в ЦЧО – 70%).

Однако при вступлении в колхозы крестьяне продолжали забивать или продавать скот – хотя это запрещалось «Примерным уставом». Количество рабочих лошадей за 1930/31 хозяйственный год уменьшилось c 20,9 млн. до 19,5 млн. голов, а коров – с 26,7 млн. до 24,4 млн. голов.

Тем не менее, ОГПУ сообщало, что «в процессе подготовки к весенней посевной компании в основном выявляются здоровые производственные настроения, как среди колхозников, так и среди широких слоев единоличников». Но в отличие от предыдущего года, погодные условия в 1931 году были неблагоприятными: восточные районы страны поразила засуха, и урожай был намного меньше, чем рекордный урожай 1930 года. Ситуация осложнялась тем, что правительство не имело достаточно точных сведений о размерах урожайности. Как отмечалось выше, валовой сбор и урожайность определялись балансовым методом, при котором относительно точные данные могли быть получены только по истечении хозяйственного года, то есть через год после сбора урожая. Первичные же данные об урожайности, по-существу, представляли собой экспертные оценки и были весьма неточными.

В 1931 году исчисление валового сбора производилось Народным комиссариатом земледелия (Наркомземом) который по данным, собранным на 1 августа, оценивал валовой урожай в 780 млн. ц.

Однако эти данные, исходя из которых определялись размеры хлебозаготовок, оказались завышенными. В мае 1932 года ЦУНХУ предоставило сведения о действительном сборе, который оказался равным 684 млн. ц – на 100 млн. меньше, чем сообщал Наркомзем. На октябрьском (1931 года) пленуме ЦК эти цифры были еще неизвестны и объем хлебозаготовок был установлен исходя из завышенных данных Наркомзема; он составил 245 млн. ц – больше, чем в урожайном 1930 году.

Этот экстремистский план мотивировался стремлением «выполнить пятилетку в четыре года»: для оплаты заказанного за границей промышленного оборудования требовалось наращивать экспорт хлеба.

Голод и его причины

Планы ЦК в значительной степени основывались на ожиданиях роста урожаев в совхозном секторе. К этому времени был в основном реализован амбициозный план создания «агрофабрик» американского образца. Было создано 228 зерновых совхозов; на каждый совхоз приходилось в среднем 56 тыс. га земельных угодий и 100 тракторов. В 1930 году намолот с гектара составил 6,7 центнера, что было в пределах проектных показателей.

Но 1931 год принес неожиданное и катастрофическое падение сборов – до 3,4 ц/га. Специальная комиссия выяснила, что недостатки организации, о которых в свое время предупреждал Уилсон, приняли вопиющий характер: зерно расходовалось по совершенно незаконным нормам, урожаи занижались, должный учет отсутствовал. Уход за техникой был небрежным, запчастей не хватало и в результате во время уборки простаивала почти половина тракторов. Но главная причины падения сборов заключалось в грубом нарушении агротехники. Добиваясь увеличения размеров посева, руководители «Трактороцентра» отказались от паров и сеяли пшеницу по пшенице, уменьшив к тому же глубину вспашки. Озимь сеяли по мелко вспаханной стерне, а яровые – по весновспашке.

Эта упрощенная агротехника базировалась на рекомендациях академика Н. М. Тулайкова, который, ссылаясь на американский опыт, утверждал, что плодородие целинных земель позволяет применять подобные приемы в течение четырех-пяти лет. Однако этот американский опыт – это был опыт экстенсивных хозяйств Среднего Запада, а не тот севооборот, который предусматривал проект Уилсона. По существу, «упрощенная агротехника» была близка традиционной «казачьей» системе, в которой пшеницу по пшенице нельзя было сеять больше трех лет, так как поля зарастали сорняками. 1931 год был четвертым годом ее использования в совхозах, и поля заросли сорной растительностью до такой степени, что она заглушила посевы зерновых. Заросшие поля стало невозможно убирать комбайнами: молотильные аппараты забивались сорняками и выходили из строя. В результате уборка затянулась, и большая часть урожая была потеряна из-за осыпания перестоявшего зерна.

Столкнувшись с кризисом совхозного сектора, власти пытались увеличить заготовки в колхозах. Запланированные на 1931/32 год нормы изъятия хлеба были дифференцированными для разных регионов: в потребительской полосе, где крестьяне и так перебивались с трудом, они были небольшими (например, в Западной области – 0,46 ц/га).

Но в производящей полосе, там, где крестьяне жили более зажиточно, изъятие было намного большим: на Северном Кавказе оно составляло для колхозников 2,67 ц/га, а для единоличников даже 3,06 ц/га . Для этих районов уровень хлебозаготовок намного превосходил норму в 1/3 валового сбора, установленную летом 1930 года.

Конечно, это вызывало противодействие крестьян хлебных областей, крестьян Украины, Кубани, Нижнего Поволжья – отчасти и крестьян Центрального Черноземья. Речь шла не просто о попытке Центра обеспечить индустриализацию, отняв хлеб у крестьян, а о попытке отнять хлеб у зажиточных крестьян южных регионов. Таким образом, голодный Север снова, как в гражданскую войну, шел походом на сытый Юг, чтобы отнять у крестьян хлеб и накормить промышленные города.

План заготовок изначально был непосильным, и к тому же часть хлеба была расхищена, но местные руководители, опасаясь за свою судьбу, заставляли крестьян сдавать все, что было – иногда даже семенное зерно. Государство забрало себе 58% колхозного урожая, а колхозники получили по трудодням лишь 16%, урожая, по 430 кг зерна на семью – вдвое меньше, чем в прошлом году (см. табл. 4.2).

Весной 1932 года на Украине начался голод – однако Косиор писал Сталину, что голодают лишь «отдельные села», что это лишь результат «перегибов». Реакция Сталина была резкой, он отвечал: «Похоже на то, что в некоторых местах УССР советская власть перестала существовать».Некоторые районные руководители были отданы под суд; обсуждался вопрос об отстранении Косиора; украинских лидеров обвиняли в том, что они не знают положения на местах. Украине была оказана срочная продовольственная помощь, и, поскольку своих запасов не было, то пришлось закупать зерно за границей

Жестокие хлебозаготовки 1931 года разрушили то примирительное отношение крестьян к колхозам, которое создалось после обильного урожая 1930 года. К осени 1932 года колхозы покинуло больше миллиона хозяйств; начался массовый исход из деревни в город . За 1931/32 год в город ушло 4,5 млн. крестьян – страна никогда не знала подобных массовых переселений. Единоличники реагировали на новую продразверстку так же, как в 1920 году: они отказывались производить сев озимых хлебов, и спущенный им план был выполнен только на 60%.

Особенно тяжелым было положение в пораженных голодом областях Украины: здесь план сева не выполняли не только единоличники, но и колхозы. Обычно сев заканчивается в конце мая, но в 1932 году к 20 июня план сева яровых на Украине был выполнен лишь на 86%, а в Киевской области – только на 64%. «Во многих случаях почва обрабатывается скверно, – отмечается в спецсправке ОГПУ. – Сев вручную имел распространённый характер. Наряду с этим, в процессе сева имели место случаи разбазаривания и хищения посевного материала и расходование последнего на продовольственные нужды за счет сокращения нормы высева».

Председатель СНК Украины Чубарь писал Молотову, что трудовая дисциплина в колхозах совершенно развалилась, что возросли антисоветские настроения, что положение усугубляется чрезвычайным развитием мелких и крупных краж. Приобретенный крестьянами горький опыт говорил, что в создавшихся условиях не будет голодать лишь тот, что похитит как можно больше зерна и спрячет его в ямы. Каганович сообщал Сталину, что Украина стоит перед опасностью «стихийной, неорганизованной уборки и расхищения хлеба с полей». «Чтобы обеспечить себя на зиму лучше, чем в предыдущем году, начнется массовое хищение хлеба», – предупреждал Чубарь. Таким образом, кризис 1932-1933 годов был запрограммирован ходом событий – и многие знали о том, что должно случиться.

Сталин признавал, что в заготовительную кампанию 1931 года были допущены ошибки. План хлебозаготовок на 1932 год был уменьшен: если в 1931 году план для колхозов и единоличников составлял 224 млн. ц зерна (при фактическом выполнении 194 млн. ц), то в 1932 году – 181 млн. ц. Для Украины план составил 58,3 млн. ц против 71,1 млн. ц в прошлом году (при реальном выполнении 64,7 млн. ц). При этом урожай ожидался лучше, чем в прошлом году, и после выполнения заготовок крестьянам разрешили свободную продажу хлеба на рынке. Первоначальный план экспорта хлеба был сокращен втрое (до 20 млн. ц). Это решение сразу же привело к замедлению темпов индустриализации, и правительство колебалось: через некоторое время план был увеличен, а потом вновь сокращен.

Сталин хотел добиться «крутого перелома» в отношениях с крестьянами и распорядился в три с лишним раза увеличить поставку на село промышленных товаров, оголив для этого городские прилавки. В частности, в деревню предписывалось отправить весь рыночный фонд хлопчатобумажных тканей. Чтобы угодить крестьянам, правительство восстановило традиционную «христианскую» рабочую неделю с воскресеньем в качестве выходного дня.

Однако снижение плана хлебозаготовок в сравнении с реальными заготовками 1931 года было не столь значительным, чтобы добиться «крутого перелома». Вдобавок, Сталин приказал добавить к планам районов 4-5% на случай, если какой-то район не справится с заготовками, и, кроме того, нужно было возвращать ссуды по оказанной весной продовольственной помощи. В итоге, получилось, что в некоторых районах план был даже выше, чем в прошлом году, когда все амбары были выметены «в чистую».

Оглашение новых планов вызвало среди местных руководителей самую настоящую панику. «Доведение планов… вызвало у ряда работников упадочные и панические настроения», – свидетельствует докладная записка украинского ГПУ. Записка приводит характерные высказывания местных начальников, одни говорили: «Если принять план, то это будет означать, что мы обрекаем на гибель население», но другие готовились к сопротивлению: «В этом году сперва себя обеспечим хлебом, потом государство. Их дело – давать планы, а наше дело, – не давать хлеба». 446 сельсоветов на Украине отказались принимать эти планы: многие руководители клали на стол партбилеты, а некоторые даже спасались бегством.

Такая же ситуация сложилась на Северном Кавказе, где положение осложнялась засухой: в отличие от других регионов урожай здесь был хуже, чем в прошлом году. Местные руководители говорили: «План будем выполнять – оставим колхозников без хлеба, а сами после разбежимся, чтобы не побили нам головы». «Нужно прежде распределить хлеб колхозникам… а остальное отдать государству, иначе у нас будет то, что на Украине». На Северном Кавказе проживало много украинцев; весной 1932 года сюда бежали тысячи голодающих крестьян с Украины и здесь были наслышаны об украинском голоде.

Паника быстро распространилась на все сельское население. ОГПУ сообщало о том, что на еще не убранных полях стригут колосья, что при уборке оставляют в поле часть урожая, чтобы потом его собрать, что при обмолоте оставляют в соломе зерно, чтобы потом его присвоить, что зерно прячут в ямах-схронах. Зачастую колхозники просто не выходили на работу или только делали вид, что работают – на Западе это называлось «итальянской забастовкой». В результате хлеб оставался в поле нескошенным или лежал в скирдах. Необходимо отметить, что в 1932 году, в отличие от предшествующих лет, колхозниками предписывалось скирдовать хлеб перед обмолотом. Применявшийся прежде «конвейерный метод» обмолота оборачивался большими потерями, поэтому руководство решило вернуться к традиционному скирдованию. Но эта традиционная технология делала возможным хищение зерна из скирд.

Началась «война за хлеб». Постановление украинского ЦК гласило: «Во всех районах немедленно организовать изъятие от отдельных колхозников и единоличников хлеба, разворованного у колхозов и совхозов… особенно имея при этом в виду различного рода рвачей и лодырей, не имеющих трудодней, но имеющих запасы хлеба. При проведении этого мероприятия необходимо опереться на колхозников-передовиков… не допуская применения массовых обысков у колхозников и единоличников». Активисты указывали, где можно найти спрятанное зерно, и работники ОГПУ забирали все, что находили, не оставляя ничего крестьянам.

За декабрь и январь на Украине было вскрыто 17 тысяч тайных ям и «черных амбаров», из которых было извлечено 1719 тыс. пудов хлеба. В среднем на вскрытую яму приходилось около 2 тонн зерна, а на Кубани – 3 тонны, причем встречались ямы с 40 тоннами зерна – очевидно, это были запасы, предназначенные для торговли. Как это ни удивительно, до конца 1932 года на рынках продавали похищенный хлеб, например в Новороссийске за 10 дней сентября было продано 10 тыс. пудов хлеба.

Однако то, что было обнаружено в ямах – это была капля в море. Для получения хлеба использовались другие, более эффективные, методы: из колхозных амбаров изымалось все, вплоть до семенного зерна, и если план все же не выполнялся, то арестовывали руководство колхоза, а села подвергали блокаде, лишая всех поставок извне. Заготовители особенно свирепствовали среди единоличников, заставляя их выполнять «твердый план» независимо от размеров посева. Если не было зерна, то отнимали все продовольствие, которое находили в доме. Единоличников обвиняли в хищениях колхозной собственности. На 1 марта 1933 года за хищения в колхозах было осуждено 65 тыс. человек, но колхозников среди них было только 29 тыс. – остальные были единоличниками

Как бы то ни было, в 1932/33 хозяйственном году на Украине в колхозах и индивидуальных хозяйствах удалось заготовить лишь 36 млн. ц. зерна – это было почти вдвое меньше, чем год назад. На Северном Кавказе было заготовлено 16 млн. ц – 64% от прошлого года; остальные регионы справились с планом заготовок, но в целом по стране было заготовлено лишь 149 млн. ц. зерна, на четверть меньше, чем в прошлом году.

Это сразу же отразилось на снабжении городов: в первом квартале 1933 года поставки хлеба уменьшились на четверть, были сокращены выдачи продуктов не только рабочим, но даже красноармейцам. В начале марта 1933 года ОГПУ сообщало о тяжелом положении рабочих во многих районах страны: «В связи с урезкой хлебного пайка получающие невысокую зарплату и обремененные большими семьями занимаются нищенством, посылая для этого своих детей… На отдельных предприятиях отмечены случаи, когда рабочие употребляли в пищу падаль… В некоторых случаях рабочие падают от истощения у станков…».

Ухудшение снабжения рабочих привело к падению производительности труда и к забастовкам. Экспорт хлеба резко уменьшился, что привело к недопоставкам оборудования на строящиеся объекты. Во многих отраслях наблюдался уже не рост, а падение производства. Индустриализация на какое-то время остановилась

Советские руководители не сомневались, что урожай 1932 года был больше урожая прошлого года. Хлебозаготовки были намного меньше, чем в прошлом году – следовательно, в деревне должно было остаться значительно большее, чем в прошлом году, количество хлеба. Когда в середине декабря секретарь Харьковского обкома Терехов предупредил Сталина о начинающемся голоде, Сталин заявил, что это «сказки».

Имеются документы, которые доказывают, что урожай 1932 года был не хуже, чем в предыдущем году. Один из таких документов – это докладная записка сектора учета Наркомзема СССР, составленная в сентябре 1932 года. Записка, прежде всего, констатирует, что «система учета урожая, основанная в текущем году на донесениях самих предприятий, колхозов и совхозов, исключает преувеличенную оценку на всех стадиях созревания хлебов». Затем приводится оценка урожайности по данным на 1 августа – то есть на время, когда треть хлебов была уже скошена и шел массовый обмолот . Конечно, часть урожая еще стояла на корню, а часть была сложена в скирды, но при всем том приводимые данные – это не «пробный умолот» и не «биологический урожай»: они основаны на результатах массового умолота на больших площадях и учитывают все имевшиеся на тот момент потери (см. табл. 4.3).

Но существуют еще и другие данные – данные годовых отчетов колхозов. Эти отчеты составлялись по итогам года, и они содержат информацию об амбарном сборе – то есть о том зерне, которое реально поступило в колхозные или государственные амбары. И эти данные раскрывают неожиданную картину:

амбарный урожай 1932 года составлял всего лишь 500 млн. ц, на 38% меньше официальной оценки (699 млн. ц) . На Украине по данным Наркомзема средняя урожайность составляла 7,4 ц/га, а по данным отчетов – только 5,1 ц/га.

«…По оценке источников и свидетельству очевидцев,– констатирует В. В. Кондрашин, – в 1932 г. урожай был выращен средний и вполне достаточный, чтобы не допустить массового голода. Но убрать без потерь его не удалось». Куда же пропали 2,3 центнера зерна с каждого гектара? Ведь это было реально существовавшее зерно, частью собранное в скирды и ждавшее обмолота?

Спецсводки ОГПУ дают ясный ответ на этот вопрос – и более того, они выделяют прописью наиболее важные моменты:

«В результате затяжной уборки В РЯДЕ МЕСТ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ПЛОЩАДИ ПОСЕВОВ УЖЕ СОЗРЕЛИ И ЗЕРНО ОСЫПАЕТСЯ… Крайне неудовлетворительное качество уборочных и молотильных работ, небрежная перевозка убранного хлеба, также обуславливают значительные ПОТЕРИ УРОЖАЯ. ТАК, В НЕКОТОРЫХ РАЙОНАХ УКРАИНЫ, НВК, КРЫМА, КАЗАХСТАНА И ДР. ПОТЕРИ ЗЕРНА СОСТАВЛЯЮТ ОТ 25 ДО 50%... Падение трудовой дисциплины проявляется прежде всего в массовых невыходах на работу. Невыходы на работу местами достигают 30-70% (УССР, СВК и др.)…». «Вследствие затяжки уборки урожая наблюдаются большие потери зерна от перезревания и осыпания хлебов, местами достигающие 20% урожая». «В ряде случаев при обмолоте оставляется в соломе 30-50% зерна с целью последующего обмолота. Кроме того, в целом ряде сел обнаружено большое количество ям со спрятанным хлебом, в размере от 10 до 1 тыс. пудов в каждой».

Упомянутые выше 2,3 центнера с гектара – это зерно, осыпавшееся или сгнившее из-за затягивания уборки, зерно, оставшееся в соломе после умышленно «вредительского» обмолота, и зерно, расхищенное крестьянами. 2,3 центнера, помноженные на 17 млн. га посевов дают 39 млн. центнеров зерна; этого достаточно для пропитания всего сельского населения Украины в течение года.

Судя по сравнительно небольшому количеству хлеба, впоследствии конфискованного у крестьян, укрыть в ямах-схронах удалось лишь меньшую часть этого зерна. Его основная часть осталась в неубранных в поле колосках, на стерне в соломе и в полове: крестьяне надеялись собрать это зерно, когда уйдут заготовители. Но заготовители долго не уходили, и зерно осталось неукрытым. Это и было одной из главных причин произошедшей трагедии.

«Бесчисленное количество жизней было потеряно из-за гибели зерна в полях, – пишет А. Пеннер, – из-за его порчи или из-за невозможности подобрать его ввиду бдительности охранников». Известно, что бывает, когда по каким-то причинам в полях остается неубранный урожай: приходят мыши. Такое не раз наблюдалось в истории российского земледелия: это была естественная реакция популяции грызунов на внезапно появившееся изобилие корма. Крестьяне называли это явление «мышиной напастью»: мыши уничтожали все, что осталось в поле. «Мышиная напасть» 1932 года была уникальным биологическим феноменом: она намного превзошла все, что когда-либо наблюдали биологи. «Массовое нашествие мышей… осенью 1932 г. создало колоссальную угрозу…» – писал известный биолог Н. Я. Кузнецов.

Специалисты свидетельствуют, что в обычное время на Ставрополье в скирдах почти не бывает мышей, но зимой 1932/33 года в скирдах половы находили до четырех тысяч мышей: по 70 грызунов на кубический метр. Обильный корм запустил механизм взрывного размножения полевок: число нор доходило до 10 тысяч на гектар, то есть по норе на каждый квадратный метр! Биологи пишут, что «сплошным массовым размножением мышевидных грызунов была охвачена почти вся степная зона Европейской части СССР – от Бессарабии до Дона и к югу… до предгорий Кавказа». На заседании СНК Украины 11 ноября 1932 года указывалось, что распространение полевых мышей приобретает размеры стихийного бедствия.

Очевидцы в ярких красках описывали нашествие мышей на степном Юге. «В ноябре 1932 года пошли лавой мыши, – вспоминал один крестьянин, – и ели все на свете, даже людям спать не давали, обгрызали пальцы. И шли мыши через воду, с севера на юг. Народ тогда взволновался. «Это перед какой-то пропастью, или перед голодом», – говорили старики». «Хороший урожай… съели мыши», – писал мобилизованный на хлебозаготовки учитель С. М. Куля. Он свидетельствует, что мыши начисто съедали то, что было укрыто крестьянами в соломе и оставлено на полях, проникали в жилища крестьян, под одежду. Со слов Кули, под Нальчиком огромная масса мышей однажды остановила поезд, колѐса которого забуксовали в толще грызунов, переваливавшихся через рельсы. «Хаты кишели мышами, – писали агрономы Б. Эльфон и П. Подгорный, – по улицам в бурьяне раздавался непрерывный треск. Это двигались мыши, наводняя собой все новые и новые населенные пункты. Такого нашествия мышей не запомнят сторожилы. Наглость мышей и крыс переходила всякие границы: обувь, продукты, семена – все уничтожалось прожорливыми грызуна- ми». Живший под Харьковом крестьянин Н. Н. Белоус писал в своем дневнике: «Все время мыши, и в поле, и в доме – такая сила, что и кошка уже не хочет душить, мышеловкой по 50 штук за ночь ловим».

Таким образом, зерно, оставленное крестьянами в соломе и в колосках, было уничтожено нашествием мышей. Зерно, спрятанное в ямах-схронах, по-видимому, тоже погибло, было испорчено грызунами, или попросту сгнило. Можно понять разочарование и ужас крестьян, которые надеялись на спрятанные запасы, и, открыв весной свои ямы, обнаруживали в них то, что означало голодную смерть.

Зимой и весной 1933 года, когда катастрофа стала фактом, власти, наконец, спохватились. Были мобилизованы тысячи работников, подвезены ядохимикаты, и началась грандиозная операция по истреблению грызунов. «Масштабы истребительной операции… представляли собой еще невиданный в истории факт…» – писал Н. Я. Кузнецов. Но было уже поздно. В итоге, как отмечает, В. В. Кондрашин, «если бы сталинское руководство приняло во внимание быстро распространяющиеся панические настроения в деревне… то тогда бы удалось избежать огромных потерь зерна при уборке урожая, его массового воровства колхозниками. Его бы не пришлось прятать в ямы, где оно сгнило. В этом случае последствия кризисной ситуации 1932 года не были бы столь трагичными».

Большой голод начался в марте, когда смертность на Украине в четыре раза превысила обычный уровень. Интенсивность голода в разных регионах определялась размерами потерь в ходе аграрной стачки. Чем больше были потери, тем меньше зерна осталось у колхозов на распределение по трудодням.

На Украине средняя выдача на трудоспособного колхозника составила 170 кг зерна, на Северном Кавказе – 190 кг, на Нижней Волге – 240 кг. В Западной Сибири, где стачки практически не было, крестьяне получили по 610 кг, а в среднем по СССР – 240-282 кг . Для нормального питания требовалось не менее 200 кг зерна на душу, и если учесть, что в семье были дети, то средняя выдача в 170 кг означала голод. Эпицентр этого голода был на Юге – там, где аграрная стачка приняла наибольшие масштабы.

Существуют прямые данные об уровне потребления продуктов питания по областям СССР во время голода 1933 года. Речь идет, прежде всего, о данных бюджетных обследований, приводящихся в бюллетене ЦУНХУ «Бюджеты колхозников за 1933 и 1934 годы». Бюджетные обследования проводились в Белоруссии, в четырех российских регионах (Московской, Ленинградской, ЦентральноЧерноземной областях и в Средне-Волжском крае), и в двух областях Украины (Киевской и Одесской). Было обследовано следующее количество крестьянских хозяйств: в Белоруссии – 770, в Московской области – 980, в Ленинградской – 700, в ЦЧО – 1050, в Средне-Волжском крае – 980, в Киевской области – 560, в Одесской – 700. Рассмотрение сравнительных данных о колхозах, в которых располагались обследованные хозяйства, позволяет сделать вывод, что эти колхозы не выделялись из основной массы коллективных хозяйств, и выборка была достаточно репрезентативной.

Можно подсчитать энергетическую ценность указанного набора продуктов. Для определения калорийности продуктов мы используем данные справочника ЦСУ «Нормальный состав пищи и пищевое значение продовольственных продуктов» и данные ФАО.

ЦСУ СССР в 1920-х годах считал, что средним условиям крестьянской жизни и работы удовлетворяет норма в 3750 кал на взрослого «едока». Среднестатистическая «душа» потребляет в 1,4 раза меньше «едока», следовательно, минимальная норма для сельской души составляет 2680 ккал в день. Принятая Всемирной организацией здравоохранения минимальная норма среднедушевого потребления продовольствия существенно ниже: она составляет 2300–2400 ккал на человека в день. Примерно на таком уровне находится потребление пищи в современных Индии и Пакистане.

В 1924 году в СССР крестьяне питались намного лучше: калорийность продуктового набора составляла от 2900 до 3400 ккал в день (за исключением еще не оправившейся от голода 1922 года Самарской губернии). На этом фоне картина потребления в 1933 году представляется подлинной катастрофой: в I полугодии, во время голода на Украине, потребление составляло около 1100 ккал на человека в день или 1540 ккал на взрослого «едока». Известно, что для простого поддержания жизни (без каких-либо затрат на мышечную деятельность) взрослому мужчине требуется 1600 ккал, а при самой легкой работе – в 1,4 раза больше, то есть 2240 ккал; в этом случае появляется дефицит в 700 ккал. Энергетические запасы организма взрослого мужчины оцениваются в 165 900 ккал; по данным физиологов, можно израсходовать 40-45% этих резервов, прежде чем наступит гибель организма. Простой расчет показывает, что в условиях украинского голода 1933 года выполняющий легкую работу взрослый мужчина мог прожить только 90- 100 дней.

В Средне-Волжском районе и в ЦЧО ситуация была не столь трагической: при среднем потреблении около 1700 ккал на «едока» приходилось 2380 ккал, что было достаточно для выполнения легкой работы. Однако сельские работы во время посевной компании требовали значительно больших энергетических затрат, поэтому большая часть населения в этих регионах страдала от голода или от недоедания.

Что касается Московской и Ленинградской областей, то данные бюджетов свидетельствуют о том, что в этих областях не было голода; средний уровень потребления здесь примерно соответствовал минимальной норме ВОЗ. Во второй половине 1933 года положение на Украине улучшилось и потребление увеличилось примерно до 1800 ккал на душу населения. Голод отступал постепенно, и от него страдала еще значительная часть населения. В 1934 году во всем бедствующем регионе, на Украине, в ЦЧО и в Поволжье, потребление поднялось примерно до 2000 ккал на душу – это было все еще существенно меньше нормы ВОЗ. И конечно, питание крестьян не могло сравниться с «благословенными» временами нэпа, когда уровень потребления достигал 3000 ккал.

Кризис отразился и на городском населении: в I квартале 1933 года потребление семей рабочих упало до 1956 ккал на душу. Однако в целом оно оставалось значительно более высоким, чем в сельской местности; при этом нужно учитывать, что интенсивность труда в городе значительно меньше, чем в деревне и в обычные годы потребление горожан по калорийности было меньше, чем потребление крестьян.

Перед весенним севом 1933 года обстановка в деревне была очень тяжелой: люди голодали; численность рабочих лошадей сократилась до 14,2 млн. (по сравнению с 24,2 млн. в 1928 году), и многие оставшиеся лошади были до крайности истощены из-за отсутствия фуража. Тракторов было еще мало (только 103 тыс.), приходилось пахать на коровах. Тем не менее, сев был произведен вовремя, осенняя уборка была проведена в сжатые сроки. Несмотря на засуху на Украине и в Поволжье, был собран хороший урожай, по данным хлебофуражного баланса из фондов РГАЭ он составлял 752 млн. ц .

План заготовок зерна из урожая 1933 года составлял 193 млн. ц – то есть был больше, чем в предыдущем году (181 млн. ц.); тем не менее, он был, в основном, выполнен; реально было заготовлено 189 млн. ц против 146 млн. ц в 1932/33 году.

Стабилизация колхозной системы

После заготовок в деревне осталось большое количество хлеба, и власти не пытались его забрать. Летом 1933 года было принято решение распределять хлеб по трудодням сразу по окончании хлебосдачи, не дожидаясь финансовых расчетов в конце года. Командированный на Украину нарком Я. А. Яковлев докладывал Сталину, что колхозники не верят в то, что действительно получат хлеб. «Буквально во всех колхозах… полное недоверие колхозников, особенно женщин в то, что хлеб по окончании заготовок… будет действительно распределен между колхозниками. В нескольких колхозах, оканчивающих заготовки, где я разговаривал с женщинами и производил вместе с ними подсчеты получения хлеба по отдельным колхозникам, единственным ответом, который приходилось слышать, был: «Цьего не буде! Этот хлеб все равно у нас заберут!». Ваше решение о распределении доходов буквально попало в точку и является самым важным документом для выправления положения на Украине»

В 1933 году выдачи колхозникам по трудодням составили на Украине и на Северном Кавказе 460-470 кг зерна на работника, на Нижней Волге – 390 кг, в среднем по СССР – 469 кг.

Хороший урожай 1933 года способствовал тому, что крестьяне в своей массе смирились с судьбой, и к 1936 году доля коллективизированных хозяйств составила 91%621 . Советская власть пошла на существенные уступки колхозникам. В январе 1933 года было принято постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б), восстановившее максимальную норму сдачи зерна государству (в 1/3 среднего валового сбора); задание на поставку должно было выдаваться не позднее 15 марта; «встречные планы» были запрещены. В феврале 1933 года Сталин пообещал обеспечить всех колхозников коровами; он выдвинул задачу «сделать всех колхозников зажиточными». «Тихая гражданская война» прекратилась; осужденные за незначительные «хищения» были амнистированы и вернулись в свои деревни; массовые «раскулачивания» и высылки ушли в прошлое.

Наиболее важной уступкой власти было разрешение колхозникам иметь значительное подсобное хозяйство. При рассмотрении Примерного устава сельскохозяйственной артели на Втором всесоюзном съезде колхозников-ударников в феврале 1935 года было решено закрепить за колхозниками право на приусадебные участки размером от 0,25 до 1 га (в зависимости от региона). Полученную в приусадебном хозяйстве продукцию разрешалось продавать на рынке по свободным ценам. В конце второй пятилетки подсобные хозяйства колхозников давали большую часть производства мяса и молока, половину картофеля и овощей.

«Человек есть человек, – признал Сталин. – Он хочет иметь коечто для себя… Он хочет иметь свою корову. Ничего преступного в этом нет… это надо понять».

Весьма важным решением, страхующим правительство от дальнейших грубых ошибок в хлебозаготовительной политике, было создание Центральной государственной комиссии по определения урожайности (ЦГК). Как отмечалось выше (в п. 1.2) применяемые до 1933 года методы не позволяли получить достаточно точную оценку урожайности в период созревания зерновых. Это обстоятельство и обуславливало завышение планов, «перегибы» и их трагические последствия. Экстремистски настроенные вожди ВКП(б) не только не умели, но и фактически не могли управлять создаваемой ими огромной новой хозяйственной системой.

Они попросту не имели необходимой для управления информации – в том числе данных о реальных урожаях. Они учились на своих ошибках – но эти ошибки обходились в миллионы жизней. В итоге, Совнарком принялся за организацию необходимых статистических служб только в декабре 1932 года – когда избежать кризиса было уже невозможно.

Следует признать, что модернизация сельского хозяйства путем его механизации и создания коллективных хозяйств была единственно возможным решением в ситуации 1930-х годов. Но, как мы видели, на этом пути было сделано много грубых организационных ошибок, повлекших трагические последствия. Об ошибках такого рода можно сказать словами Телейрана: «Это хуже, чем преступление». Кто-то должен был заплатить за эти ошибки – и поскольку правитель не может наказать самого себя, то он карает плохих советников и неудачливых исполнителей. 6 марта 1933 года в «Правде» появилось сообщение ОГПУ о раскрытии и ликвидации контрреволюционной группы «вредителей». Это были прежние руководители «Трактороцентра», которые ввели «упрощенную агротехнику» и вызвали совхозный кризис в 1931-1932 годах. Суд был скорым, 12 марта 35 видных работников наркоматов были расстреляны. Академик Н. М. Тулайков отрекся от «упрощенной агротехники» и сохранил свои должности.