ЕСТЬ ТОЛЬКО МИГ или Анатомическая томография атома

Дмитрий Алтуфьев

We murder to dissect - Мы убиваем чтоб рассечь. Уильям Вордсворт

Всё, что мы называем реальным, составлено из вещей, которые нельзя рассматривать как реальные. Нильс Бор

Когда консервативные, ориентированные на выживание научные структуры берут верх, все новое, что не вписывается в схему, будет считаться неуместным. Альфред Норт Уайтхед

Что есть философия науки? Наверняка на эту тему написаны сотни книг, но вряд ли они приблизят нас к пониманию, ибо большинство таких текстов носят ритуальный характер, как экзамен по философии в составе так называемого кандидатского минимума. Все эти обрядовые действа по своей сложности, глупости и бессмысленности давно затмили ритуалы франкмасонов и клерикалов. Попробуем самостоятельно разобраться в вопросе.

Наука как система обладает системным мышлением – это и есть философия науки. Как многие просроченные сущности, наука ныне приписывает себе седую древность, возводя свое начало к временам чуть ли не Пифагора и халдеев. Это понятно, ибо присвоенное тысячелетие (лучше два) позволяет претендовать на вечность, но само по себе является признаком системного кризиса. Любые попытки древних преисполниться в познании объявлены наукой, однако на деле науку с ее ставшей философией и методом можно проследить с времен Р. Декарта и Ф. Бэкона, т.е. с 17 века. Разумеется, дисциплины вроде самой философии, медицины, астрономии и пр. намного старше науки как системы, но они были успешно поглощены и переварены ею точно так же, как МЧС РФ поглотила противопожарную службу.

Базой философии науки стал материализм. Возник он не сам по себе, а как антитеза предшествующей философской базе – дуализму. Такого рода религиозное мировоззрение распространилось благодаря Дуалистической революции (по А. Пелипенко), завершившейся около 6в н.э. По ее итогам высокое Должное противопоставлялось низкому и суетному сущему, идеальное - грубому материальному, носителем сознания выступала бессмертная душа, а явленный нам вещественный мир был несовершенен и испорчен тьмою, грехами и пороками, в отличие от идеального потустороннего мира.

Достаточно долго дуализм устраивал общество и интеллектуалов, но религиозный накал подостыл, и люди с утроенной силой начали исследовать мир не идеальный, плохо поддающийся эмпирике, а материальный - тот, что вокруг. Он оказался познаваем и местами даже прост, ибо описывался рядом законов, успешно выведенных быстрыми разумом ньютонами. Однако примат Идеального сильно мешал познанию, и изящным решением стала не инверсия полюсов, а отказ от дуальности вообще. Лучше всего это выразил Лаплас, сказав, что не нуждается в гипотезе бога. Важнее то, о чем Лаплас умолчал: в какой-то момент бог стал науке помехой.

Так и появился материализм – одним взмахом лезвия дуализм был рассечен надвое, и его идеалистическая часть отправлена в утиль, т.е. стала уделом свертывающихся в себя логоцентрических религий. Вторая часть – материальная, была объявлена единственной - и с тех пор реальным признавалось лишь то, что весомо, грубо и зримо, т.е. так или иначе дано нам в ощущениях. Иное не существует.

Сознания это коснулось напрямую, ибо обнаружить его эмпирикой оказалось невозможно. С тех пор материалисты топчутся вокруг сознания, пытаясь то игнорировать его, то объявить эпифеноменом, побочным продуктом деятельности мозга – тенью нейронной активности. Большая часть материалистов предпочитает вообще не касаться вопроса, памятуя об участи несчастной сороконожки, которая не смогла ходить после того, как ее спросили о порядке перемещения. Но оставим пока сознание и вернемся к материализму. Он ускорил научно-технический прогресс и для своего времени это стало несомненным достижением.

Успехи материалистической науки в деле объяснения и расколдовывания мира привели к тому, что ее ведущим методом стал механистический рационализм. Пару веков он работал безотказно как паровоз. За это время наука и прогрессизм приняли квазирелигиозные формы, был составлен мартиролог мучеников за науку, чьи жития изучаются в школах. С тех же пор мир в школах представлен детям в виде набора кубиков — неизменных по своей природе объектов наблюдения. Появилась масса подвижников от науки, так называемых естествоиспытателей. Особенно удачно дело обстояло с изучением неживой природы, впрочем, и до живой дотянулись. Живой объект исследования науке необходимо сначала обездвижить. Другими словами, наука должна была нечто сначала убить, затем препарировать, а потом это мертвое изучать. Домашним атрибутом любого естествоиспытателя, а затем и просто «культурного человека» стали жуки и бабочки, приколотые булавками к рамочкам на стене вместо икон.

Так наука пошла по тем рельсам, по которым пытается двигаться и сейчас – но уже почти безуспешно. Мы говорим о моменте. Понимание ключевой значимости момента в науке крайне важно. Наука рассматривает предмет в остановленном моменте, срезе времени, то есть убитом и рассеченном процессе.

Анатомическая или разрушающая томография (биотомия) основана на физическом выполнении срезов исследуемого организма с их последующей фиксацией (Вики). Классическими примерами являются пироговские срезы (спилы замороженного трупа) и гистологические препараты. (Однако медицине очень быстро пришлось от строения перейти к функциям, заняться процессами и помимо анатомии изучить физиологию.) Наука пошла по тем же рельсам, решив, что динамику процесса можно воссоздать по срезам – нужно лишь много срезов. Так развитие фотографии (снимка остановленной реальности) в кинематограф (цепь таких снимков) - стало неизбежным. Симулякр движения на кинопленке превосходен, но с реальными телами фокус не удался. Нашу сороконожку можно нарезать на двадцать сегментов с парой ножек, но рассматривая эти срезы, тайну ее движения не понять. И сложить ее вновь не удастся, как и разрезанную колбасу. Даже имея полный комплект пироговских срезов, сложить из них сколь-нибудь функционирующего человека не выйдет. Хотя говорят, что некоему д-ру Ф. это удалось, правда, с печальными последствиями.

Механистическая наука видит процесс кинематографически, как серию застывших моментов. Бессознательная материя механистической физики с точки зрения сциентистов неизменна, пока в действие не вступят внешние силы; материя пребывает в вечном моменте, и внутри неё нет времени.

Чем миг отличается от момента? Момент – это натюрморт (фр. nature morte — мёртвая природа), срез натуры, взмах лезвием, после которого в стороны летят крылья бабочек и ноги сороконожек. Полученный препарат с гарантией мертв и не содержит в себе времени. Миг же — это завершенная фаза, моргание, цельное законченное движение века вниз-вверх, подобное взмаху крыла бабочки или волне. Волна — это процесс, она не существует в моменте, ей требуется время. Загадка сороконожки проста – ее ноги работают волнообразно, как и крылья бабочки.

Для материализма материя всегда была фетишем. Проникновение в ее глубины стало сакральной сверхзадачей ученых, но, когда они добрались до атома, который еще Демокрит описал как абсолютно плотное неделимое тело, твердь материи под ногами материалистов стала колебаться: атом внезапно оказался делим и его плотность оставляла желать лучшего. Даже самый простой атом – водорода – оказался системой элементов и связей, центра и периферии: протоном, вокруг которого носится электрон. А так как найти его в момент времени наука не смогла, сколько ни била своим лезвием, то сложилось понятие «электронное облако» – внешняя оболочка ядра атома, где электроны могут находиться везде и нигде. 80% объёма твердых тел оказались пустотой.

Материализм как философский фундамент науки подобен жужжащему металлическому диску вращающихся лопастей вентилятора. Этот диск кажется совершенно реальным, хотя его не существует. Большая часть диска – это пустота, в которой вершатся колебания лопастей. И пока время осознания реальности текло медленно, наука стояла на этом фундаменте более-менее прямо. Представьте, что вы бесконечно медленно подносите палец к диску вентилятора – в этом случае вы сможете его потрогать и убедиться в его существовании не только зрительно. Но теперь время осознания ускорилось – и наука стала проседать в пустоты, и скоро с ней случится то же, что с вашим пальцем, вздумай вы ткнуть им в этот «диск».

О подобии микрокосма макрокосму знали еще древние, и поначалу физики представляли атом аналогом звездно-планетарной системы, где у каждого электрона своя орбита – вспомните значки атомной энергетики, в которых отражено вечное стремление науки остановить мгновение. На наш взгляд, фактор времени для этой модели также имеет решающее значение, ибо все относительно. Для человека путь электрона вокруг ядра слит в неразличимое облако, тогда как Плутон, например, с момента своего открытия и до увольнения из планет не завершил и одного оборота вокруг звезды. Возможно, для сознания более высокого уровня, например, бессмертного бога, Солнечная система видится как окруженный матовым плафоном (или радужным пузырем?) носящихся планет и астероидов огонек.

Кстати об уровнях и астероидах: когда наука вышла на еще более глубокий уровень изучения микрокосма, рассмотрев ближе пустоту меж атомами и их элементами, она обнаружила там массу движущихся частиц, чьи свойства скорее волновые, нежели корпускулярные. Это открытие подобно мигу прозрения Нео из Матрицы, когда он вдруг видит, как материя вокруг него теряет всякую плотность и превращается в ряды плывущих и струящихся знаков. Именно тогда Нео стал чем-то иным, нежели человек.

Современная физика доказала, что электроны и другие «кванты» проявляют себя как частицы только при условии, что за ними наблюдают. В другое время они ведут себя как волны. Это архиважно. Вот вам образ в помощь: заполненное плывущими радужными интерференциями пространство человек замораживает своим взором как Медуза Горгона, материализуя до твердого состояния. Разумеется, это делает не взгляд, это делает сознание. Соприкасаясь с нематериальной рябью энергий вокруг, сознание творит вокруг нас объективную реальность.

Математик Альфред Норт Уайтхед, вероятно, был первым философом, осознавшим радикальные последствия появления квантовой физики. Он понял, что волновая теория материи разрушила прежнее представление о материальных телах как по сути пространственных, существующих в моментах времени, но не имеющих времени в себе. Фундаментальные частицы, в том числе фотоны и электроны, — не только пространственные, но и временные. Нет природы в остановленном моменте. Нет такой вещи, как вневременная материя.

Уайтхед думал о физическом мире как состоящем не из материальных объектов, а из разворачивающихся в настоящем времени автономных сущностей и событий. Событие — это совершение или становление. Внутри него есть время. Это процесс, а не вещь. Квантовая физика демонстрирует, что для события требуется некоторый минимальный промежуток времени, потому что всё вибрирует, и никакая вибрация не может быть моментальной.

Метафизика Уайтхеда известна как философия процесса. Он выступил против разделения Декартом двух различных видов реального существования, либо исключительно материального, либо исключительно ментального. Реальность монистична в том смысле, что в ней нет раскола на физическое и психическое, но в то же время плюралистична, ибо в каждом событии перекрещиваются разные векторы.

Процесс описывает отношения между связанными воедино сознанием и телом как фазы волны: переживание всегда «сейчас», а материя всегда «позади». Настоящее — это миг непосредственного опыта. Когда он истекает и становится прошлым, миг сменяется новым мигом «сейчас», новым субъектом переживания. Истекший миг становится объектом прошлого для нового субъекта — и также объектом для других субъектов. Прошлое связано с настоящим посредством физической причинности, как в обычной физике, а настоящее с прошлым — посредством чувства.

К сожалению, тексты Уайтхеда тяжелы для понимания и потому мы попробуем в ряде метафор пояснить читателю философию процесса так, как поняли ее сами. Самой удивительной ее чертой для нас стала ревизия привычного трио прошлое/настоящее/будущее. Прошлое у Уайтхеда увеличено за счет настоящего, суженного в миг беспрестанного творения, а будущее почти упразднено. Творение – это вечно текущий процесс самореализации сущностей:

Я обретаю себя, по сути, как единство эмоций, радостей, надежд, страхов, сожалений, оценки вариантов, решений – всех этих субъективных реакций на окружающий мир в его воздействии на моё существо. Моё единство – которое есть декартово «я существую» – это мой процесс оформления этого сумбура материи в согласованную картину ощущений. Я преобразую активные начала окружающего мира в новое творение, которое в данный момент и есть я сам; и всё же, будучи мною, оно есть продолжение предшествующего мира [Whitehead, Modes of Thought, 228].

Один из современных толкователей, Кристиан де Куинси, описал идею следующим образом:

Подумайте о реальности как сделанной из бесчисленного множества мыльных «пузырей мгновений», где каждый пузырь является одновременно физическим и психическим — пузырь или квант разумной энергии… Каждый пузырь существует мгновение, а затем — хлоп! Разлетевшиеся «брызги» — это материя, которая составит физический полюс следующего пузыря мгновения… Время есть наше переживание длящейся преемственности этих мгновенных пузырей существования (или пузырей становления), скачущих в настоящем сейчас. Мы чувствуем эту последовательность мгновений как поток настоящего, уходящего в прошлое, всегда пополняющегося новыми мгновениями «сейчас» из, по-видимому, неисчерпаемого источника, который мы объективируем как будущее… Будущее существует лишь как потенциалы или возможности в настоящем - в переживании мига, которое всегда обусловлено объективным давлением прошлого (физический мир). Субъективность (сознание, осознавание) — это то, что вы чувствуете, переживая эти возможности и выбирая из них, чтобы создать следующий новый миг опыта.

На наш взгляд, вечно текущий эволюционный фронт подобен волне, несущей на себе серфингиста. Эта пара составляет активную сущность и неважно – протон это, живая клетка, система туманностей или бог. Волна есть тело, носитель свойств, а серфер – сознание/переживание, субъект, выбирающий из прошлого то, чему суждено стать настоящим. Таким образом, процесс — это овеществление прошлого через настоящее и осуществление настоящего через прошлое.

Это напоминает инверсию идеи волны-пилота, гораздо позже предложенной Луи де Бройлем и доработанную Дэвидом Бомом. Согласно этому подходу, частица и волна существуют одновременно отдельно друг от друга. Невидимая волна несет видимую частицу и описывается набором скрытых параметров. Интерферируют между собой невидимые волны, но в эксперименте можно измерить свойства частиц.

Энтони Леггетт в 80-е изложил свое понимание квантовой теории, где ключевая роль отведена декогеренции — разрушению связи между двумя квантово связными объектами (вместо термина запутанность, который запутывает понимание, мы применяем термин связность, лучше раскрывающий смысл). Согласно этой идее, именно декогеренция делает квантовую систему неквантовой. Пока объекты когерентны, они — интерферирующие волны. Как только связь разрушается, квантовость пропадает, и они начинают вести себя как независимые классические объекты, т.е. застывают, уплотняются, материализуются, если хотите. Декогеренция — это очень быстрый процесс, особенно если объекты состоят из большого числа частиц. В классическом мире она мгновенна и неизбежна. Леггетт показал, что правила квантовой механики могут быть применимы и к макроскопическим объектам, и главное тут — не размер, а именно когерентность.

Таким образом похоже, что сознание избирательно декогерирует, разрушает квантовую связность мерцающего вакуума вокруг нас, творя из него материальный мир. Обратим ли этот процесс?

В миг озарения Нео видит сплетение зеленых (оставим цвет на совести Вачовских) рядов символов в сетку окружающей реальности. Это несвязанное изначально множество автономных сущностей или случаев объединяются в некоторый новый элемент благодаря открытому характеру и способности схватываться. Нити символов имеют волновой характер, они спутываются вместе как серпантин на карнавале, как нити вязания слагая мир вокруг за краткое мгновение. Затем разворачивающиеся в настоящем времени сущности или события постепенно застывают, превращаясь в прошлое, ибо волны гасят друг друга. Есть только миг – на поверхности прошлого, именно он называется жизнь.

Нео увидел эту работу своего сознания и даже смог использовать его для изменения параметров действительности, чего достигали в состоянии ИСС и вполне реальные люди. Значит ли это, что некое антисознание или измененное сознание в состоянии произвольно деконструировать и «пересобрать» реальность?

Текущий миг — это тонкий и хрупкий мыльный пузырь, на чьей поверхности из физических предпосылок прошлого и психического выбора будущего сплетается цветная канва реальности. Сознание подобно воздуху надувает его, обращая себя в содержание, а материю делая формой, на миг отражающей свой исток – радужный океан интерференционных картин, составляющих импликативный порядок, содержащий в себе все возможности и потенции (по Прибраму). Застывая, пузыри формируют прошлое - материальную действительность. Так мы перетолковываем аналогию де Куинси, убрав сбивающее с толку схлопывание. Истекший миг застывает, как мыльный пузырь на морозе, теряя многие из свойств и обретая иные. Процесс развертывания во времени многоуровневых автономных сущностей Уайтхеда подобен постоянному вспениванию на поверхности прошлого, где мириады пузырьков появляются и застывают, образуя материальный мир.

Оглянитесь вокруг: все, что вы видите в комнате – это прошлое. Взгляните в окно - и увидите там прошлое. Вы можете что-то предпринять, и все ваши действия и их результаты мгновенно станут прошлым. Вы можете взять кусок каменного угля и бросить в камин – он сгорит, продемонстрировав свои свойства – но не потому, что он хранил их 300 млн лет, а потому, что вы выбрали сжечь его, вновь включив хладный камень в процесс творения, в настоящее, на миг претворив его в жизнь.

Постепенно застывающее прошлое прекрасно нарисовал Стивен Кинг в книге «Лангольеры» (возможно, многие смотрели одноименный фильм). Пассажирский самолет в результате некоего сбоя в полете выпадает из фронта времени, из текущего мига в прошлое, в просроченный мир, где нет жизни, нет вкуса, нет эха, нет запаха, а горючее не горит. Постепенно в таком мире исчезают цвет и звук, меркнет свет и в нем не то что летать на самолете и общаться – просто выжить нереально. Это и есть мир, который препарируют сциентисты. Они преуспели в патологической анатомии, но приблизиться к пониманию физиологии, изучая распадающуюся мертвечину, у них нет ни единого шанса.

Наука в погоне за моментом пытается рассечь живой пузырь на фото1 и он закономерно исчезает, не оставляя ей ничего, кроме брызг элементарных частиц и квантов, которые она еле успевает зафиксировать. А ее скальпель вонзается в лежащий ниже мертвый пузырь с фото2 – и она принимается описывать именно этот мир – мир материи, объявив его единственным.

Так что же мы предлагаем: выбросить материализм, водрузив на его постамент идеализм, или вернуться к дуализму донаучной поры? Ни то, ни это. Наш текст построен на гегелевском принципе тезис-антитезис-синтез и решение вытекает отсюда же. Раскол на физическое и психическое должен быть преодолен в новом синтезе, как это предлагал, например, Уайтхед. Первый шаг в этом направлении состоит в том, чтобы наука отказалась от своих доспехов объективности, то есть идеи о том, что наилучший способ изучения природы — аналитически-беспристрастный редукционизм, и заменила его на холистическое участие. Во вселенной, в которой сознание физика влияет на реальность элементарной частицы, позиция доктора влияет на действие плацебо, сознание экспериментатора влияет на работу машины, а имагинальное может просочиться в физическую реальность, мы не можем более делать вид, что отделены от предмета изучения – заключает Майкл Талбот в книге «Голографическая вселенная».

Обложка: Алексей Крученых, 1918