Организация коммунистов-интернационалистов (ОКИ)

Общие принципы бюджетной политики в начале переходного периода. Часть 2.

Организация коммунистов-интернационалистов (ОКИ)·27 Jun 2022

Подводные камни

У любой медали две стороны и, говоря о преимуществах предлагаемого решения, мы должны разобрать и его уязвимые места, а также основные возражения.

В первую очередь следует учесть, что национализация вызовет заметное снижение зарубежных инвестиций. Инвесторы любят стабильность, а резкие изменения в экономической политике ухудшают их ожидания. И уж тем более, если это переход от потакания интересам крупного частного капитала к его уничтожению. Неизбежная негативная реакция стран-империалистов на изменение политического курса это только усугубит.

К сожалению, это – проблема, поскольку полностью и одномоментно отказаться от иностранного участия не представляется возможным. Речь идёт как минимум о приобретении зарубежных технологий и оборудования, а также о стимулировании отраслей, не относящихся к стратегическим и не подлежащих немедленной национализации. Исключительно бюджетных средств на это не хватит даже в самом оптимистичном случае. Поэтому придётся частично перенимать опыт СССР начала 1920-х и Китая конца 1970-х и допустить некий аналог концессий. Для этого будет необходимо дать иностранным инвесторам однозначные сигналы о способности государства обеспечить исполнение договоров, прозрачность и выгодность их условий. Эффект от этих сигналов будет запаздывающим, и поэтому надеяться на скорый приток средств из-за рубежа уж точно не придётся – по распространённым оценкам лаг между принятием решения государством и полным его эффектом может занимать от 1,5 до 2 лет [78].

С вопросом иностранных инвестиций связан и вопрос курса национальной валюты. Свободно плавающий курс, конечно, лучше соответствует рыночной идеологии, но несёт очевидные риски: любое колебание рубля может вызвать рост цен и, следовательно, падение уровня жизни. Фиксированный курс (по отношению, например, к некоторой мультивалютной корзине) на первый взгляд избавляет от этой проблемы – но сразу создаёт другую. Из общепринятой модели Манделла-Флеминга следует, что государство не может одновременно поддерживать фиксированный курс, независимую денежную политику и свободное движение капитала. Можно обеспечить любые два из этих факторов, но не все три.

Очевидное решение – жертвовать свободным движением капитала. Во-первых, оно и так будет затруднено по причинам, которых мы коснулись выше. Во-вторых, потенциальный отток капитала из низкомаржинальных, но стратегически важных отраслей (который при свободном движении всегда возможен) и вовсе нежелателен – мы, напротив, исходим из необходимости удержания капитала. Тем не менее, инвестиционную привлекательность страны это неизбежно резко снизит.

Возможно, стоит отказаться от полностью самостоятельной монетарной политики? Но это делает экономику уязвимой для внешних шоков. В части, схожей линии придерживался Центробанк РФ с начала 2000-х до 2014 г., но на фоне «крымских» санкций инфляция вышла из-под контроля и от «почти фиксированного» курса (ограниченные «валютным коридором» небольшие колебания курса относительно доллара и евро) отказались. Если зарубежный бизнес сможет свободно покупать и продавать российские активы (тем самым меняя спрос на рубль), то биржевой курс может значительно отклоняться от номинального. Тогда, в зависимости от тренда, для поддержания курса государству придётся идти по одному из двух путей регулирования спроса на национальную и иностранную валюту. Либо включать «печатный станок», что обесценит реальные доходы. Либо покупать и продавать иностранную валюту, потенциально в больших объёмах (т. н. валютные интервенции), что заставит при покупке тратить резервы. Укажем, что за время проведения ЦБ политики интервенций нетто-покупка за год могла доходить до 23,5 млрд $ [79].

Что остаётся? Плавающий курс? Но он тем более означает уязвимость для потребительских шоков – мы уже видели, что инфляция по итогам марта-апреля заметно выше прогнозной. При этом даже плавающий официальный курс при относительно свободном движении капитала не обязан отражать реальную покупательную способность нацвалюты. Так, хорошо известно, что судя по индексу Бигмака подавляющее большинство валют мира недооценены [80]. Такие различия объясняются прежде всего тем, что биржевой курс исходит не только и не столько из собственно торговли товарами и услугами, сколько из спекулятивных соображений. И это может – и как мы уже видели, будет использоваться, – против интересов экономик полупериферии и периферии. Особенно если они резко расходятся с интересами империалистов, т. е. включают жёсткое ограничение свободного движения капитала.

В итоге сочетание фиксированного курса и жёсткого ограничения движения капитала выглядит лучше всех альтернатив. Но, увы, при сохранении зависимого характера экономики это может привести к ещё более тяжёлым последствиям, и ярким примером тут служит судьба курса советского рубля в 1980-х. Важнейшей статьёй экспорта СССР в капстраны, как и сегодня, были углеводороды. В то же время в силу некоторой недоразвитости производства потребительских товаров, сложилась зависимость от их импорта – и это в то время, когда импорт в целом существенно осложнялся многочисленными торговыми ограничениями со стороны США и других капстран. На этом фоне обвал сырьевых цен после выхода мировой экономики из «нефтяного кризиса» ударил по внешнеторговому балансу. Всё это, вместе с системными недостатками позднесоветского планирования (которых мы чуть подробнее коснёмся ниже), тормозившими экономический рост, привело к истощению резервов и, в конечном итоге, к обесцениванию рубля: «коммерческий курс» 1990 г. превышал официальный втрое [81].

Сегодня аналогичную картину с существованием (иногда даже официальным) параллельных курсов на фоне импортозависимости и торговых ограничений можно видеть в странах Латинской Америки, стремящихся избежать влияния США. Всё это ещё раз подчеркивает необходимость скорейшего развития внутреннего рынка как потребительских, так и промышленных товаров. Но повторимся: это развитие займёт долгие годы, и все эти годы будет сохраняться потребность в зарубежных продуктах и капитале. К счастью, положение России на сегодня чуть более благоприятно, чем положение СССР сразу после войны или глубоко периферийных стран ЛА. Однако беда всегда приходит откуда не ждали, так что стоит понимать риски и стремиться не попасть в те же ловушки.

Пока достаточная независимость от импорта ещё не достигнута, решение лежит, видимо, в области компромиссов:

обеспечить жёсткий контроль за движением капиталов при предоставлении определённых преференций «дружественным» инвесторам,
возможно, допустить незначительные колебания курса в узком валютном коридоре,
сохранить возможности для валютных интервенций в критических ситуациях.

Эти меры потребуют существенного наращивания резервов. Две последние – очевидным образом, через необходимость покупки валюты. Что касается первой, здесь дополнительно может помочь национализация банковской системы. Иностранные инвесторы, разумеется, заинтересованы получить максимальную отдачу от вложенных средств, что возможно при высокой ставке процента. Отечественным заёмщикам наоборот выгодна низкая ставка. Интерес коммерческого банка противоположен обоим: ему выгодны более низкие ставки по вкладам и более высокие по займам. Но если основная функция государственного банка будет не коммерческой, а регуляторной, это даст возможность свободнее использовать дифференцированные ставки (сравнительно более высокие по иностранным депозитам и сравнительно более низкие по кредитам) – теряя в доходе, но стимулируя экономику.

Но в таком случае возникнет необходимость покрывать издержки такого решения из резервов. Таким образом, на первых порах «новые» бюджетные доходы придётся в бо́льшей степени направлять в «копилку», и в несколько меньшей – в прямые вливания в промышленность. Тем не менее, если исходить из наших примерных оценок доходов и расходов, даже при повышении процента резервируемых средств, речи о существенном сокращении планируемых расходов идти не должно.

Соломенное чучело издержек

Перейдём к распространённым возражениям. Большинство из них можно свести к тезису о неэффективности государственного управления экономикой. Начнём с претензий теоретического свойства. Речь идёт прежде всего об аргументах мейнстримной (в частности, неоинституциональной) экономической теории, которые обычно основываются на т. н. теореме Коуза. Теорема была сформулирована во многом в качестве обоснования избыточности вмешательства государства в экономику [82], и гласит, что при чётко определённых правах собственности на ресурсы и нулевых транзакционных издержках рынок самостоятельно обеспечит эффективную структуру производства. Из этого некоторые делают вывод, что якобы достаточно обеспечить должную прозрачность рыночных механизмов, а прямое вмешательство в рыночные механизмы будет избыточно и даже вредно.

Отметим, что такая трактовка не является общепринятой – как и сама теорема, – но достаточно распространенной, чтобы на неё ответить. Ответ заключается в учёте двух нюансов. Во-первых, и сам автор теоремы, и его критики обращали внимание, что в реальной экономике транзакционные издержки невозможно снизить до нуля. Поэтому Коуз считал приемлемой целью их максимально возможное снижение, и именно из этого выводил нежелательность регулирования действий фирм (которое может усложнить заключение контрактов и тем самым повысить издержки). Во-вторых, посылки теоремы никак явно не ограничивают форму собственности. Существует достаточно фактических свидетельств и теоретических аргументов, показывающих, что альтернативные формы собственности могут быть не менее эффективны в смысле Коуза, чем частная – см., например, работы Нобелевской лауреатки Э. Остром.

Учитывая два этих нюанса картина выглядит куда более позитивной. Благодаря национализации бо́льшая часть ресурсов будет находиться в однозначной госсобственности (первая посылка теоремы). Транзакционные издержки крупных предприятий, как мы упоминали выше, окажутся снижены, хоть и не до нуля (вторая посылка). Регулирование деятельности средних и малых фирм не окажет определяющего влияния на эффективность хозяйствования в целом. А в особенно благоприятных условиях оно может быть для некоторых категорий производителей даже ослаблено.

Другое, менее строгое, но более частое возражение – «калькуляционный аргумент», выдвинутый представителями печально известной австрийской школы. Согласно ему никакой орган планирования не сможет учесть всю информацию, необходимую для эффективного балансирования спроса и предложения; рынок же делает это «автоматически». Аргумент, по крайней мере в чистом виде, давно не выдерживает критики. В реальности крупные корпорации и даже некоторые средние предприятия повсеместно используют прогнозирование спроса и планирование выпуска. Зато «непревзойденная эффективность рынка» подвергалась сомнению бессчётное число раз – и далеко не только экономистами марксистского толка. Подробный разбор дан, например, в статье Tankies [83] и во многих других текстах, так что мы не будем его повторять.

Обратим внимание лишь на более «хитрую» версию аргумента, сторонники которой обращаются опять же к Коузу. Они исходят из того, что в плановой экономике транзакционные издержки не исчезают, а просто заменяются издержками работы госаппарата: армию юристов и менеджеров якобы сменяет армия чиновников и бухгалтеров. Здесь придётся поговорить о роли автоматизации в планировании, которая существенно снижает человеческий (в т. ч. чиновничий) фактор. За обоснованием реалистичности централизованного планирования на современном уровне технологий вновь отошлём к статье Tankies; мы же сосредоточимся на финансовой стороне вопроса. Расходами на разработку, внедрение и обслуживание инструментов планирования, конечно же, нельзя пренебречь. Несколько возрастет в условиях планирования и роль органов контроля и аудита. Но все эти издержки – при прочих равных и при грамотной организации процесса, – будут ниже, чем суммарные издержки частных фирм на организацию и сопровождение закупок и продаж на рынке.

Попробуем дать предварительную грубую оценку потенциальных затрат. Наиболее разумной стратегией будет не обновлять аппаратно-программное обеспечение каждой фирмы, а отдельно внедрять систему центрального учёта, планирования и прогнозирования спроса, собирая необходимые данные для неё из уже внедрённых ERP-систем отдельных предприятий с помощью ETL-процессов. Также для прогнозирования спроса можно будет использовать уже существующие ресурсы социологических служб и компаний, занимающихся маркетинговыми исследованиями. При таком сценарии мы можем считать, что все затраты на обслуживание IT-инфраструктуры предприятий уже учтены в их бюджетах и сосредоточиться только на затратах центрального уровня.

Точно оценить стоимость разработки такой системы нереально; однако даже в крупных IT-компаниях число аналитиков, разработчиков и тестировщиков (включая руководителей низшего и среднего звена) как правило не превышает 150-200 человек на один продукт. Из грубого расчёта 200 человек (проектировщиков, математиков, аналитиков данных, разработчиков, тестировщиков) со средней зарплатой около 250 тыс руб/мес и 18 месяцев разработки получим оценку затрат на рабочую силу в 900 млн руб.

Что касается требуемой инфраструктуры, то цена современного отказоустойчивого сервера находится в диапазоне от $50 до $75 тыс (3 – 4,5 млн руб.) [84][85]. Цены дисковых массивов и средств коммутации исчисляются лишь десятками тыс руб. Решение большинства задач, требуемых для прогнозирования, учёта и планирования даже для миллиардов пар «предприятие-вид продукции» потребует суммарно часы-десятки часов чистого вычислительного времени. Следовательно, даже для ежемесячной обработки и обновления данных не должно потребоваться более нескольких десятков вычислительных кластеров из 2-3 серверов и систем хранения данных. Серверов, обслуживающих непосредственно конечных пользователей, потребуется единицы. Таким образом, чистые издержки разработки и развертывания системы должны составить порядка 1,5 млрд руб. в текущих ценах.

Следующий этап – внедрение, точную стоимость которого также сложно оценить. Однако мы можем ориентироваться на сегодняшний уровень цен внедрения ERP-систем на крупнейших предприятиях. Она может доходить до 1 млрд руб. [86][87], но в эту сумму включены стоимость лицензий, прибыль компании-интегратора, транзакционные издержки взаимодействия интегратора и заказчика, а также исследования производственных процессов и обучение сотрудников. Первыми тремя факторами мы можем пренебречь. Наиболее затратной частью будет исследование процессов. Это, однако, должно в некоторой мере скомпенсироваться меньшими затратами на обучение пользователей, т. к. достаточно затронуть только руководство предприятий и бухгалтерию. Итого будем исходить из суммарной стоимости разработки и внедрения в районе 2 млрд руб. в текущих ценах.

Далее постоянные расходы на доработку, поддержку и администрирование центральных серверов можно грубо оценить в 480 млн руб. ежегодно (до 200 администраторов, математиков, разработчиков, тестировщиков и менеджеров со средней зарплатой около 200 тыс руб/мес); расходы на замену отдельных компонент оборудования – несколько млн руб. в зависимости от нужд момента.

Наконец, стоимость исследований потребительских предпочтений по опросам репрезентативной выборки (анкетированию/звонкам/холл-тестам) на сегодняшнем рынке лежит в диапазоне от нескольких десятков до нескольких сотен тысяч рублей на продукт [88][89]. Но эти расходы по большей части и так заложены в бюджетах сегодняшних корпораций. Учитывая это, а также невысокую долю производства товаров конечного потребления в структуре национализируемых отраслей, при ежегодном мониторинге спроса можно смело исходить из верхней оценки дополнительных трат в несколько десятков миллионов в год, а то и меньше.

Итого – порядка 0,5-0,6 млрд/год при довольно щедрых допущениях. При этом на каждом из предприятий, включаемых в систему планирования, можно сократить расходы на юридические отделы, отделы продаж/закупок и бухгалтерию; со стороны государства – на налоговые и иные органы. Для сравнения средняя зарплата корпоративного юриста – около 100 тыс, «продажника» – около 105 (оценки ресурса zarplan.com [90]); сокращение либо перепрофилирование 450 – 500 только таких специалистов уже покрыло бы издержки на обслуживание системы планирования. В реальности же отпадёт нужда в большем количестве должностей. Точную стоимость возможного перепрофилирования «лишних специалистов» мы оценить не возьмёмся, но на общем фоне она должна быть незначительной.

Роль первого плана

Претензии эмпирического характера касаются проблемных сторон опыта стран со значительной ролью государства в экономике, и в т. ч. стран «реального социализма».

Один из наиболее частых аргументов – о высокой доле государства уже в нынешней российской экономике. В подтверждение этого тезиса приводят оценки, например, экс-министра Кудрина со ссылкой на материалы ИПЭИ РАНХиГС: агрегированный «индекс государственного участия» составил 47,5% на 2016 год, 53,1% – на 2019 г. [91]; антимонопольная служба на основании мнения анонимных «экспертов» и вовсе приводит цифру в 70%. Однако эти оценки расходятся с оценками большинства международных организаций, считающих не некие индексы, а непосредственно долю госкомпаний в национальном доходе: так, МВФ говорит о 33% (2016 г.), Moody's – о 40-50%, но это «с учетом частично приватизированных компаний», ЕБРР – о 35% (2010 г.) [92].

Это сравнимо со многими европейскими государствами: доля даже меньше чем в Норвегии [93]. Что примечательно, то же исследование РАНХиГС оценивает долю 165 крупнейших компаний с государственным участием в совокупной выручке 2017 г. и вовсе в 22% – намного меньше косвенно и методологически неоднозначно посчитанных индексов [94]. Это легко объясняется тем, где именно доля государственного участия высока: помимо нефтегазового сектора, ВПК и нескольких крупных банков это в основном госслужбы: энергосети, ЖКХ, железные дороги, больницы и т. п. Иными словами «чемоданы без ручки» с точки зрения бизнеса, приватизация которых нежелательна в т. ч. по мировому опыту – достаточно вспомнить американский кризис здравоохранения и деградацию британских железных дорог начиная с 1990-х.

При этом необходимо понимать, что именно подразумевается под «компаниями с государственным участием». В основном это акционерные общества, причём РАНХиГС, например, учитывает все компании где доля акций в госсобственности составляет не менее 10% [94]. Процент АО, где государство владеет контрольным пакетом значительно ниже. Акционерная форма означает, что государство не может совершенно свободно распоряжаться выручкой компаний. Мы уже указывали, что это не так даже в случае нефтегазовых монополий, пополняющих бюджет в основном через НДПИ. На деле доля акций «Газпрома», прямо или косвенно контролируемых РФ – лишь 50,23% [64], «Роснефти» – 40,4% [65], «Сбербанка» – 50% + 1 акция [66]. Предприятия, где участие государства абсолютно (ГУП и некоторые машиностроительные АО) – в подавляющем большинстве всё те же «чемоданы без ручки». Однозначным исключением служит «Транснефть», занимающая, впрочем, особое положение.

Таким образом государство выступает не столько самовластным выгодополучателем, сколько берёт на себя социальную ответственность, охотно предоставляя значительную долю дохода частным собственникам. О чём действительно можно говорить – так это не столько о преобладающей роли государства как общественного института, сколько о сращивании чиновничества и бизнес-кругов. Хорошо известно, что крупный и даже средний бизнес имеет личные связи, а иногда и представительство в разных уровнях власти, а чиновники нередко прямо или косвенно владеют бизнес-активами. Есть основания полагать, что именно это – ведущий фактор высокого участия в экономике юрлиц и физлиц, связанных с государством. Более того, несмотря на высокую рентабельность многие крупнейшие предприятия получают прямую финансовую господдержку [31].

И это ставит под сомнение другое частое возражение – что высокая доля госсобственности сама по себе вредит экономике за счёт снижения частной инициативы и конкуренции. Напомним, что в господствующей либеральной модели эти факторы якобы двигают инновации и заставляют искать эффективные решения, поскольку независимому собственнику бизнеса не на что рассчитывать для выживания, кроме как на конкурентные преимущества. Как мы видим, доля частной собственности в РФ не меньше, чем в большинстве стран, но неясно, о какой конкуренции и инициативе можно говорить, когда крупный бизнес полагается в основном не на конкурентные, а на картельные, лоббистские или коррупционные механизмы, а также преференции и гарантии «сверху». Так есть ли основания полагать, что мотивация чиновника в полностью огосударствленной структуре будет качественно проигрывать мотивации нынешних собственников? Не думаем. В предложенной нами схеме сохраняется мотив государства поддерживать выручку и мотив наёмного управленца получать материальные стимулы; нынешней же «конкурентной» мотивацией собственников, на наш взгляд, можно смело пренебречь.

Наконец, остаётся козырь в колоде аргументов такого рода – критику опыта стран соцлагеря, и прежде всего последних десятилетий существования СССР. Действительно, начиная с 1960-х гг. рост национального продукта неуклонно снижался даже по официальным оценкам [95], предложение потребтоваров росло медленнее спроса (в итоге вылившись в перестроечный дефицит), а технологическое отставание от Запада накапливалось. Частично мы касались этого выше. При этом и буржуазная, и марксистская критика в целом сходится в том, что основной конкретной причиной такого торможения следует признать неоптимальные экономико-политические решения. Разумеется, буржуазные критики отрицают роль системных факторов (таких, как объективное положение в мировом разделении труда, влияние торговых ограничений, степень ущерба от войны, и т. п.) и делают огульный вывод о «врождённой неэффективности» государственного управления хозяйством. Но мы уже видели, что в общем случае типичные аргументы о избыточных издержках, невозможности адекватного планирования и роли предпринимательской инициативы можно отвергнуть. Поэтому мы должны предметнее рассмотреть, какие именно управленческие факторы сыграли негативную роль и почему.

Напомним, что к 1930-м гг. большая часть производства была централизована (за исключением неуклонно сокращающегося сектора мелкого частного производства потребтоваров). Это во многом диктовалось повышенными требованиями к управляемости экономикой в условиях сначала ускоренной индустриализации, а затем послевоенного восстановления. В то же время технологический уровень того времени, разумеется, не позволял никакого автоматизированного планирования и сбора учётных данных. Управление такой системой могло осуществляться только в «ручном режиме», с опорой на выделенные прослойки центральной бюрократии и управленцев на местах (предшественников будущих «красных директоров»). В силу тех же причин, центральное планирование и учёт объективно не могло на постоянной основе анализировать большие объёмы детализированных данных по каждому из тысяч предприятий. Оно было вынуждено ориентироваться на формальные агрегированные показатели, такие как выпуск и прибыль (что вызывает некоторые методологические вопросы, см. [83]). Более того, известно, что как минимум в более поздние годы и сам аппарат Госплана был в какой-то мере подвержен отраслевому «лобби», не слишком вникал в технические детали процессов на предприятиях, давал оценки некоторых показателей «на глаз» [96]. Это по-человечески простительно, учитывая объемы данных и ограниченность возможностей, но в итоге приводило к искажениям.

Что из этого следовало? Частный интерес директора, управляющего фондами предприятия, но подотчётного центру заключался в том, чтобы обеспечить формальное достижение контрольных показателей наименьшими усилиями и с собственной выгодой (в лучшем случае – с выгодой вверенного предприятия). Уже проверки 1930-х гг. выявили, что руководство ряда предприятий расходовало фонды на личные цели и/или прибегало к повышению показателей прибыли за счёт манипуляций с ценами, а не снижения себестоимости. Со второй половины 1950-х правительство дополнительно расширило автономию директоров в сфере планирования и распоряжения средствами; ослабляла контроль центра и замена отраслевых министерств совнархозами [97][98].

Мотивацией для этих решений называлось стимулирование повышения производительности не «из-под палки» (некоторые действительно отмечают волюнтаристский уклон в требованиях Госплана начала 1950-х, см. например [99][100]), а экономическими методами. Тем не менее, при ориентации на прибыль/рентабельность как главный целевой показатель это лишь усилило негативные тенденции. Это особенно остро сказывалось на производстве товаров конечного потребления: «врождённый» перекос в сторону промежуточной продукции, логичный в эпоху индустриализации и послевоенного восстановления, поддерживался и в 1960-х – 1980-х. Ряд даже советских экономистов указывали на это как на фактор товарного дефицита [96].

Косыгинская реформа, хоть и вернула формально централизованную структуру управления, но по сути продолжила ту же линию (с той же мотивацией): число целевых показателей сокращалось, а автономия предприятий дополнительно расширялась. Вместе с последствиями неудачной аграрной политики Хрущева, издержками поддержания фиксированного курса и внешнеэкономическими шоками это внесло основной вклад в потребительский дефицит последних лет Союза, которым наши оппоненты так любят пугать публику.

Мы воздержимся от оценок, в какой мере большинство этих решений были неизбежными, а в какой ошибочными. Укажем лишь на отличия, которые предполагает предлагаемая нами модель. Во-первых, повторим тезис предыдущего раздела: сегодня технологии позволяют автоматизированный сбор и обработку намного большего объёма информации – причём сколь угодно детализированной, а не только агрегированных показателей. Технически препятствий к сравнительно быстрой обработке хоть всего объёма финансово-управленческой отчётности предприятий нет. Вопрос упирается в качество внедрения, и если оно будет достаточным, то это позволит снизить влияние человеческого фактора.

Во-вторых, учитывая все отличия текущей ситуации от 1920-х (их мы коснёмся ниже), мы не видим острой необходимости форсировать национализацию среднего и мелкого производства. Ускоренное включение в план множества децентрализованных предприятий и управление каждой автомойкой или парикмахерской из центра – дело как минимум крайне затратное. Напротив, преобладающий на первых порах частно-рыночный характер лёгких и пищевых производств должен смягчить угрозу «перекоса» в сторону тяжпрома. В целом более оправдано будет дать частному бизнесу отмереть «в основном своей смертью», не слишком подгоняя эту смерть административно.

С низкого старта

Обобщая сказанное, мы предлагаем идти путём, в чём-то противопонаправленным советскому опыту. Последний в поисках экономических стимулов шёл от директивного центрального планирования к увеличению автономии производственных единиц. Стратегия, описанная в предыдущих разделах, напротив, идёт от лишь частично национализированного товарного рынка (со «встроенными» в него экономическими стимулами) к всё большей централизации. Это не снимает полностью вопрос материальной мотивации рабочих и руководителей предприятий. Тем более она не снимает сопутствующих политических вопросов (о роли бюрократии и технократии и т. п.). Однако если удастся обеспечить стабильное развитие производства и нормальную работу системы планирования/учёта, то изыскание приемлемых материальных стимулов и механизмов обратной связи «снизу» станет вопросом политической воли, а не ресурсов.

И здесь мы должны ответить на возможные возражения уже не «справа», а «слева»:, что роль госрегулирования в нашей модели не завышена, а занижена. В частности, некоторые могут сравнить предлагаемую нами линии с НЭПом. Как известно, НЭП сопровождался рядом системных проблем, в особенности инфляцией товаров первой необходимости, ростом неравенства, нестабильностью предложения и запаздыванием промышленного развития. Но сегодняшняя ситуация и ситуация 1920-х гг. качественно различны – хотя бы в силу принципиально разного положения промышленного и аграрного секторов.

Подавляющее большинство населения РСФСР 1920-х всё ещё было занято в сельском хозяйстве, причём крестьянском, т. е. децентрализованном (на контрасте с 1930-ми) и слабо механизированном. Рынок продовольствия – важнейший для обеспечения уровня жизни населения, – контролировался мелкими частными производителями. Такой производитель мало того, что кровно заинтересован в извлечении максимальной прибыли (как и любой частник), но и не может обеспечить столь же стабильное и эффективное предложение, как крупное агропромышленное предприятие. Это усугублялось тем, что как крестьянские хозяйства, так и промышленность (и без того недостаточно развитая во времена Империи), пострадали от войны – сначала империалистической, затем гражданской. При этом поскольку в аграрной экономике основной статьёй экспорта служит опять же продовольствие (37,8% в 1924 г. [101]), это сильно ограничивало возможности государства форсированно изменять структуру хозяйства. Дополнительно ситуацию усложняла торговая блокада.

В итоге ресурсов управлять ситуацией чисто экономическими методами у советской власти было крайне мало. Но и продолжать действовать сугубо силовыми методами военного коммунизма было едва ли возможно: это попросту настраивало крестьянское большинство против правительства. Уступки частникам и допущение концессий были вынужденной, но по большей части необходимой мерой, «покупавшей» восстановление хозяйства и постепенное накопление технологических изменений ценой нестабильности цен и поставок. Не будет преувеличением сказать, что это была своего рода инвестиция в будущую индустриализацию. Разумеется, обоснованность общей линии НЭП не снимает вопроса о спорности отдельных решений (к примеру, допущения трестов), но эти решения носили тем более ситуативный характер.

Сегодня, хотя компенсация технологического отставания от Запада вновь актуальна, её требуемые масштабы несопоставимы с масштабами вековой давности. Там, где советскому руководству приходилось начинать «с низкого старта» и ставить задачу полной технологической перестройки хозяйства, мы во многом «приходим на всё готовое». Производство продовольствия намного более централизовано и управляемо – и потому лучше адаптировано к национализации и планированию. Доля мелких производителей в экономике в разы меньше. Всё это делает уровень цен и предложения потребительских товаров значительно более контролируемым. Поэтому нет оснований ожидать, что в будущем власть может столкнуться с проблемой такой же природы и масштаба. Единственными более-менее общими чертами остаются лишь (1) необходимость стабилизации экономики, (2) роль иностранных инвестиций в отстающие отрасли. В остальном же сходство поверхностное: предлагаемый нами подход (поэтапная национализация) продиктован не столько крайней нуждой, сколько «осторожностью». Он во многом призван именно избежать управленческих проблем, свойственных советскому опыту, за счёт постепенного, адаптивного расширения автоматизированного планирования.

Стартовые условия

Здесь, однако, есть одно «но», которое в неблагоприятных обстоятельствах может несколько сблизить нас с раннесоветскими реалиями. На практике стоит ожидать, что, – выразимся обтекаемо, – перестройка политического курса страны почти наверняка будет возможна только вследствие системного кризиса и предельного обострения социальных противоречий. Хотя мировой спрос на ископаемое топливо и металлы в ближайшие десятилетия едва ли изменится, внутреннее производство на этом фоне так или иначе просядет. Это будет означать как минимум рост инфляции и безработицы, а также усиление технологического разрыва с развитыми странами. Также, в зависимости от остроты и длительности социального конфликта, по ходу его политического разрешения следует ожидать более или менее выраженных простоев производств и поставок, что дополнительно взвинтит цены и в целом негативно повлияет на уровень жизни.

Следовательно, в качестве первых шагов могут потребоваться специальные меры по восстановлению экономики до уровня, близкого к докризисному. Заранее предсказать, какие именно и насколько суровые меры потребуются, разумеется, невозможно. Скорее всего значительная их часть будет лежать вне чисто экономической плоскости. Тем не менее, можно уверенно сказать, что они всё так же будут включать национализацию крупных предприятий стратегически важных сфер – как минимум по соображениям контролируемости народного хозяйства. По итогам взятия контроля над важнейшими отраслями в любом случае следует реализовать гарантии иностранным инвесторам, упомянутые в разделе «Подводные камни».

Параллельно этому встанет задача нормализации уровня производства и потребления. Это будет включать прежде всего фискальные меры. Во-первых – прямые вливания в восстановление стратегических отраслей и логистики. Во-вторых – какую-то программу стимулирования мелкого и среднего частного производства потребтоваров (в форме, например, льготных кредитов или льготного налогового режима). В-третьих, ту или иную степень субсидирования потребления. Конкретная величина этих расходов будет зависеть от тяжести предшествующего экономического ущерба.

В самом неблагоприятном сценарии могут потребоваться также закупки продовольственных и промышленных товаров за рубежом. Всё вместе это может означать заметный дефицит бюджета, который потребует, видимо, краткосрочного наращивания госдолга. Причём учитывая упавшую покупательную способность населения, – преимущественно внешнего. Усугубляет ситуацию то, что при любом существенном экономико-политическом потрясении следует ждать истощения международных резервов. В наихудшем случае стоит рассматривать угрозу почти полной потери резервов (из-за последствий политики предшественников, действий стран-держателей и нелегального вывоза в период политического хаоса). Наконец, кризисные явления неизбежно ослабят курс нацвалюты. К сожалению, фиксировать его (из-за требований к резервам) будет иметь смысл только в фазе восстановления. В наихудшем сценарии при этом может потребоваться денежная реформа.

Всё это повысит на первых порах процент бюджетных доходов, не направляемых на соцрасходы и инвестиции. В острой фазе может возникнуть необходимость направлять большую часть экспортной прибыли на обслуживание долга и иных «экстренных» расходов, откладывая запланированные нами вливания в промышленность и «социалку». К счастью, во-первых, спрос на экспорт в обозримом будущем вряд ли существенно упадёт. Маловероятно, что уменьшатся и бюджетные траты на госаппарат, которые мы планировали сохранить. Следовательно, нашу оценку «дополнительных доходов» из раздела «N-word» (4-6 трлн руб. в текущих ценах) можно сохранить. Во-вторых, на этапе посткризисного восстановления следует ожидать crowding-in-эффекта (см. выше), который в среднесрочной перспективе позволит повысить доходы от налогов. В-третьих, ликвидация прослойки крупных собственников при упавшем массовом потреблении может сдержать совокупный спрос (а значит и инфляцию) на ряд непродовольственных товаров. Это немного облегчит бремя антикризисных расходов и ускорит выход на профицитный уровень.

Ориентировочная стратегия

Таким образом, можно выделить три этапа экономической политики, каждый из которых будет предполагать свой пакет мер.

Первый этап будет включать описанные в предыдущих абзацах меры, а также сравнительно недорогую разработку системы центрального планирования. В то же время как инвестиции в технологическое развитие и рост соцрасходов придётся несколько отложить. Основной способ регулирования частного сектора – фискальный. Основная задача этого этапа – стабилизация спроса и предложения и постепенный выход на профицит. В оптимальном случае это займёт около года, в наихудшем (исходя из советского опыта) – до 3-4 лет.

Второй этап будет предполагать фиксацию курса валюты, сворачивание льготного режима, и далее – наши «основные» меры:

наращивание резервов,
рост государственных инвестиций (включая покупку зарубежных технологий) в машиностроение и другие отрасли с невысокой рентабельностью,
постепенное повышение соцрасходов (не одномоментное по соображениям сдерживания инфляции),
поддержка и совершенствование системы планирования,
при «плохом» стартовом сценарии – снижение накопленного в первом этапе госдолга до нынешних 20% ВВП или ниже.

Резервы желательно поддерживать на уровне суммы следующих величин:

рекомендованных показателей (годовое обслуживание госдолга + трёхмесячный импорт),
среднегодовых вложений в промышленность,
средних пенсий и зарплат работников медицины и образования за 3 месяца,
запаса для валютных интервенций.

В текущих ценах, при текущем уровне импорта [57][102] и в 2 раза бо́льших платежей по внешнему долгу, чем за последние 12 лет, сумма первых трёх компонент составит порядка 6,8 трлн руб. Запас для интервенций зависит от курса доллара; однако по средним тратам ЦБ в 2008-2014 гг. мы можем ориентироваться, огрубляя, ещё на 10 млрд $ [79]. Без учёта этой добавки в «умеренно-плохом случае» (когда мы запускаем второй этап с нулевыми чистыми резервами и нулевым балансом бюджета), за 3 года можно накопить 6,8 трлн при резервировании 37,8-56,7% «добавочного профицита». Инвестиции, как мы указывали, начнутся минимум с 8,7-20%. Соцрасходы, первоначально составляющие около трети целевой суммы (8,4-12,8%), затем будут увеличиваться до 28-43% по мере пополнения резервов до целевого уровня. Обслуживание системы планирования составит лишь доли процента.

Таким образом, доходов от национализации и сокращения расходов на госаппарат должно быть вполне достаточно по крайней мере в «умеренно-негативном» сценарии (и тем более в позитивном). Разумеется, в зависимости от обстоятельств, – прежде всего от фазы бизнес-цикла и внешнеторговых шоков, – пропорции расходов и резервирования могут корректироваться. Ориентировочная продолжительность этих мер – около 10 лет, возможно чуть больше.

Центральная задача этого этапа – компенсация технологического отставания, снижение зависимости от импорта и выход уровня жизни на целевые значения. Основные способы регулирования описаны в предыдущих разделах – это преимущественно монетарная политика (включая в качестве крайних мер валютные интервенции и/или незначительные колебания курса) и, при необходимости, «дополнительная» национализация части «отстающих» предприятий. При этом сохраняется режим относительного благоприятствования «дружественным» иностранным инвесторам, вливания которых могут поддержать рост предприятий, остающихся в частных руках.

Наконец, на третьем этапе, когда будет достигнута достаточная автономия от импорта, можно будет говорить о вытеснении иностранного капитала и постепенной национализации частного сектора – это этап перехода к собственно социалистическому строительству.

Можно ли по-другому?

(раздел рассчитан на подготовленного читателя и может быть пропущен)

Несмотря на все аргументы, приведённые выше, мы обязаны хотя бы кратко рассмотреть альтернативные подходы.

Альтернатив ультралевого и ультраправого толка мы коснёмся кратко, т. к. они плохо вяжутся с заявленными нами целями и предпосылками. За либертарными концепциями безденежной и безгосударственной организации хозяйства (будь то «экономика дара», «экономика участия», сеть коммун и т. п.), к сожалению, не стоит ничего, кроме этических соображений: ни расчётов, ни обоснованных оценок. Это интересные модели, если мы загадываем на десятилетия вперёд. Но в обозримой перспективе совершенно неясно, как будет происходить гипотетический быстрый отказ от денег как средства обращения и накопления, от централизованного регулирования и управленческих иерархий.

Зато есть все основания полагать, что в капиталистическом внешнем окружении такие модели не выживут и нескольких лет, хотя бы из-за полного пренебрежения самой по себе категорией экономической эффективности. То же можно сказать и о наивных надеждах на единовременную тотальную национализацию. Мы видели, чего стоила, например, СССР даже не тотальная и моментальная, а просто форсированная сверхцентрализация хозяйства без достаточной материальной базы. Увы, общественные отношения меняются куда медленнее, чем издаются директивы.

Что касается правого фланга, примерно то же можно сказать о либертарианских альтернативах. Исчерпывающая критика лежащего в их основе австрийства была дана ещё Бухариным и многими другими, повторять её мы не будем. Серьёзнее нужно отнестись к господствующему в неолиберальную эпоху монетаризму – уже потому, что по формальным критериям он действительно стал способом справиться с кризисом 1970-х. Но монетаризм – и даже шире, любые модели неоклассического толка, – даже на бумаге принципиально непригодны для наших задач. Прежде всего предпосылки таких моделей спорны даже в применении к экономика стран центра, и определённо нереалистичны на полупериферии. Так, тезисы о нейтральности денег и сравнительной неэффективности фискального регулирования исходят из предположений, что домохозяйства и фирмы в долгосрочном периоде слабо реагируют на изменения ставки процента. Но для небогатых рабочих и мелких буржуа – а это подавляющее большинство населения РФ, – это скорее не так.

То же относится и к гипотезе перманентного дохода Фридмана о фактической независимости уровня потребления от краткосрочных колебаний дохода домохозяйств. В формальных терминах это можно сформулировать как низкую предельную склонность к потреблению (marginal propensity to consume, MPC). Но из опыта хорошо известно, что для бедных домохозяйств и для (полу)периферийных экономик в целом MPC сравнительно высока [102][103]. При этом монетаристы выводят из таких сомнительных постулатов, например, желательность сокращения социальных расходов и даже шире, ограничения стимулирующего госрегулирования. В результате на практике мы видим повсеместный рост неравенства и снижения уровня жизни большинства, даже в богатейших странах центра, не говоря уже о периферии (чего стоят только примеры «шоковой терапии» в Чили [104] и на постсоветском пространстве).

Версии кейнсианства

Альтернативы кейнсианского толка в общем случае лишены таких «встроенных» проблем. Напротив, они стремятся учесть отклонения реальной экономики от идеализированных фантомов рациональных игроков на эффективных рынках. Но всем им присущ врождённый порок отношения к государству как к своего рода «уборщику», подчищающему за бизнесом. Для Кейнса и его последователей в принципе не существует проблемы доходов бюджета и структуры собственности, только роль расходов и задача компенсации «фиаско рынка». Потребности бюджета обеспечиваются либо налогообложением, либо заимствованиями, причём преимущественно в виде выпуска облигаций. Для развитой экономики в фазе бурного роста это относительно подходящее решение. Бремя прогрессивного налога ложится в основном на крупнейшие корпорации, чьи прибыли на посткризисном безрыбье растут куда быстрее, чем бюджетные отчисления. Ожидаемый рост налоговых поступлений в свою очередь обеспечивает обслуживание государственного долга; эффект вытеснения же сглажен противоположным эффектом crowding-in, так что совокупные частные инвестиции в итоге растут. Во многом именно поэтому кейнсианская фискальная политика показала результаты в США конца 1930-х и в послевоенной Европе.

Но что делать, если такого сценария ожидать нельзя? В стране с высоким неравенством при невысоком ВВП на душу населения полагаться на одно лишь налогообложение нельзя. Выше мы ясно видели, что в РФ, при довольно высоких НДС и НДПИ не удаётся закрыть все потребности в расходах, роль НДФЛ и вовсе пренебрежима, и даже введение прогрессивного налога само по себе эту проблему не решило бы. Плюс к этому такой консолидированный правящий класс, как в России, оказывал бы налоговой реформе упорное сопротивление: стабильность налогов для крупного капитала – один из краеугольных камней «путинского консенсуса». Надеяться на облигации тоже не приходится за счёт как недостаточной покупательной способности большинства населения, так и невысокой привлекательности на международном финансовом рынке. При этом негативные эффекты наращивания госдолга в фазах стабилизации и кризиса никто не отменял, не говоря о том, что рост внешнего долга ставит государства в уязвимое положение. Но другие способы покрытия расходов кейнсианцами не рассматриваются.

Как показала стагфляция 1970-х, «классическая» кейнсианская политика неспособна смягчить серьёзные колебания бизнес-цикла даже в самых благополучных странах. Что уж говорить о (полу)периферии. Доминирующие сейчас новокейнсианские модели, отдающие (в отличие от «старых») первую роль преимущественно монетарному регулированию, предлагают более удовлетворительную стратегию сдерживания краткосрочных колебаний выпуска и инфляции. Тем не менее, взгляды на функцию государства и арсенал его методов остаются в лучшем случае теми же, а чаще даже более ограничивающими (учитывая акцент на монетарных мерах при тенденции избегать фискальных). Степень жёсткости цен, чувствительность спроса к процентной ставке, технологический уровень – для новых кейнсианцев это внешние, принципиально неуправляемые параметры. При этом практически все модели упорно выводят за скобки и вопрос структуры капитала, полагая фирмы однородными, конкурирующими и не имеющими никакого обратного влияния на политику. В то же время на практике величина, например, процентной ставки в США в 2003 – 2005 гг. была ниже, чем предусматривало правило Тейлора [105], и сложно объяснить это иначе, чем сознательным благоприятствованием краткосрочным интересам финансового капитала. Реалистичной теории бизнес-цикла они тоже не предлагают; неадекватность прогнозов во время рецессии конца нулевых – один из центральных пунктов критики мейнстрима. Итого, новое кейнсианство также не отвечает, ни как решить «дилемму расходов» (прямые фискальные траты обеспечиваются госдолгом, но госдолг приводит к вытеснению), ни как смягчать значительные колебания, ни как реалистично проводить активную стимулирующую политику вопреки сопротивлению монополистов.

Посткейнсианство

Более интересные ответы предлагают различные посткейнсианские концепции, включая популярную в нынешней левой среде современную денежную теорию (modern monetary theory, MMT). В частности, посткейнсианцы прямо отвергают ряд центральных для монетаризма и для нового кейнсианства посылок. Нейтральность денег как правило не ожидается даже в долгосрочном периоде (напротив, подчёркивается особая роль денег как средства накопления). Капиталистическая экономика признается в общем случае неравновесной, уровни цен, зарплат и безработицы объясняются конкретным поведением фирм, а не автоматическим уравнением предложения и спроса. Некоторые исследователи также подчеркивают принципиальную необходимость учитывать существование сильно монополизированных рынков [106]. Всё это сближает их с марксистской критикой капитализма и заставляет поднимать часть тех же вопросов – например, о роли социальных расходов за пределами кейнсианской рамки «подчищения за рынком».

Тем не менее, посткейнсианские рецепты в целом обнаруживают те же слабые места, что и их мейнстримные конкуренты. Отводя важную роль фискальному стимулированию спроса, они опять же в общем случае не решают «дилемму расходов» удовлетворительно (см., например, о роли госдолга у F. Terra, P. Arestis (2017) [107]). Так, ММТ выработана в предположении, что госдолг номинирован в национальной валюте. Это правдоподобная предпосылка в случае США и некоторых других стран центра. Если при этом верна гипотеза авторов ММТ, что долг такой страны можно всегда обеспечить денежной эмиссией [108], то это должно смягчить эффект вытеснения. К сожалению, предпосылка гипотезы неприменима к РФ, да и даже в американском случае как минимум корреляция между денежной массой и уровнем инфляции хорошо зафиксирована в статистике [109][110]. Допустимо ли слепо следовать этому выводу в условиях, когда заведомо не выполняется сама предпосылки модели – вопрос риторический.

Также ММТ и другие посткейнсианские подходы, даже признавая роль концентрации и централизации капитала, практически не рассматривают меры регулирования сильно монополизированных рынков, сколько-нибудь выходящие «за буйки» традиционных бюджетных, монетарных и правовых методов. Более того, признавая фундаментальную неравновесность и непредсказуемость рынков, посткейнсианцы отводят центральную роль обеспечению прозрачности заключения и исполнения долгосрочных контрактов. В этом они видят залог большей стабильности ожиданий экономических агентов. И действительно, мы сами указывали на роль как минимум инфляционных ожиданий и ожиданий внешних инвесторов – прозрачность «правил игры» и однозначность сигналов государства мы также подразумеваем. Но как будет обеспечена прозрачность контрактов в монополизированных сферах, где фирмы во многом полагаются на заведомо непрозрачные лоббистские, коррупционные и картельные механизмы? Как ожидать стабильности регуляторной политики, если она подвержена влиянию воли крупных игроков?

Но даже если предполагать, что государство сможет свободно и беспристрастно проводить антимонопольную политику, встаёт другой вопрос. Если мы признаём негативную роль моно- и олигополий, но собственность остаётся преимущественно частной, не следует ли отсюда необходимость искусственной демонополизации отраслей с большой отдачей от масштаба (а это, например, вся металлургия, добыча топлива и тяжёлое машиностроение)? Если следует, то это автоматически повышает транзакционные издержки и тем самым ещё сильнее отдаляет экономику от эффективного равновесия. Если не следует – мы возвращаемся к противоречию между однозначностью правил контрактов и интересами крупного капитала. В этом плане национализация монополий выглядит куда более непротиворечивой альтернативой.

По тем же причинам большинство посткейнсианцев не предлагает и ясного решения проблемы циклических кризисов. Таким образом, и пост-, и традиционное, и новое кейнсианство не предлагают удовлетворительного практического решения вопроса, который лежит в основе мотивации для нашей статьи: как обеспечить в полупериферийной экономике одновременно стабильность инфляции и безработицы и поддержании высоких бюджетных расходов. Ликвидация крупного частного капитала, повышение доходной части бюджета и внедрение элементов центрального планирования этот вопрос решает, по крайней мере в первом приближении.

Впрочем, есть основания возлагать надежды на некий синтез (в духе, например, М. Калецкого) марксизма и элементов посткейнсианских моделей на базе уточнённой «умеренной» версии т. н. «марксистских микрооснований» [111]. Такой синтез мог бы породить макромодели переходных экономик, предлагающие более конкретные обоснования для регуляторной политики, чем может предложить одна лишь марксова критика классической политэкономии капитализма. Но вполне очевидно, что любые такие модели будут предполагать значительное увеличение роли государства и более широкий арсенал методов по сравнению с (пост)кейнсианскими альтернативами.

Заключительные замечания

Итак, мы попытались обосновать генеральную линию, которой потенциальному рабочему правительству разумно руководствоваться в своей экономической политике. Надеемся, что наше обоснование было достаточно убедительным. В целом этапы реализации этой линии описаны выше, в конце раздела «С низкого старта», частные детали уточнят дальнейшие исследования, но в первую очередь практика.

Такая линия, не решая сама по себе задачи перехода к социализму, тем не менее может заложить стабильный хозяйственный фундамент для её решения. И этот фундамент выглядит более надёжным чем всё, что могут предложить распространённые альтернативы.

Но ещё раз акцентируем, чем наши предложения не являются. Это не волшебные универсальные рецепты. Мы не замахиваемся на то, чтобы за несколько лет обеспечить 100%-ную занятость, нулевую инфляцию, полное равенство доходов, абсолютную независимость от мирового капитала и ускоренный переход к социалистическому хозяйствованию. На наш взгляд, лучше трезво оценивать все сложности переходного периода и иметь пусть неамбициозный, но реалистичный план.

Также наши предложения, повторимся, не решают всех проблем. Даже всех проблем экономического характера. Мы не коснулись таких тем, как неравенство регионального развития, изменение рынка рабочей силы, инвестиции в инфраструктуру, фундаментальные исследования и непроизводственные отрасли, трудовое законодательство и др. Учёт всех направлений расходов потребует дополнительных исследований и детального балансирования возможных проектов бюджета.

Наконец, ещё раз отметим, что наши оценки и доводы – лишь «первое приближение». Они будут неизбежно уточняться. Тем более нельзя предугадать, как изменится мир в предстоящие годы, когда и по какому именно сценарию пойдёт трансформация режима в России. Возможно, новые реалии потребуют существенной корректировки или даже полного пересмотра изложенной стратегии. Потому мы и не рискнём давать детальные рекомендации, например, в каких юридических формах должны существовать госпредприятия, какая именно будет регулироваться коммерческая деятельность и т. п. Всё это также потребует своего анализа (уже на стыке с вопросами права) и в большой мере будет диктоваться соображениями момента.

Зато при всём общем и предварительном характере можно сразу сказать, что наша модель предъявляет повышенные требования к политической воле руководства. Да, наш подход существенно снизит роль анархии рынка. Да, он даст государству больше рычагов контроля и инструментов гибкого регулирования. Но из этого следует повышенное внимание к принципам организации рабочего государства, к путям решения проблем бюрократизации и «местничества», к поиску оптимального подхода к долгосрочному планированию и т. д. И успешные, и горькие уроки наших предшественников должны быть твёрдо усвоены.

Но – несмотря на все «но», – мы считаем, что эта стратегия всё же даёт общее представление о политическом векторе переходного периода. Это поможет уточнить направления будущих исследований, помочь в формировании программы, развернуть более содержательную агитацию. Также надеемся, что наш текст станет поводом для содержательной и конструктивной дискуссии в отечественном левом движении.

Источники: