Советская аграрная революция

В первой четверти ХХ века Соединенные Штаты радикально механизировали аграрную сферу. Устроители коллективизации взяли за основу передовой опыт. Они хотели внедрить современную технику в советскую деревню за несколько лет, радикально преобразовать организацию и технику сельского хозяйства. Форсированное создание колхозов привело к кризису и голоду, после которого государство скорректировало политику и новая система заработала.

Несмотря на штурмовщину и неадекватное управление первых лет коллективизации, Советский Союз смог механизировать сельское хозяйство в кратчайшие сроки, повысив продуктивность труда и высвободив излишнее население. Крупные хозяйства улучшили агротехнику земледелия. Хотя деревня столкнулась с массовыми засухами, она смогла удержать урожаи зерновых на приемлемом уровне. Вместе с тем, производство кормов оставалось больной точкой советского земледелия, а расточительное отношение к удобрениям сдерживало рост урожаев. Государство наладило устойчивое производство зерновых, но животноводство, сильнее всего пострадавшее от форсированной коллективизации, так и не вернулось на прежние рубежи до начала Великой отечественной войны. С.А. Нефедов в книге «Аграрные и демографические итоги сталинской коллективизации» рассказывает об изменениях агротехники и динамике отечественного сельского хозяйства в первое десятилетие коллективизации, обращая особое внимание на Центрально-Черноземный и Уральский регионы.

Сельскохозяйственный прорыв в США

Десятилетие, прошедшее после окончания Первой мировой войны было временем американской агротехнической революции. Эта революция была связана с появлением тракторов и комбайнов. В 1896 году американские инженеры Харт и Парр создали первый трактор с двигателем внутреннего сгорания, в 1912 году фирма «Холт» освоила выпуск гусеничных тракторов, и к 1920 году на американских фермах работало уже 200 тыс. тракторов. Трактор взял на себя не только полевые работы, его двигатель использовался для приведения в действие молотилок, косилок, мельниц и других сельскохозяйственных машин.

Следующим шагом на пути аграрной механизации было создание зерноуборочного комбайна. Хотя первые комбайны с двигателем внутреннего сгорания появились в 1907 году, экономичная и надежная конструкция комбайнов была выработана только в 1920-х годах – и тогда же началось их массовое применение на полях Америки. В 1925-1928 годах количество комбайнов на Великих равнинах увеличилось в четыре раза и достигло 20 тысяч. По сравнению с конными жнейками комбайн увеличивал производительность труда примерно в десять раз, сокращал потери при уборке и резко удешевлял производство зерна.

Однако новая машина могла использоваться только в крупных хозяйствах; она не получила распространение в Европе, но широко применялась на просторах Америки и Австралии. К концу 1920-х годов в Аргентине комбайны убирали больше половины всех площадей, а в Австралии – 80%.

Зерноуборочный комбайн стал символом американских «агрофабрик». «Масштабная механизированная фабрика-ферма стала образцом модерна в сельском хозяйстве», – констатирует М. Таугер. Механизация сельского хозяйства означала, что отныне один сельскохозяйственный рабочий может получить продукцию, достаточную для прокормления десяти городских семей. Со временем это должно было привести к невиданным переменам в социальной структуре общества и к исчезновению крестьянства как социального класса. «Вряд ли в истории агрономии можно указать такой крупный переворот в сельском хозяйстве… какой был сделан в США», – писал профессор А. Т. Кирсанов.

Самой знаменитой американской агрофабрикой стало хозяйство Томаса Кэмпбелла, основателя «Кэмпбелл фарминг корпорейшн». Кэмпбелл происходил из потомственной фермерской семьи; после окончания Первой мировой войны он организовал в штате Монтана полностью механизированное производство зерна. Агрофабрика Кэмпбелла имела 38 тысяч гектаров земли, полсотни тракторов и два десятка комбайнов.

Однако при высоком уровне механизации хозяйство имело экстенсивный характер; урожайность была невысокой: всего лишь 7 ц/га, но использование тракторов и комбайнов позволяло получать очень дешевое зерно. Кэмпбелл сознательно экономил на агротехнических мероприятиях, он говорил, что «современное фермерство – это 90% механизации и 10% сельского хозяйства».

Механизация и коллективизация

И. В. Сталин видел в колхозах, главным образом, средство модернизации сельского хозяйства – модернизации, в основе которой лежало подражание Западу. Подобно тому, как советская промышленность копировала американские заводы, советские сельское хозяйство должно было скопировать американские «агрофабрики». Цель коллективизации, сказал Сталин в мае 1928 года, заключается «в том, чтобы перейти от мелких, отсталых, распыленных крестьянских хозяйств к объединенным, крупным, общественным хозяйствам, снабженным машинами, вооруженным данными науки и способным произвести наибольшее количество товарного хлеба».

Аграрная модернизация поначалу подразумевала внедрение механизации на конной тяге – внедрение жнеек, молотилок, сноповязалок и плугов. Первый пятилетний план подразумевал увеличение производства сельскохозяйственных машин в три раза, в том числе выпуск 1,6 млн. жнеек и 0,5 млн. молотилок, которые и должны были составить техническую базу первых колхозов. Кроме того, планировалось производство 88 тыс. и импорт 71 тыс. тракторов. Поскольку один трактор заменял примерно 10 лошадей, то 159 тыс. тракторов в сравнении с 24 млн. лошадей – это было очень немного; время тракторов было еще впереди.

Первым шагом в «тракторизации» сельского хозяйства было строительство Сталинградского завода – это был крупнейший тракторный завод в Европе. Советские заводы, как и советские «агрофабрики», копировали американские предприятия. Сталинградский тракторный завод был построен в Чикаго, а затем демонтирован и перевезен на Волгу; он должен был выпускать американские колесные тракторы «Интернационал-15/30», переименованные в СТЗ-15/30. В апреле 1932 года завод вышел на проектную мощность в 50 тыс. тракторов в год.

В 1932-1933 годах вступили в строй еще два тракторных завода в Харькове и в Челябинске. К 1935 году производство тракторов достигло 113 тыс. в год, СССР вышел на второе (после США) место в мире по выпуску тракторов. В 1937 году вместо 30-сильных колесных машин на всех заводах стали выпускаться мощные гусеничные тракторы. Количество выпускаемых машин при этом уменьшилось вдвое отчасти вследствие большей трудоемкости новых моделей, отчасти в связи с начавшимся переводом заводов на производство танков. Советские тракторные заводы изначально были предприятиями двойного назначения; одновременно с тракторами они выпускали танки, и подразумевалось, что в случае войны они будут полностью переведены на производство танков. Потребности аграрной модернизации в этом аспекте сопрягались с потребностями создания сильной механизированной армии, и это обстоятельство, по-видимому, сыграло немаловажную роль в решении о «тракторизации» сельского хозяйства.

К 1940 году в советском сельском хозяйстве работало 531 тыс. тракторов общей мощностью 17,6 млн. л.с. Это позволило, в основном, механизировать главные сельскохозяйственные операции: трактора выполняли 83% вспашки паров, 62% пахоты под яровые культуры, 56% сева яровых, 46% уборки зерновых. Остальной объем работ выполнялся преимущественно машинами на конной тяге. При этом в совхозах уровень механизации был намного выше, чем в колхозах: практически все работы выполнялись тракторами и комбайнами. Имелась также существенная разница в уровне механизации по регионам: на степном Юге этот уровень был значительно выше, чем в других областях. В 1937 году в Краснодарском крае тракторы производили 100% пахоты под яровые, в Челябинской области – 90%, в Свердловской области – 81%, а в Центрально-Черноземном районе – 76%.

Процесс «тракторизации» протекал отнюдь не гладко. Американские специалисты неоднократно отмечали плохую подготовку советских трактористов и их пренебрежительное отношение к техническому обслуживанию машин. Руководители Трактороцентра придерживались «теории быстрого износа тракторов»; в соответствии с которой из техники выжимали все возможное в первые годы эксплуатации, а затем списывали по причине износа.

В итоге, осенью 1932 года тракторное хозяйство постиг тяжелый кризис. «Спецсообщение ОГПУ о срыве осенних полевых работ в системе Зернотреста СКК» говорит, что «основной причиной создания прорыва является расстройство тракторного парка. На октябрь месяц в Зерносовхозах края бездействует 1300-1400 тракторов из-за плохого ухода и неумения распорядиться запасными частями. Из работающего парка 30-40% тракторов не используются из-за отсутствия трактористов и перебоев в снабжении горючим». По другим данным в совхозах Зернотреста простаивали 45% тракторов; было подготовлено только 80% от необходимого числа трактористов.

Этот кризис был одной из причин репрессий в отношении руководителей Трактороцентра, о которых говорилось выше. Чтобы исправить ситуацию, были произведены серьезные организационные изменения: тракторы стали закрепляться за трактористами, которые вместе с ремонтниками несли личную ответственность за состояние машин; было упорядочено снабжение запчастями и горючим. Однако серьезные срывы снабжения случались и позднее, например, в июне 1937 года в Воронежской области половина тракторного парка стояла без горючего. Но при всем этом тракторы использовались значительно интенсивнее, чем в США, где их более производительной эксплуатации мешали относительно малые (по сравнению с колхозами) размеры фермерских хозяйств.

Вторым после «тракторизации» шагом в преобразовании сельского хозяйство была «комбайнизация». Уборка зерновых была самой трудозатратной операцией сельскохозяйственного сезона, она требовала привлечения всех членов крестьянской семьи, даже детей, которые собирали пропущенные уборщиками колоски. Нужно было убрать хлеб за две-три недели, до того, как он начнет осыпаться – но это никогда не удавалось, косовица затягивалась на месяц и более, а молотьба продолжалась и зимой. Тяжелый труд на уборке доводил крестьян до изнеможения, почему его и называли уборочной «страдой».

К концу 1920-х годов этот труд был отчасти облегчен конными жнейками, которые срезали колосья и укладывали их рядами (а сложные модели жнеек даже вязали колосья в снопы). Применение жнеек в ЦЧО позволяло снизить затраты на уборку гектара зерновых с 18,7 человеко-дней до 11,9 человеко-дней, но эта экономия сопровождалась увеличением потерь. Потери при жатве серпом составляли 4% урожая, а при уборке простыми моделями жнеек («лобогрейкой» и «самосброской») они поднимались до 10-15%. Но кроме этих потерь были еще потери при перевозке и молотьбе.

«Уборка – дело сезонное, и она не любит ждать, – говорил Сталин в 1935 году на совещании передовых комбайнеров. – Убрал вовремя – выиграл, опоздал в уборке – проиграл. Значение комбайна состоит в том, что он помогает убрать урожай вовремя. Это очень большое и серьезное дело, товарищи. Но значение комбайна этим не ограничивается. Его значение состоит еще в том, что он избавляет нас от громадных потерь. Сами знаете, что уборка при помощи лобогрейки дает громадные потери зерна. Сначала скосить, потом собрать в снопы, потом собрать в скирды, потом свозить урожай к молотилкам – все это потери и потери. Все признают, что при этой системе уборки мы теряем около 20-25% урожая. Великое значение комбайна состоит в том, что он доводит эти потери до незначительного минимума»

Прицепной комбайн на тракторной тяге был высшим достижением американской агротехнической революции; он позволял намного уменьшить потери и сократить затраты труда. Однако американская комбайнизация вскоре зашла в тупик, так как дорогие машины могли применяться только в крупных хозяйствах. Несмотря на то что были разработаны модели небольших комбайнов, производство этих машин в США упало с 37 тыс. в 1929 году до 4 тыс. в 1935 году.

Но для советских лидеров было очевидно, что комбайн, так же как трактор, – это машина, внедрение которой должно воочию продемонстрировать преимущества социализма. В 1931 году началось производство комбайнов на крупнейшем в мире заводе сельскохозяйственного машиностроения в Ростове-на-Дону. В 1932 году было произведено 10 тыс. прицепных комбайнов, а в 1936 году – 43 тыс. В 1937 году советский комбайн «Сталинец-1» получил диплом «Гран-при» на промышленной выставке в Париже. Поначалу внедрение комбайнов не вызывало опасений.

В 1930 году закупленные в США комбайны обеспечили уборку хлебов в совхозах Зернотреста, при этом потери урожая составили 5-7%. Но на следующий год наступил «совхозный кризис»: в результате нарушения агротехники поля заросли сорняками, и комбайны не могли работать из-за засорения молотильных аппаратов; там, где уборка все-таки производилась, потери возросли до 16%. В совхозах были приняты решительные меры по борьбе с сорняками и по введению правильных севооборотов. Кризис был преодолен, и в 1934 году комбайны убрали ¾ совхозного урожая.

Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 19 апреля 1935 года подчеркивало, что «Опыт уборки зерновых культур… доказал явное превосходство комбайнов перед всеми уборочными машинами как по быстроте уборки, так и по сокращению потерь». В 1936 году количество зерноуборочных комбайнов в СССР возросло до 60 тыс., и июньский пленум ЦК ВКП(б) призвал к массовому внедрению комбайновой уборки на колхозных полях.

Но при выполнении этой программы во весь рост встали те же проблемы, что прежде мешали уборке урожая в совхозах: массовое засорение полей сорняками вызывало поломки машин, затягивание сроков уборки и большие потери от осыпания. Условия засухи 1936 года усугубили проблему осыпания, так как мотовило комбайна выбивало зерно из сухих колосьев. Кроме того, комбайны были еще технически несовершенны, и в, частности, имелись проблемы с регулировкой высоты хедера, что при пониженном хлебостое приводило к срезанию колоса. В колхозах степного Юга потери при уборке яровой пшеницы достигли 21-27% урожая.

Этот технологический кризис наложился на засуху и привел к голоду в отдельных районах СССР. Как и 1933 году, следствием кризиса были обвинения во вредительстве и репрессии . Конечно, нельзя отрицать, что как в период кризиса 1931-1932 годов, так и позже, саботаж и вредительство имели место. Обстановка в деревне была напряженной, отдельные пострадавшие от коллективизации крестьяне мстили властям, выводя из строя тракторы и комбайны, злонамеренно нарушая агротехнику. Но гораздо большее значение имели отсутствие производственной дисциплины, расхлябанность, технологическая неграмотность.

Коллективизация была лишь началом длительного и тяжелого процесса адаптации общества к новым технологиям. «Возьмите любого нашего крестьянина, – говорил нарком земледелия Я. А. Яковлев на VI съезде Советов, – он знал, как строить хозяйство на трех гектарах земли. Тысяча практических правил была у него в резерве… переходила из поколение в поколение, тысяча примет, привычек, устоев. Теперь по крайней мере 90% этого рушилось, оказалось неприменимым в крупном хозяйстве… Тут нужны иные правила, по-иному складываются отношения людей в процессе производства… Опыт только создается, причем опыт этот создается на собственных ошибках».

В конечном счете кризис 1936-1937 года был преодолен. Как говориться в служебной записке Воронежского ОблУНХУ 1938 года, «в текущем году наша область после разгрома основных гнезд врагов народа убирала урожай лучше и быстрей. Лучше организована уборка против прошлого года, сжатые сроки уборки при более высоком качестве обусловили более низкие потери». Введение севооборотов уменьшило засоренность хлебов, и, кроме того, для уборки комбайнами стали выделяться более чистые поля, в то время как поля с засоренными и полегшими хлебами убирались конными жатками, а иногда и вручную.

Комбайновая уборка, действительно, позволила уменьшить потери: в 1938 году в Воронежской области средний сбор озимой ржи составил 8,4 ц/га, а на полях, убранных комбайнами, – 9,1 ц/га . В 1940 году в СССР работало 182 тыс. зерновых комбайнов и они убрали 42% урожая; 4% урожая было убрано другими машинами на тракторной тяге; 34% – конными жнейками и 20% – вручную. Комбайны применяли, в основном, в черноземной полосе: в Нечерноземье их применение затруднялось повышенной влажностью хлебов. На Северном Кавказе «комбайнизация» достигала 60%. В совхозах практически вся уборка осуществлялась комбайнами.

Конечно, технические проблемы были решены далеко не в полной мере. Неудовлетворительное качество ремонта техники вызвало частые поломки машин; в Воронежской области в 1940 году план комбайновой уборки был выполнен только на 76%. Накануне войны обострилась проблема запчастей, деревенских механизаторов и тракторы отправляли в армию; выработка на трактор и комбайн падала .

Тем не менее, применение комбайнов в ЦЧО позволяло снизить затраты на уборку гектара зерновых с 18,7 человеко-дней (при ручной уборке) до 1,1 человеко-дня. Если раньше в крестьянском хозяйстве ЦЧО все трудовые затраты на 1 гектар посева составляли 23,6 человеко-дня, то в 1937 году (с учетом того, что часть работ еще производилась вручную) они снизились до 10,6 человеко-дней. В степном Причерноморье, где комбайнизация достигла наибольших успехов, затраты на 1 га составляли только 2,5 человеко-дня. В целом по стране трудовые затраты уменьшились вдвое – с 20,8 до 10,6 человеко-дней на гектар.

Огромная экономия живого труда и снятие пиковых нагрузок в период уборки позволили отпустить в город 18,5 млн. жителей деревни, которые стали, в основном, промышленными и строительными рабочими. В то же время оставшееся в деревне население посредством новой системы хлебозаготовок было принуждено обеспечивать рабочих хлебом – отчасти в качестве платы за механизацию, отчасти (как мы увидим далее) за счет снижения своего уровня потребления. Эти два взаимосвязанных процесса – миграции сельских жителей в города и обеспечение городов хлебом за счет увеличения производительности труда в деревне – являются основой индустриализации в любой стране мира. Однако интенсивность протекания этих процессов в СССР была уникальной, и она была достигнута, в основном, путем механизации сельского хозяйства. Процесс механизации нашел свое выражение в резком росте энергетических мощностей сельского хозяйства (табл. 5.1).

К 1940 году механические двигатели составляли в сельском хозяйстве 78% всех мощностей. Наименее механизированным участком оставались перевозки зерна и других грузов; грузовых автомобилей было еще недостаточно; в 1940 году их парк в сельском хозяйстве насчитывал 228 тыс. машин. В 1928 году рабочий скот давал 95% энергетических мощностей сельского хозяйства, к 1940 году его доля сократилась до 22%. Численность рабочего скота в результате механизации уменьшилась примерно вдвое, что привело, в частности, к значительной экономии фуража. В 1928 году поголовье рабочих лошадей составляло 24,2 млн., а средняя норма кормления – 4,9 ц в год; таким образом, на корм лошадей уходило примерно 119 млн. ц зерна, и при сокращении поголовья наполовину экономия фуража составляла порядка 60 млн. ц – примерно 10% от чистого сбора зерновых.

К концу 1930-х годов сельское хозяйство СССР по уровню механизации значительно превосходило другие страны. В 1935 году в США насчитывалось лишь 75 тыс. комбайнов, и на один комбайн приходилось 188 га убранных площадей. В СССР было вдвое больше комбайнов, и – несмотря на все организационные недостатки – на каждый комбайн приходилось около 300 га убранных площадей. В европейских странах практически не было зерноуборочных комбайнов; здесь убирали хлеб конными жнейками. В Германии на 1 га посева озимой пшеницы трудозатраты составляли от 19 до 32 человеко-дней (в зависимости от доли ручного труда) – в два-три раза больше, чем в СССР. Трактора в немецких хозяйствах были большой редкостью (производство тракторов в 1934 году составило лишь 4,9 тыс.). Немецкие крестьяне добивались больших урожаев, главным образом, за счет применения минеральных удобрений и совершенствования агротехники.

Модернизация агротехники земледелия

Как отмечалось выше, уровень агротехники в крестьянских хозяйствах 1920-х годов был достаточно примитивным. В Центрально-Черноземном районе этот уровень был следствием аграрного перенаселения, которое обуславливало скудость инвентаря, плохую обработку почвы и, кроме того, вынуждало крестьян пасти скот на парах.

Когда сессия ЦИК в 1928 году обсуждала перспективы повышения урожайности, то было определено, что в течение пятилетки урожайность в РСФСР может быть увеличена: за счет использования сортовых семян – на 10,6%, за счет зерноочистки и сортировки семян – на 5,2%, за счет борьбы с вредителями – на 9%, за счет замены сохи плугом – на 1,6%, за счет рядового посева – на 2,1%. Еще 3,6% повышения урожайности рассчитывали получить за счет улучшения севооборота и 1,9% – за счет применения минеральных удобрений. В целом, пятилетний план предполагал увеличить среднюю урожайность зерновых культур на 35%.

Это были, в основном, те резервы, которые можно было использовать в мелких крестьянских хозяйствах; речь шла, главным образом, об улучшении семенного материала и об организации протравливания семян для защиты от болезней; было намечено построить завод по производству сортировок-триеров в Воронеже.

Коллективизация, в принципе, должна была помочь в реализации этих планов. Во время раскулачивания в колхозы первым делом передавали принадлежащие кулакам триеры, и организация очистки зерна считалась едва ли не первым признаком создания колхоза. Таким образом, задача очистки и сортировки семян, в основном, была решена в относительно короткое время – хотя и в конце 1930-х годов встречаются указания на то, что часть семян высевается без должной очистки.

Задача распространения сортовых посевов оказалась намного более сложной. Пятилетний план предусматривал, что в 1932 году 40% всех полей должно быть засеяно сортовыми семенами, но в реальности доля сортовых посевов в этом году составила только 24%. Второй пятилетний план намечал увеличить процент сортовых посевов до 75%, но в действительности удалось довести эту долю только до 44%.

Проблема заключалась в недостатке отпускаемых средств и в плохой организации семеноводческого дела, однако власти, прежде всего, искали вредителей. «Преступную беспечность руководящих работников Наркомзема использовали враги народа, пролезшие в Главзерно, чтобы запутать семенное дело», – писал журнал «Плановое хозяйство». В 1937 году СНК СССР принял постановление «О мерах по улучшению семян зерновых культур». Была организована новая система семеноводства, состоящая из селекционных станций, районных семеноводческих хозяйств и семенных участков колхозов. Уже в 1938 году доля сортовых посевов достигла 67%, а в 1940 году – 84%. «Объяснительная записка» Воронежского ОблУНХУ отмечает «исключительную роль», которую сыграли в 1938 году семенные участки колхозов; благодаря этому доля сортовых посевов озимой ржи достигла 72%. Однако в области семеноводства еще оставалось много нерешенных проблем; одной из них было получение малоосыпающихся и неполегающих сортов зерновых, более пригодных для комбайновой уборки

Коллективизация и механизация открывали возможность улучшения агротехники за счет лучшей и более своевременной обработки почвы. Увеличение энергетических мощностей позволяло проводить сев и пахоту в более оптимальные сроки, несколько раз культивировать пары и зябь. Эти обстоятельства были учтены в планах на вторую пятилетку; за счет чистых паров планировалось увеличить урожайность на 0,55 ц/га, за счет зяблевой вспашки – на 0,32 ц/га. Кроме того, ожидалось прибавка в 0,85 ц/га за счет сортовых посевов, в 0,5 ц/га за счет улучшения севооборота и в 0,2 ц/га за счет (довольно ограниченного) применения минеральных удобрений.

Прежде всего, требовалось перейти к чистым (или ранним) парам – парам, которые поднимают в апреле-мае и затем культивируют вплоть до посева озимых. В центральных районах, где не хватало земли для пастбищ, эти перемены тормозились традиционной практикой весеннего выпаса скота на парах. Аналогичная проблема существовала с введением зяблевой вспашки, поскольку в августе и сентябре крестьяне пасли по стерне скот. До некоторой степени проблема выпаса была смягчена той катастрофой, которую постигло животноводство в период коллективизации: численность скота уменьшилась примерно вдвое. В этих условиях чистые пары и зяблевая вспашка вводились в колхозах в приказном порядке, несмотря на пассивное сопротивление колхозников, терявших возможности выпаса своего скота. О том, что это сопротивление было упорным, говорит, например, то обстоятельство, что в мае 1937 года, когда нужно было поднимать пары, в Курской области на них еще паслась половина стада. На одном из пленумов ЦК ВКП(б) В. В. Осинский говорил, что в ЦЧР колхозницы выходили на поля и не давали поднимать пары.

Как видно из данных табл. 5.2, к 1938 году удалось ввести чистые пары и зяблевую вспашку примерно на 2/3 посевных площадей. В Воронежской области положение было лучше, чем по стране в целом, здесь по чистому пару производилось 80% посевов ржи и все посевы озимой пшеницы. Зябью было обеспечено 82% посевов яровых культур. Правда, нередко пары и зябь поднимались с опозданием от лучших агрономических сроков, и надлежащий уход за парами не обеспечивался. В 1938 году по сравнению с 1937 годом удельный вес паров, поднятых в установленные сроки, уменьшился. В 1939 году положение улучшилось: основные сельскохозяйственные работы были проведены более качественно и в более ранние сроки.

В совхозах положение с агротехникой было значительно лучше, чем в колхозах: в 1937 году по чистым парам сеялось 94% озимых и 90% яровых были обеспечены зябью или парами. Вся площадь паров в совхозах боронилась и культивировалась два раза. Благодаря лучшей агротехнике, а также более широкому использованию комбайнов, намолот с гектара в совхозах был выше, чем в колхозах: в 1938 году по совхозам намолот составил 8,4 ц/га, а по колхозам – 7,2 ц/га.

Наряду с улучшением обработки земли, испытанным средством увеличения урожайности являлись севообороты с участием азотсобирающих бобовых растений, клевера или люцерны. Как отмечалось выше, внедрение клеверных севооборотов в XIX веке привело к удвоению урожайности зерновых в Германии, и при разработке столыпинской аграрной реформы возлагались большие надежды на внедрение таких севооборотов в России.

При этом расчет делался не только на увеличение урожайности, но и на то, что сеяные травы обеспечат увеличение кормов для скота, а рост поголовья, в свою очередь, будет способствовать удобрению полей навозом. Классический европейский севооборот подразумевал не только распространение клевера, но и посадки картофеля: в этом севообороте после корнеплодов сеяли яровые, затем клевер, который занимал место пара, а после него – озимые. Хотя клеверные севообороты не оправдывали себя в засушливых черноземных областях, в нечерноземной полосе они давали существенный эффект, и в 1920-е годы советские власти всячески способствовали их распространению. Наряду с однолетними травами, но в меньших масштабах, сеяли двухлетний клевер и некоторые другие многолетние травы – но по отношению к общей посевной площади площадь под всеми кормовыми травами составляла только 2%

Процесс внедрения многопольных севооборотов шел медленно, и с началом коллективизации Наркомзем попытался ускорить его в административном порядке; колхозам было приказано расширить посевы кормовых трав. В 1932 году доля кормовых трав в общей посевной площади возросла до 6,1%. Однако после кризиса 1932-1933 годов в условиях недостатка тягловой силы все внимание властей было сосредоточено на сохранении зерновых посевов, и доля кормовых трав в 1935 году сократились до 5,3%.

В начале второй пятилетки одной из самых острых проблем сельского хозяйства было нарушение севооборота. Земельное переустройство периода коллективизации привело к тому, что прежний севооборот был нарушен, а требования властей об увеличении посевов приводили к сокращению паров, к тому, что пшеницу сеяли по пшенице. Прежде всего, нужно было восстановить хоть какой-нибудь севооборот – но и это было непростой задачей в условиях, когда еще продолжалось перераспределение земель, а спускаемые планы посева часто не учитывали севооборотов. В итоге, хотя по плану в 1937 году 2/3 колхозов должны были иметь утвержденные севообороты, в действительности их имела только пятая часть всех колхозов. Как было принято в то время, не справившиеся с заданием руководители соответствующих отделов Наркомзема были обвинены во вредительстве и репрессированы.

Кормовая проблема

Севообороты, которые вводились в 1933-1936 годах, были паропропашными, в основном, это было обычное трехполье с редкими вкраплениями полей пропашных культур – картофеля, сахарной свеклы, кукурузы. В этих севооборотах не было места для кормовых трав. В июле 1937 года был опубликован проект Наркомзема «О введении правильных севооборотов», в котором говорилось о необходимости «наведения большевистского порядка в деле правильного использования земли». В проекте предполагалось ввести в колхозах «правильный севооборот» и довести посевы многолетних трав до 25-27 млн. га против 4,8 млн. га в 1937 году. Поскольку общая посевная площадь в 1932-1937 годах составляла 134-135 млн. га, то это означало, что посевы кормовых трав составят примерно 1/5 от общей площади посевов.

Под «правильным севооборотом» в проекте подразумевался травопольный севооборот, который еще с 1920-х годов пропагандировал академик Р. С. Вильямс. Это был севооборот с двухлетним клевером, который перемешивался с другими травами (в частности, с тимофеевкой); эта травяная смесь способствовала созданию «комковатой» структуры почвы, которая лучше удерживала воду . Однако против внедрения травопольной системы выступила группа авторитетных ученых во главе с академиками Д. Н. Прянишниковым и Н. М. Тулайковым. Оппоненты Вильямса доказывали, что примесь тимофеевки отрицательно влияет на азотный баланс, создаваемый клевером, что чистый клевер является лучшим предшественником для озимых. Но главное возражение против использования многолетних трав заключалось в том, что, оставаясь в поле несколько лет, они отнимают землю у зерновых культур, что их использование приведет к сокращению посевов зерновых, и в особенности, наиболее урожайных озимых культур. Кроме того, необоснованные надежды, возлагаемые на травопольную систему, создавали иллюзию, что ее внедрение может стать экономичной заменой дорогостоящему проекту создания промышленности по производству минеральных удобрений.

В ходе последовавшей дискуссии против Прянишникова и его сторонников были выдвинуты обвинения в мальтузианстве и в преклонении перед германской агрономической наукой. Тулайкову, кроме того, напомнили его роль во внедрении «упрощенной агротехники» в период первой пятилетки; он был арестован и погиб в тюрьме. Однако противники Вильямса нашли поддержку у председателя Госплана Н. И. Вознесенского, который был озабочен перспективой существенного сокращения посевов зерновых. Третий пятилетний план предусматривал вдвое меньшее расширение посевов многолетних трав, нежели это намечалось в проекте Наркомзема: к 1942 году предполагалось довести эти посевы до 13,3 млн. га. При этом оговаривалось, что расширение посевов трав должно производиться, в основном, за счет освоения новых земель

Помимо всего прочего, внедрение травопольной системы наталкивалось на технические трудности: план посевов 1938 года не был выполнен из-за отсутствия семян многолетних трав. В итоге, несмотря на поддержку Сталина, введение травопольной системы было медленным, и в 1940 году многолетние травы занимали только 7,7% общей площади посевов. Площадь посевов зерновых при этом сократилась со 104,5 млн. га в 1937 году до 100,4 млн. га в 1940 году, то есть на 3,9%. Это, конечно, негативно отразилось на снабжении страны хлебом. Как показал опыт последующего внедрения травопольной системы в конце 1940-х-начале 1950-х годов, она могла относительно эффективно использоваться только в нечерноземной полосе, а в засушливых южных и юго-восточных областях введение этой системы приводило к понижению урожайности зерновых.

Одним из аргументов сторонников введения травопольной системы было кризисное положение животноводства, которое испытывало недостаток кормов. С введением чистых паров и зяблевой вспашки крестьяне лишились возможности пасти скот на пару и по стерне; таким образом, животноводство лишилось значительной части своих кормовых ресурсов. Вдобавок, продолжалась распашка лугов с целью увеличения пашни: с 1928 по 1935 год площадь сенокосов в Нечерноземье уменьшилась на 8,8%, на Украине – на 16,2%, в ЦЧР – на 26%.

Обеспеченность кормами в различных районах СССР была существенно различной. В Нечерноземной полосе на одну голову крупного скота приходилось 1,2 га сенокосов и пастбищ, а на Украине и в ЦЧР – примерно 0,45 га. В то же время норма выпаса на корову составляла 1,5 га, то есть недостаток кормов была повсеместным, но он особенно проявлялся в Центрально-Черноземном районе.

При недостатке пастбищ приходилось пасти скот на сенокосах и, как отмечалось выше, несмотря на введение чистых паров и зяби, часть скота по-прежнему пасли на парах и по стерне. В результате кризиса времен коллективизации поголовье скота в ЦЧР уменьшилось примерно вдвое, и, таким образом, увеличилась площадь выгонов, приходящаяся на голову скота. Но это не компенсировало утрату кормовых ресурсов, и Наркомзем был вынужден возмещать образовавшийся дефицит посевами кормовых культур. Таким образом, к 1935 году доля кормовых культур в посевной площади увеличилась в пять раз, и площадь посевов кормовых культур превзошла площадь естественных сенокосов. Травопольная система предлагала дальнейшее продвижение в этом направлении, причем предлагалось не только увеличивать посевы трав, но и распахивать луга, высеивая на них многолетние травы. Противники травопольной системы утверждали, однако, что выгоднее выращивать на полях не травы, а кукурузу на силос, или кормовые корнеплоды, которые дают гораздо большую урожайность.

С течением времени состояние естественных сенокосов ухудшалось, луга засорялись и зарастали кустарником. До коллективизации, в условиях мелкого крестьянского хозяйства, о сенокосах никто не заботился, и в 1930-х годах 15 из 16,5 млн. га сенокосов в нечерноземной полосе требовали улучшения. В силу неудовлетворительного состояния лугов и пастбищ сбор сена в среднем по СССР составлял 10-12 ц/га, в то время, как, например, во Франции получали 30 ц/га. После коллективизации колхозам было предписано заняться улучшением лугов, но за 1932-1935 года были проведены соответствующие работы только на 3 млн. га. Медленно внедрялся и такой перспективный метод, как раннее сенокошение, которое позволяло взять два укоса с одного гектара

В целом по СССР объем сенокошения с естественных сенокосов остался примерно на том же уровне, что и до коллективизации. Однако увеличилось количество сена сеянных трав, и появился новый кормовой ресурс – силос.

Модернизация затронула производство кормов посредством внедрения процесса силосования. Это была новая (для России) технология приготовления кормовой смеси в герметичных емкостях, где зеленые корма подвергались воздействию молочнокислых бактерий. Силосование позволяет возделывать такие кормовые культуры, которые дают наивысший урожай зеленой массы (например, кормовая капуста давала до 85 тонн с га), и убирать их независимо от погодных условий. Силос можно приготовлять из сорных трав, осоки, камыша, а также из ботвы корнеплодов, из отходов огородов и бахчей. В 1935 году в колхозах было заготовлено 120 млн. ц силоса; по масштабам использования этой новой технологии СССР уступал лишь США, где было заготовлено около 330 млн. ц силоса. Однако в погоне за отчетностью колхозы часто использовали неприспособленные хранилища, иногда даже не обеспечивавшие герметичности простые траншеи. Когда выяснилось, что в таких условиях силос приходит в негодность, производство силоса значительно уменьшилось.

Среди кормовых ресурсов важное место занимала солома. Валовая масса соломы урожая 1937 года оценивалась в 1320 млн. ц, то есть этот источник кормов превосходил все другие источники. До коллективизации солома была основным кормом для скота во многих районах черноземной полосы. В 1930-х годах сбору соломы не уделялось достаточного внимания, и эта проблема стала особенно острой с распространением комбайновой уборки: комбайн оставлял солому в поле, и ее подборка оказалась трудоемким делом. В совхозах солому просто запахивали в землю; в колхозах использовали более питательную солому яровых культур, но примерно половина озимой соломы пропадала неубранной. Лишь в 1938 году был решен вопрос о применении соломоподборщиков в одном агрегате с комбайном.

До конца 1930-х годов проблема кормов не была решена, и это было главным фактором, сдерживавшим развитие животноводства. Особенно остро нехватка кормов ощущалась в июле, когда пары были уже распаханы, а сенокосы еще не убраны. В Курской области в июле свыше половины стада испытывала нехватку кормов; даже в относительно богатой пастбищами Оренбургской области в этот месяц около трети стада не было обеспечено кормами в достаточной мере. В 1938 году план сенокошения был выполнен только на 87%. Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О подготовке к уборке урожая и заготовке сельскохозяйственных продуктов в 1939 году» признавало, что «несмотря на неоднократные указания ЦК ВКП(б)… дело сенокошения и силосования остается заброшенным участком, в результате чего животноводство поставлено в тяжелые условия»

Удобрение почв: нерешенная задача

В период до коллективизации животноводство было главным источником получения удобрений, и от количества скота зависело количество вывозимого на поля навоза. Впрочем, крестьяне черноземной полосы полагались на естественное плодородие черноземов, и часто сбрасывали навоз в овраги. Агрономы также считали, что навоз не дает существенной прибавки урожая на черноземе.

Однако с истощением черноземов положение изменилось, как отмечал Д. И. Прянишников, «возможность получения удовлетворительных урожаев хлебов без удобрений в районах старой культуры отошла в прошлое». Речь в данном случае шла, прежде всего, о Центральном Черноземье и Северной Украине; в степном Причерноморье проблема удобрений пока не стояла. И конечно, удобрение полей было чрезвычайно важно в нечерноземной полосе, где безнавозное земледелие было практически невозможно. Д. И. Прянишников считал, что в нечерноземной полосе применение удобрений (при внесении 120 кг действующего вещества на гектар) увеличивает урожайность на 100-110%, а в северных черноземных районах – на 37-45%.

После кризиса 1931-1933 годов количество скота сократилось вдвое и, соответственно сократилось количество навоза. Кроме того, колхозы испытывали недостаток в тягловой силе и часто не могли вывозить навоз на поля; в 1933 году было вывезено лишь 252 млн. возов навоза (1 воз равнялся 20 пудам). В 1935 году количество вывезенного навоза увеличилось до 420 млн. возов, однако проверка, проводимая на местах, показала, что используется только половина навоза, другая половина навоза пропадает. Более того, даже используемый навоз часто хранился в ненадлежащем виде и запахивался в землю несвоевременно, отчего терялись его полезные качества.

В этой связи отмечалось влияние аграрных традиций прошлого, в соответствии с которыми чернозем не нуждался в удобрениях. Эти традиции получали поддержку со стороны некоторых крупных специалистов 1930-х годов, в частности, в работах академика Н. М. Тулайкова утверждалось, что в засушливом климате удобрения неэффективны.

В результате сомнений в эффективности удобрений, а иногда вследствие недостатка тягловой силы или отсутствия заинтересованности в труде, отношение к применению удобрений в различных колхозах было различным. Нарком Я. А. Яковлев приводил данные о том, что лучшие колхозы вывозят 50-60 тонн навоза на гектар пара, а в среднем вывозится только 10-20 тонн, что можно и нужно добиться удвоения количества навоза на полях. В 1936 году вывоз навоза на поля увеличился до 639 млн. возов, но в 1937 году сократился до 475 млн. и оставался примерно на этом уровне в 1938 году.

Особенно плохо обстояло дело с удобрениями в Центрально-Черноземном районе, где крестьяне прежде не привыкли вывозить навоз на поля. В 1938 году в Воронежской области было удобрено лишь 3,1% площади посева ржи и 8% площади посева озимой пшеницы. В «Объяснительной записке» Воронежского ОблУНХУ по этому поводу говорится, что главная причина низкого процента вывоза навоза заключается в «недооценке навозного удобрения». «В большинстве случаев навоз хранится неправильно, даже варварски, в бесформенных кучах, которые просыхают, промерзают, и в которых не происходит нужных процессов разложения… Разбрасывается навоз по полю крайне неравномерно… после разбрасывания навоз нередко лежит незапаханным несколько дней. Все это приводит к тому, что навоз теряет больше, чем наполовину, свою удобрительную ценность. Иногда вывезенный в поле навоз до того высыхает, что он не запахивается, а сжигается». В итоге, Воронежское ОблУНХУ констатирует, что «вопрос о навозе требует особой постановки».

Если власти не могли наладить вывоз на поля имеющегося навоза, то тем более сомнительными были перспективы использования минеральных удобрений. Если навоза вносилось на поля порядка 150 млн. т, то минеральных удобрений было внесено в 1933 году 0,88 млн. т, в 1938 году – 3,5 млн. т. Минеральные удобрения были дороги и использовались, в основном, на хлопковых плантациях Средней Азии в рамках программы по достижению «хлопковой независимости».

За рубежом минеральные удобрения применялись в странах с развитой химической промышленностью и с относительно небольшими посевными площадями; в конце 1920-х годов в Голландии вносилось 600 кг удобрений на гектар, в Германии – 300, во Франции – 120 кг на гектар. В США минеральные удобрения почти не применялись; процесс «химизации» сельского хозяйства здесь развернулся в 1950-х годах.

Однако к концу 1930-х годов перспективы химизации стали более близкими: появились новые методы получения дешевых минеральных удобрений путем связывания азота воздуха и из отходов металлургической промышленности (томасшлаков). Благодаря усилиям академика Д. И. Прянишникова в третьей пятилетке было запланировано увеличение производства минеральных удобрений до 24 млн. т. Таким образом, планировалось начать химизацию сельского хозяйства – однако ввиду предвоенной обстановки эти планы оказались нереалистичными. Реальная химизация сельского хозяйства СССР началась только в 1960-х годах.

Динамика производства

Прежде всего, рассмотрим вопрос о динамике посевных площадей. Данные о посевных площадях для всего СССР приводились в справочниках 1930-х годов, но на региональном уровне эти данные были несопоставимы из-за постоянных изменений границ областей. В 1940 году статистики ЦУНХУ привели эти данные к существовавшим на тот момент границам, благодаря чему мы можем судить об изменении размеров площадей в тех регионах, которые нас интересуют в первую очередь – то есть в Центрально-Черноземном районе и на Урале.

Как известно, после коллективизации власти проводили политику расширения посевных площадей зерновых культур, и к 1934 году эти площади увеличились по сравнению с 1928 годом на 13,6%. В дальнейшем эта политика натолкнулась на необходимость сохранения паров и стабилизации севооборота, а с 1938 года посевные площади зерновых стали уменьшаться ввиду начавшегося перехода к травопольной системе.

В регионах динамика посевных площадей имела определенную специфику. В перенаселенном Центрально-Черноземном районе все удобные земли были уже распаханы, поэтому увеличение посевов было незначительным, а после 1934 года они стали сокращаться, и в итоге в 1940 году площадь посевов была на 3% меньше, чем до коллективизации. На Урале еще имелось значительное количество целинных земель – в особенности на юге, в Челябинской области. К 1937 году посевы зерновых на Урале увеличились на 28%, но потом ввиду перехода к травопольной системе они немного сократились.

В целом по СССР в 1940 году посевы зерновых были на 8,9% больше, чем до коллективизации, и на 6,4% больше, чем на соответствующей территории в 1913 году. Таким образом, расширение посевных площадей было сравнительно небольшим: в 1930-х годах страна еще не обладала достаточными ресурсами для освоения целинных земель Казахстана. Как отмечалось выше, уже с 1937 года производство тракторов стало уменьшаться из-за перевода заводов на производство танков. В этих условиях главную роль в росте производства должно было играть увеличение урожайности.

Наблюдался ли в 1930-х годах рост урожайности? Публиковавшиеся в 1930-х годах данные об урожайности были получены различными способами. С 1939 года в статистических справочниках стали приводиться данные об урожае на корню или так называемом «биологическом урожае», и в своих документах ЦУНХУ пересчитал данные прошлых годов, исходя из величины биологического урожая. Эти данные представляют интерес, главным образом, для изучения вопроса о величине потерь при уборке урожая. Данные о реальном сборе с гектара с разбивкой по годам были опубликованы лишь в 1987 году в статистическом справочнике «Народное хозяйство СССР за 70 лет». Эти данные достаточно точны для периода 1937-1940 годов, но могут быть немного занижены для 1933-1936 годов

При сопоставлении реального сбора (намолота) с гектара с биологической урожайностью обычно указывают на огромные размеры потерь. Однако, как отмечалось выше, потери в 15-23% (без учета потерь от осыпания зерна) были обычными для крестьянских хозяйств. Если же хлеб убирали конными жатками, то потери увеличивались; при уборке «лобогрейкой» с учетом потерь при перевозке и обмолоте терялась четверть урожая. Поэтому в 1933-1936 годах, когда основная часть урожая убиралась конными жнейками, потери возросли до 24%. Ожидалось, что с распространением комбайновой уборки потери уменьшатся – и в 1937-1940 годах они действительно уменьшились, хотя и не в такой степени, как ожидалось. Сказывались техническое несовершенство машин и неопытность комбайнеров, но большое значение имели также засухи 1938-1939 годов. В годы засух потери существенно возрастали из-за повышенной осыпаемости зерна. Кроме того, мотовила комбайнов и жнеек действовали на пересушенные колосья как молотилка, выбивая из них зерна. При ручной уборке серпом потери были бы существенно ниже.

Анализируя данные табл. 5.6, мы приходим к выводу, что в 1937- 1940 годах сбор с гектара был лишь на 0,2 ц выше, чем во времена нэпа. В контексте значительного улучшения агротехники такой результат представляется странным: напомним, что в расчете на это улучшение второй пятилетний план проектировал поднять урожайность в среднем на 2,4 ц/га. Конечно, планы агротехнических мероприятий не были выполнены полностью, но и то, что было сделано к концу 1930-х годов, должно было более существенно повысить урожайность по сравнению с эпохой нэпа. Почему же этого не случилось?

Одна из причин отсутствия значительного роста урожайности заключается в экологических сдвигах, которые постепенно накапливались в течение длительного времени и привели к экологическому кризису 1930-х годов. Эпоха нэпа была последним благополучным периодом перед кризисом: в 1925-1928 годах не отмечалось больших засух. Но на первое четырехлетие после кризиса пришлись две большие засухи (1934 и 1936 годы), а на четырехлетие 1937-1940 годов – еще две (1938 и 1939 годы). О ситуации нарастающего экологического кризиса говорилось, в частности, в связи с появлением постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мерах обеспечения устойчивого урожая в засушливых районах Юго-Востока СССР». Специалисты отмечали, что в XVIII веке было 10 засушливых лет, в XIX веке – 26, а с 1891 года за последние 48 лет – 15 засушливых лет, то есть 31,5%.

Если при подсчете средней урожайности в 1937-1940 годах мы исключим засушливые годы, то средний сбор составит 9,0 ц/га. Это на 1,1 ц/га (на 14%) больше, чем во времена нэпа. Эта цифра, конечно, меньше, чем то повышение, которое ожидалось от улучшения агротехники (2,4 ц/га), но, на наш взгляд, она в достаточной степени отражает сдвиги, произошедшие в производстве зерновых в результате коллективизации. Заслуживает внимание и такой показатель, как сбор в совхозах: в 1937-1940 годах он составил 9,1 ц/га. Новая агротехника и механизация применялись в совхозах шире, чем в колхозах, и более высокая урожайность в совхозах говорит о принципиальной возможности повышения урожайности во всей стране.

О том, как специалисты оценивали эти сдвиги, говорит, в частности, докладная записка ЦУНХУ в СНК СССР об урожае 1938 года. В записке констатируется, что засуха 1938 года превзошла по своим масштабам губительную засуху 1936 года. Уровень осадков в Воронеже в июле составлял всего 9 мм при среднем многолетнем уровне 60 мм. Тем не менее, урожай зерновых культур в 1938 году намного превысил урожай 1936 года и находился на уровне относительно благоприятного 1935 года. «Такой уровень урожайности в текущем году, – говорится в записке, – является наглядным выражением огромных побед, одержанных социалистическим земледелием за годы второй пятилетки в области повышения агротехники, явившейся мощным орудием против исключительно неблагоприятных метеорологических условий, которые по интенсивности своего проявления и размеров территории охвата в текущем году значительно превзошли засушливый 1936 год». Далее говорится о конкретных последствиях засухи: она не только уменьшила урожайность, но также вызвала осыпание зерна и его выбивание из колосьев рабочими органами зерноуборочных машин. Это приводило к значительному росту потерь при уборке урожая.

В следующем, 1939 году, докладная записка ЦУНХУ вновь констатировала, что «высокий урожай 1939 года по зерновым культурам получен при очень неблагоприятных климатических условиях… Количество выпавших в течение вегетационного периода 1939 года осадков на очень значительной части районов уступало даже количеству осадков, выпавших в течение засушливого 1938 года. Особо резко сказались эти неблагоприятные условия на территории Поволжья, в примыкающих к нему центральных областях и на значительной части территории Казахской ССР. Таким образом, высокий урожай зерновых культур, полученный страной в 1939 году, является результатом последовательного внедрения улучшенной агротехники в совхозное и колхозное производство».

Хотя докладная записка допускает некоторое преувеличение в оценке «высокого урожая», нужно признать, что в прежние времена две засухи подряд означали бы катастрофу и голод – как это было в 1890-1891 и 1920-1921 годах. Но ни в 1939, ни в 1940 году голода не было – хотя имели место определенные продовольственные трудности.

Если обратиться к динамике урожайности на региональном уровне, то здесь ярко проявляется различие между регионами, затронутыми засухами 1938-1939 годов, и регионами, в которых неблагоприятные условия сказались в меньшей степени. Нужно, однако, отметить, что мы имеем региональные данные лишь для намолота по годовым отчетам колхозов, то есть без учета урожайности в совхозах. Из данных табл. 5.7 видно, что Центрально-Черноземный район был поражен засухой, как в 1938, так и в 1939 году, а Урал – только в 1939 году. В итоге, средняя урожайность в ЦЧР в 1937-1940 годах по данным годовых отчетов колхозов была на 4% меньше, чем во времена нэпа. Посевные площади были на 1% меньше, и в итоге валовой сбор был на 5% меньше, чем до коллективизации.

На Урале средняя урожайность по данным годовых отчетов колхозов по сравнению с временами нэпа увеличилась на 8%. Посевные площади увеличились на 27%, и в итоге валовой сбор вырос на 38%. В табл. 5.8 для сравнения приводятся данные о биологической урожайности на Урале и в Центрально-Черноземном районе.

Если условно подсчитать потери как разность между биологическим урожаем и намолотом по годовым отчетам колхозов, то обнаруживаются сильные колебания в потерях в зависимости от года (см. табл. 5.9). Эту неравномерность можно объяснить влиянием засух, когда резко увеличивались потери от осыпания зерна.

Рассмотрим теперь динамику производства картофеля. У нас отсутствуют данные за 1940 год в сопоставимых границах, поэтому сравнение четырех урожайных лет (1925-1928), осуществляется с тремя годами (1937-1939), два из которых были неурожайными. Тем не менее, можно констатировать увеличение посевных площадей на 33% и валовых сборов на 22%. Рост посевных площадей под картофелем был намного более быстрым сравнительно с ростом посевных площадей зерновых; это была одна из тенденций аграрной модернизации, которая проявлялась еще в XIX веке. Картофель был менее калорийной, но намного более урожайной культурой, чем рожь или пшеница, так что в условиях СССР гектар картофеля давал примерно в два раза больше калорий, чем гектар зерновых.

Но выращивание картофеля не поддавалось механизации, и он был намного более трудоемкой культурой, чем зерновые. В Центрально-Черноземном районе трудозатраты на гектар картофеля составляли 58 человеко-дней, в то время как гектар зерновых до механизации требовал 23,6 человеко-дня, а после механизации (в 1937 году) – 10,6 человеко-дней. В Центрально-Нечерноземном районе и в Белоруссии, где механизация не получила такого развития, а природные условия увеличивали трудозатраты на производство зерна, возделывание картофеля было более рентабельно, чем в ЦЧР. В 1940 году посевы картофеля в СССР занимали 5,1% всей посевной площади, но в Центральном Нечерноземье и в Белоруссии это доля составляла 17-18%.

При общем увеличении посевов картофеля по стране посевы в ЦЧР не увеличились: в 1938 году они составляли в Воронежской и Орловской областях 575 тыс. га – столько что, сколько на той же территории в 1928 году. Таким образом, в картофелеводстве ЦЧР наблюдалась такая же стагнация, как в зерновом производстве. На Урале картина была иной, здесь наблюдался бурный рост посевов картофеля. До коллективизации картофель не пользовался популярностью у уральских крестьян: в 1927 году посевы картофеля в УрО составляли только 85 тыс. га. В период коллективизации колхозам было предписано расширить посевы картофеля, и в 1933 году они достигли 275 тыс. га., то есть возросли более чем втрое. На этом уровне посевы сохранились и в конце 1930-х годов. Уральское картофелеводство обладало определенной спецификой: основная часть посевов здесь располагалась на колхозных полях, а крестьяне по-прежнему не любили выращивать картофель: на них приходилась только пятая часть посевов. Зато примерно столько же картофеля выращивали рабочие: рабочим выделяли специальные участки «под картошку».

В то время как зерновая отрасль аграрного сектора была коллективизирована и механизирована, животноводство, в основном, осталось сферой приложения индивидуального труда в приусадебных хозяйствах колхозников, рабочих совхозов, крестьян-единоличников, а иногда и городских жителей. В 1941 году в личной собственности населения находилось 75% коров, 60% свиней, 53% овец и коз.

В период коллективизации животноводство постиг тяжелый кризис, к 1933 году поголовье скота уменьшилось почти вдвое. Затем началось восстановление поголовья, но это касалось не всех видов скота: в результате механизации численность рабочих лошадей продолжала сокращаться. В 1939 году численность крупного рогатого скота достигла 90% от численности 1928 года, но в 1940 году сократилась до уровня в 80%. Уменьшение поголовья было связано с появлением в 1939 году постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мерах охраны общественных земель колхозов от разбазаривания». Это постановление запретило колхозниками самостоятельно использовать для заготовки кормов колхозные сенокосы. Поскольку многие колхозы не могли обеспечить своих членов кормами в централизованном порядке, то колхозники были вынуждены либо передавать скот на колхозные фермы, либо забивать его. Поголовье крупного рогатого скота у колхозников за два года сократилось на 5,9 млн. голов, свиней – на 4,3 млн.

Существенным недостатком статистики животноводства является то обстоятельство, что приводящаяся в справочниках статистика не учитывает колебаний численности скота в течение года. Осенью происходил забой скота, поэтому его зимняя численность была всегда меньше летней. Весной же происходил отел и численность восстанавливалась. Эти колебания были весьма значительными, достигая 10- 15% численности крупного рогатого скота. Особенно «виртуальной» была статистика свиноводства. Свиноматка приносит за два годовых опороса 12-20 поросят; то есть численность свиней после опороса может увеличиться в несколько раз. Часть поросят забивают в течение месяца, часть ставят на откорм до 6-7 месячного возраста, но большинство забивают к зиме. Статистика, фиксирующая численность свиней только в начале года, не замечает всех этих изменений, а между тем, именно от количества поставленных на откорм поросят зависит расход кормов и производство мяса.

После катастрофы, постигшей животноводство в период коллективизации, ЦК ВКП(б) принял решение восстановить производство мяса путем развития свиноводства. Во второй пятилетке планировалось увеличить производство свинины в четыре раза, до 2,5 млн. т; поголовье свиней в частном секторе должно было увеличиться до 27,1 млн. Поскольку свиней откармливают по большей части зерном, то это требовало значительного увеличения расхода фуражного зерна – до 320-350 млн. ц против 230-240 млн. ц в 1920-е годы. План был выполнен лишь частично, но численность свиней значительно увеличилась – на летнюю дату 1936 года было учтено 30,5 млн. голов. Однако ввиду «виртуальности» имеющейся статистики трудно судить о том, каково было реальное поголовье свиней в 1920-е и 1930-е годы.

Региональные данные демонстрируют те же тенденции развития животноводства, которые наблюдаются в масштабе всей страны. Однако имеются и некоторые особенности. На Урале бросается в глаза почти четырехкратное уменьшение количества рабочих лошадей. Тягловая сила лошадей здесь использовалась слабо, и существовало значительное избыточное поголовье. В Центрально-Черноземном районе обращает на себя внимание трехкратное уменьшение численности овец и коз. Овцы и козы питаются почти исключительно сеном и уменьшение их поголовья, по-видимому, было следствием уменьшения сенокосов и недостатка сена в приусадебных хозяйствах колхозников.

Производство продукции животноводства отражает те изменения, которые произошли в рассматриваемый период в численности скота. Как можно заключить из рассмотрения данных табл. 5.13, к концу 1930-х годов производство мяса было восстановлено и несколько превысило уровень, достигнутый в эпоху нэпа. Производство молока не было восстановлено и оставалось на уровне примерно на 10% меньшем, чем в 1925/26-27/28 годах. В расчете на душу населения уменьшилось производство всех видов животноводческой продукции. Особенно сильно – на 20% – уменьшилось производство молока.