Два иеромонаха. Памяти о. Серафима (Роуза) и о. Василия (Рослякова)
В жизни каждого христианина был момент, когда происходила его личная встреча с Богом, момент, когда бытие Христово было ощутимо и не нуждалось в доказательствах. Есть ли какой-то алгоритм или закономерности этой встречи? Скорее нет, однако Отец всегда «стоит у двери и стучит» (Откр. 3:20), и уже за человеком выбор – либо впустить Его в свое сердце, либо сделать вид, что ничего не происходит.
О людях, принявших решение встать на путь монашества, принято думать, что ими руководит какая-то «обида на мир», или же неуверенность в том, что они в этом самом мире будут успешны и не смогут достичь всех тех благ, к которым приучил нас социум. В случае с будущими иеромонахами Василием и Серафимом все было как раз наоборот.
Успешный спортсмен и человек, которому прочили светлое будущее на ниве науки. Житель коммунистической страны, где Имя Христово было под запретом, и демократического государства, где Спаситель буквально растворен в огромном количестве христианских деноминаций. Тот, кто никогда не слышал о святом Православии и тот, кого, как и весь русский народ, власть старалась лишить о нем памяти. Может ли быть нечто общее у людей, столь не похожих друг на друга и живущих в совершенно различных условия? Да - это любовь к Истине. И со временем Игорь (будущий иеромонах Василий) и Евгений (будущий иеромонах Серафим) положат свои жизни ради служения Ей.
Юджин Дэннис Роуз родился в Сан-Диего 12 августа 1934 года. Его родители исповедовали протестантизм и, как казалось, они смогли заинтересовать сына вопросами веры. Однако с возрастом интерес к христианству пропал. Удивительно, но Евгения, в роду которого были шведы, норвежцы, американцы, венгры, датчане и французы, мучили «проклятые русские вопросы», а именно важнейший из них – бытие Бога. В студенческие годы он увлекся работами Ницше, который говорил достаточно определенно: Бог христиан умер. Евгений и без того видел это собственными глазами – общество под христианской вывеской проповедовало комфорт и «американскую мечту», не имеющие с самим Христом ничего общего. И после безуспешных попыток найти Истину в саморазвитии, работах огромного количества западных философов, отчаянном и безостановочном самоуничтожении он устремил свои духовные поиски на Восток.
Америка середины 20 века отличалась «кипением мысли». Молодые люди, не соглашающиеся с устоями современного им мира, искали истину в бунте. Битники, хиппи, позже панки – все они грезили выходом на «новый уровень», жаждали «новой философии». На этой почве стало модным увлечение восточной философией и всякого рода практиками. Евгения привлек дзен-буддизм, который, в отличии от протестантизма и умозрений западных мыслителей, давал необычный взгляд на мир, предлагал более глубокие поиски. Он принимается за изучение восточных языков, причем на языке первоисточника, и делает на этом поприще колоссальные успехи. Евгений был один из самых преуспевающих студентов Академии востоковедения, ему прочили большие карьерные перспективы на ниве науки. Его замысел – предельно полное познание древнего китайского языка, которое позволит ему раскрыть мудрость Востока. Однако, Академию постигли большие потрясения. Популяризатор Востока на Западе, поп-“гуру” Алан Уоттс, который и заложил семя интереса к этой части света для Евгения, покинул учебное заведение, сменился «костяк» преподавательского состава. Следом ушел и будущий иеромонах. Он перебрался в Беркли, чтобы написать диплом на степень магистра востоковедения.
Игорь Росляков родился 10/23 декабря 1960 года в семье сотрудника правоохранительных органов и рабочей московской фабрики. С юности его внимание привлек спорт, и уже с девяти лет он на вполне приличном уровне занимался плаванием. Впоследствии молодой человек переключился на водное поло, став капитаном сборной МГУ и молодежной сборной СССР. Так же Игорь любил книги и, вполне вероятно, увлечение ими и привело его на факультет журналистики Московского государственного университета.
Молодой человек, прекрасно сложенный физически, студент лучшего ВУЗа страны, капитан сборной СССР по водному поло, имеющий непререкаемый авторитет у партнеров по команде. Казалось бы, о чем еще можно мечтать? Однако, все это утратило ценность в глазах Игоря. В нем возгорелась тоска по Богу, которую не могли заглушить ни профессия, ни увлечения.
Оба достаточно молодых человека обратили свой взор в сторону православия. Евгений Роуз, будучи искушенным множеством всевозможных религий и духовных практик, отправился в православный собор Сан-Франциско, что произвело в нем радикальную перемену: «Я пошел в православную церковь, чтобы посмотреть на еще одну “традицию”. Однако когда я вошел туда — это была русская церковь в Сан-Франциско, — со мной случилось нечто, чего я никогда не испытывал раньше ни в буддистском, ни в каком другом восточном храме, что-то в моем сердце сказало: ты дома, поиски окончены.
Я не знал, что это значило, служба была мне абсолютно незнакома и шла на иностранном языке. Я стал посещать православные богослужения, постепенно изучая язык и традиции.
Когда я раскрылся для Православия и православных, я начал осознавать, что истина — не просто абстрактная идея, искомая и познаваемая умом, но нечто личностное, даже больше, некая Личность, Которую ищет и любит сердце. Так я встретил Христа».
Игорь Росляков так же чувствовал, что ответ на свои вопросы стоит искать православии, которое в ту пору многими было просто забыто. Он отправляется трудником в Оптину Пустынь и помогает обители в ее восстановлении. В своем дневнике он запишет: «Как описать пасхальную ночь? Как выразить словами ее величие, славу, красоту? Только переписав от начала до конца чин пасхально службы, возможно сделать это. Никакие другие слов для этого не годны. Как передать на бумаг пасхальное мгновение? Что сказать, чтобы он стал понятным и ощутимым? Можно только в недоумении развести рукам и указать на празднично украшенную церковь: Приидите и насладитеся... Светла седмиц проходит едины днем. И был вечер, и было утро: день один (Быт. 1,5). Кто прожил это день, тому не требуется доказательств существования вечной жизни, не требуется толкования Священного Писания: Что времени уже не будет (Апок. 10,6). Врем возвращается только в Светлую Субботу, когда за праздничны обедом отец наместник, поздравляет братию с Христовы Воскресением, желает все бережно хранить в своих сердцах пасхальную радость.
Сегодня Оптина пустынь возрождается и первенствует: здесь вновь все совершается впервые. Первая Четыредесятница, первая Пасха. Но близко к алтарю лежат могилы старцев…Поэтом приходится говорить: впервые — и добавлять: после долгого перерыва. Восстанавливается связь времен, восстанавливается Оптина пустынь, восстанавливается правда. Глава же всему—восставший из Гроб Христос».
Личная, не теоретическая или книжная, встреча со Христом и Евангелием произвела на молодых людей сильнейшее впечатление. Но кто знает, получились ли бы из них столь значительные духовные личности, не встреться им на пути люди, утвердившие их на путях веры.
В случае с отцом Серафимом – это был такой же молодой искатель истины Глеб Подмошенский, с которым в будущем они создадут монастырь в Платине и архиепископ Иоанн (Шанхайский). Для Евгения он стал живым и ощутимым воплощением христианского учения, глядя на которого можно увидеть воплотившиеся евангельские строки: «Спросите кого-нибудь из знавших Владыку Иоанна, что привлекало и привлекает к нему людей, даже не знакомых с ним? – Ответ всегда один: он источал любовь, он жертвовал собою ради ближних по бескорыстной любви к Богу и к ним. Поэтому ему и открылось многое, недоступное другим, – в обычной жизни такого не постичь. Сам же он учил людей, что несмотря на всю «мистику» Православной Церкви, которая ощущается и в житиях святых, и в святоотеческой литературе, настоящий православный христианин должен не «парить в облаках», а смело встречать всё на своем земном пути. Для этого требуется любящее сердце, только тогда человек и встречается с Богом». Прозорливый владыка благословил Германа и Евгения на открытие книжного магазинчика, специализирующегося на духовной литературе, и его жизнь и пастырская деятельность, вне всяких сомнений, стала для них решающим фактором в пользу принятия монашества молодыми людьми.
Для о. Василия такой родной душой стал иеромонах Рафаил (Огородников). Из воспоминаний, собранных в книге «Монахи – возлюбленные дети Господни»: «У Игоря (отца Василия) были особенные отношения с отцом Рафаилом: они много беседовали, и у них было много общего. Даже внешне они казались похожими, хотя были разными…Чему мог научить о. Рафаил? Он желал Игорю монашества…»
«Кажется, решимость стать монахом появилась у него, когда похоронил отца Рафаила. На похоронах Игорь провожал его колокольным звоном. Отец Васили всегда в разговорах вспоминал отца Рафаила, с которым у все на был связан и понятия о жизни церковной, и представления об истинном монашестве. Отец Рафаил любвеобильным был, смиренный. И отец Василий бы таки же». Удивительно, но и свою гибель о. Василий встретит под звон колоколов. «Помню, как после похорон отца Рафаила, в его доме, наш бывший духовник надел на Игоря пиджак отца Рафаила. В комнате воцарилась тишина, и Игорь заплакал. У меня тогда возникла мысль, что трагизм своей жизни, свое кончины отец Рафаил Игорю как бы передал. И Игорь это понял». Благословение на монашество, как и Евгений Роуз, Игорь Росляков так же взял и духовной величины огромного масштаба – отца Иоанна (Крестьянкина).
Серафим и Василий. «Огненный» и «Царственный». Кажется, что даже свои новые имена они получили промыслительно. Один неутомимо через проповеди, лекции и печатные издания выступал против «чумы ХХ века» - нигилизма и псевдодуховности, другой – подобно пророку Давиду выражал свою любовь к Господу через стихи. Эта часть биографии двух подвижников наиболее хорошо известна и освещена во многих замечательных трудах, поэтому повторяться не имеет смысла. Одно можно сказать точно. Именно в монашестве два иеромонаха нашли наилучший для себя способ служения Богу. «Однажды Глеб (о. Глеб Подмошенский) выразил опасение, что Евгений – интеллигент, человек умственного труда – не сможет приспособиться к полной лишений жизни в пустыни…Евгений ответил в письме: «Не беспокойся обо мне, “интеллигенте и мыслителе”. Приобщившись Христианства, я добровольно распял свою мысль, но Крест, который я понес, - лишь в радость. Ничего не утеряв, я обрел все».
Отец Василий в своем дневнике оставил такую запись: «Монашество - бескровное мученичество. Мука не есть лишение себя утех семейной жизни, сладкой пищи, телесного комфорта и других житейских развлечений и утешений. Это только путь к муке, а в пути иногда бывают радостные и приятные встречи, в пути есть ощущение собственной силы и удовлетворение от преодолеваемых препятствий. Собственно же мука - это предстояние пред лицем своей беспомощности и непрестанного лицезрения своего пленения силою страстей. Это состояние сравнимо с положением человека, терпящего истязания от взявших его в плен, и предчувствующего свою гибель.
Монах добровольно подставляет грудь мечу Слова Божьего, и Тот проникает до разделения души и духа, обнажает и будит помышления сердечные. Это все совершается духовно так же реально и болезненно, и мучительно, как и телесно».
Боль от меча о. Василию довелось ощутить буквально. Произошло это в день, когда православный мир вспоминает о победе своего Избавителя над смертью. Под радостный звук колоколов в Оптиной Пустыни, который уже был омрачен кровью отцов Трофима и Ферапонта, о. Василий вышел из своей кельи, увидев бегущего навстречу ему человека. Спросив в чем дело и не получив ответа, иеромонах продолжил путь, как вдруг получил удар кинжалом в спину. Через непродолжительный промежуток времени душа о. Василия отправилась к Создателю, а все мы приобрели нового мученика Христова.
Уход из жизни о. Серафима был не менее трагическим. Вспоминает о. Дамаскин (Христенсен): «На следующее после Преображенской всенощной утро о. Серафим отслужил последнюю литургию в жизни. Вскоре он заболел и долее не мог присутствовать на монастырских богослужениях. И раньше случалось недомогание, но о. Серафим уединился в своей келье, в одиночку сражаясь с недугом. Жара, спавшая было в дни паломничества, воцарилась снова, что лишь усугубляло самочувствие больного. Студент Джон, находившийся в монастыре и готовившийся ко крещению, зашел к о. Серафиму с вопросами по Священному Писанию. Он вспоминает: «От сильной боли у него даже путались мысли. Он, как всегда терпеливо, выслушал меня, стараясь не выдавать своего самочувствия, но в конце концов признался, что сейчас не в состоянии что‑либо мне посоветовать».
Несколько дней боли не прекращались. Стало очевидно, что недуг серьезный, и как ни отказывался о. Серафим ложиться в больницу, надеясь на выздоровление, он всё же уступил настояниям о. Германа. После осмотра врачи нашли его состояние очень серьезным. В сосудах кишечника образовались тромбы, кровь не поступала, началась гангрена. Случай весьма редкий, как указали врачи, и болезнь эта коварна, она разрушает кишечник без видимых симптомов, и долгое время больной ничего не подозревает. Удивительно, как о. Серафим столько дней терпел жуткую боль, не прибегая ни к каким болеутоляющим. По мнению врачей, от невыносимой боли впору было кричать.
Отцу Серафиму тут же сделали операцию, удалив омертвелую часть кишечника…Боль его была неимоверна…После первой операции врачи полагали, что о. Серафим выживет. Однако последующие анализы показали: тромбы стали образовываться снова. Провели вторую операцию. Врачи столкнулись с неразрешимой задачей: если вводить препараты, разжизающие кровь, она не будет свертываться и пациент умрет от кровоизлияния. Если таких лекарств не давать, кровь будет загустевать, по- прежнему образовывая тромбы, и придется удалять всё новые и новые участки кишечника. Из Сан–Франциско приехал профессор — специалист по этому редкому заболеванию, но и он не смог помочь».
Его духовная дочь вспоминает: «Отец Серафим лежал беспомощный неподвижный — его привязали к постели, чтобы от боли он не рвал повязки, оплели проводами с датчиками, от рук тянулись трубки к капельницам, дышал он через кислородную маску — воистину о. Серафим был распят, и мы все лицезрели мученичество. Сам он так часто говорил о страданиях и их пользе для христианской души. Он так болел сердцем и восторгался страждущими православными за железным занавесом. Может, поэтому Господь сподобил его приобщиться подобных страданий».
Свои последние часы и минуты жизни о. Серафим и о. Василий встретили в жутких болях и страданиях…как и Тот, Кому они отдали свои жизни в надежде получить Жизнь от Него взамен. Посмотрите на посмертное фото о. Серафима, на его лицо. Оно озарено радостью встречи, которое затмило предшествовавший ей болевой ужас. К этой встрече своими трудами, своими жизнями и примерами они зовут и нас. А у нас-нынешних, так часто любящих порассуждать о том, что «благодатное время отцов уже прошло», есть, как минимум, два прекрасных примера в лице практически наших современников. В лице двух иеромонахов – отце Василии и отце Серафиме. Таких непохожих друг на друга до встречи со Христом, и ставшими такими близкими для всех нас после встречи с Ним.
В качестве эпилога я предлагаю вашему вниманию интервью о. Василия, данное им за несколько дней до кончины:
*при использовании материала ссылка на источник обязательна
Все цитаты в статье приведены по изданиям:
- Иеромонах Дамаскин (Христенсен) — Не от мира сего. Жизнь и учение иеромонаха Серафима (Роуза) Платинского
- Иеромонах Марк (Хомич) — Монахи – возлюбленные дети Господни. Воспоминания о иеромонахе Василии (Рослякове) и иеромонахе Рафаиле (Огородникове)