«На Крайнем Север», из воспоминаний Чикунова Геннадия Николаевича (часть 4)

Часть 4 (продолжение, начало - по ссылке)

Город продолжал строиться. Почти все бараки были введены в строй. Завершалось строительство деревянных двух- этажек на улицах: Парковой, Новой, Строителей, и на так называемом Шанхае. Поднимались ввысь каменные пятиэтажки в микрорайоне. Работники Ковдорского ГОКА, треста Ковдорстрой стали постепенно переселяться из деревяшек в каменные дома со всеми удобствами. Выделялись квартиры и более мелким организациям, но совсем незначительно.

Наш сосед, Алик Кузнецов, после описанной мной аварии перевёлся из автобусного парка в Ковдорский ГОК и через короткое время, получил квартиру в микрорайоне, в каменном доме. Несмотря на то, что квартира была на пятом этаже и комнаты проходные, они испытывали неописуемую радость. В те годы, переселенцы из бараков такие мелочи просто не замечали.

Самое главное: в квартирах было тепло, светло, из кранов бежала горячая и холодная вода, отпадала необходимость каждое утро стоять в очереди на морозе, чтобы попасть в туалет, каждую субботу стоять в очереди по два часа, чтобы помыться в бане.

Одним словом, менялся весь уклад жизни. Несколько раз, мы всей семьёй помылись в их ванне, и тоже ощутили разницу между барачной и квартирной жизнью, в благоустроенном доме. Мы с Валей работали в таких организациях, которые своих домов не строили, и какой-то надежды получить такое же жильё, мы не имели. Оставалось только радоваться за других, и надеяться на какое-то чудо.

Несмотря на то, что мы уже привыкли к барачной жизни, но всё равно хотелось пожить в квартире со всеми удобствами. Как говориться: «Всякая пташка хлопочет - своего тёплого угла хочет».

В сентябре 1965 года, я снова пошёл в вечернюю школу, с надеждой через два учебных года получить аттестат о среднем образовании. На первых порах всё шло так, как и должно было быть. По всем предметам я получал только положительные оценки, меня снова избрали старостой класса. Некоторые мои тетради висели на школьной выставке, как образцовые. Казалось бы, живи и радуйся. Перед Новым годом, в школе начались контрольные работы, в профсоюзных организациях годовые отчёты. Я уже писал выше, как из-за путаницы казначея Разведкома, где я был председателем, мы никак не могли сверстать годовой финансовый отчёт.

Видимо, из-за чрезмерной психической нагрузки, мои нервы не выдержали, и у меня приключился приступ. Валя была на работе, Таня в садике, а мы с Сашей были дома. С утра всё было как всегда, а ближе к полудню, появилось ощущение, будто мои мозги в голове кто-то начал размешивать. Я уже не мог стоять на ногах, и словно пьяный качался из стороны в сторону. Появилась тошнота. Я послал Сашку за Валей в садик, где она работала, а сам завалился на кровать, и с испугом стал ждать развязки. Ничего подобного раньше со мной никогда не было, и поэтому я не знал, что это такое? Сколько времени продлиться? И чем всё это может закончиться? К счастью, к Валиному приходу, мне стало значительно лучше, и через небольшой промежуток времени, я встал на ноги.

На следующий день утром, придя на работу, я рассказал, о странном приступе непосредственному своему начальнику, Никифорову Виктору Сергеевичу, а он, выслушав мой рассказ, тут же потащил меня в кабинет Осипова Серафима Сергеевича, где мне пришлось снова повторить своё повествование. Обладая огромным жизненным опытом, Серафим Сергеевич, очевидно, знал, что это за болячка и чем она может кончиться потому что, не долго, раздумывая, он тут же снял телефонную трубку, набрал какой-то номер, и после нескольких приветственных слов, дружески попросил срочно обследовать мою персону всеми врачами поликлиники.

Все врачи-специалисты, кроме терапевта, определили, что заболеваний по их специальности у меня никаких нет. А терапевт сказала, что приступ произошёл от большой перегрузки нервной системы. И если бы я, во время приступа потерял бы сознание, то могло бы закончиться всё очень плачевно. Я мог бы остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь. По моим понятиям, я был бы что-то вроде Иванушки – Дурачка.

Врач посоветовала немедленно бросить школу, и все общественные нагрузки. Получив медицинскую справку с такими рекомендациями, я надеялся, что меня тут же освободят от председательства Разведкома, а там, само собой, отпадут и другие поручения. К сожалению, мои надежды не оправдались. Серафим Сергеевич, после внимательного изучения предоставленной мне справки, посоветовал отдохнуть пару недель во внеочередном отпуске и годик от школы. О том, чтобы передать профсоюзные дела моему заместителю и полностью отстраниться от этих дел, он не стал даже слушать.

После приступа, у меня появились постоянные головные боли. Стоило мне попытаться поглубже вникнуть в какой-нибудь прочитанный текст, как боли усиливались. При таком состоянии здоровья, продолжать обучение в вечерней школе, было бессмысленно и даже опасно. В один из вечеров, я как обычно отправился в школу, но не в класс, а в кабинет директора. Директриса школы Таран (имя и отчества я, к сожалению, не помню) посоветовала мне не бросать школу, а после небольшого отдыха продолжить учёбу. Я так и сделал: пропустил примерно с десяток учебных дней и снова сел за парту. За время моего отсутствия, по всем предметам все ушли так далеко, что я даже перестал понимать, о чём идёт речь. Все мои попытки наверстать упущенное, не увенчались успехом, только усилились головные боли, и я решил отложить обучение до следующего года. Очень жаль было расставаться с одноклассниками, с которыми за три учебных года мы очень сдружились и стали друзьями.

Когда через год, я пришёл снова в девятый класс, мои товарищи уже были в десятом, а летом следующего года все успешно сдали экзамены и вместе с аттестатом зрелости получили дипломы об окончании школы мастеров. Некоторые получили на производстве должности мастеров, а в последствии даже стали инженерами. Ну а мне, получить среднее образование, так и не довелось. Недоучившись до конца учебного года всего тридцать учебных дней, я снова почувствовал себя очень плохо, и школу пришлось бросить навсегда.

За три учебных года, отличником я не стал, но за это время по всем предметам имел положительные оценки. Директор школы и классный руководитель, Ефимова Валентина Николаевна, долго уговаривали меня доходить эти оставшиеся учебные дни, чтобы закончить девятый класс, обещая всяческую помощь, но я решил, что справка об окончании девятого класса мне ничего не даст, и на этом закончились мои университеты. Я долго переживал, о случившемся, но что-то изменить было выше моих сил.

Шёл восьмой год нашего проживания в Ковдоре, но мы всё также продолжали ютиться в 18м2 угловой комнатке, в бараке. В посёлке росло количество каменных, благоустроенных домов, и он всё больше приобретал облик города. За это время немало наших знакомых переехали в благоустроенные квартиры, а наши перспективы были слишком призрачны. Геологоразведке, где я работал, деньги на строительство капитального жилья только обещали, но не давали. Садику, где работала Валя, такое жильё выделяли, но в таких мизерных количествах, что надежды на получение были ничтожны.

За эти годы настолько привыкли к барачным стенам, что они уже казались родными. Особенно, когда приобрели телевизор, и когда я поставил на верх перегородки, отделяющей кухню от комнаты, лампы дневного света, жизнь стала, в прямом и переносном смысле, светлей и веселей. Особых причин для унынья и не было. Работай и жильём, мы были обеспечены, Таня ходила в садик, Саша в школу и были здоровы. В семье был мир и согласие.

Однажды, придя с работы, я обратил внимание на то, что моя Валентина, как обычно хлопоча у плиты, была необычайно возбуждена. Она ловко и как-то весело орудовала кухонной утварью, быстро перемещалась по маленькой кухоньке, и какая-то загадочная улыбка не сходила с её лица. На мой вопрос: «Как дела?» Она ответила, что всё нормально, и стала накрывать на стол. Только за столом, она сказала, что у неё есть очень хорошая новость. Заведующая детским садом, Печникова Екатерина Ивановна, сказала, что садику выделили одну квартиру и её планируют дать Вале.

Если через несколько дней профсоюзный комитет одобрит это решение, то ей выдадут ключи. Это сообщение прозвучало для меня, как гром среди ясного неба. Несмотря на то, что окончательного решения ещё не было принято, но появился какой-то лучик света в конце туннеля. Те несколько дней, до заседания профкома, мы прожили как на вулкане, а когда Валя пришла с ключами от квартиры в руках, нашей радости не было предела. Узнав, что выделенная нам квартира под номером 100 расположена во втором доме микрорайона, мы сразу же побежали туда, чтобы посмотреть на наше новое жильё, но подъезды в доме были закрыты, и мы вернулись в барак ни солоно хлебавши.

На следующий день двери открыли, и мы смогли воочию убедиться, что это не сон, и что после двенадцатилетних скитаний по квартирам, землянкам и баракам, мы можем проститься со всеми барачными «прелестями». Мы ходили по пустой квартире, как по музею, внимательно разглядывая красивые, светлые обои, сверкающий свежей краской глянцевый пол, батареи отопления, которыми не пользовались с момента отъезда из Ленинграда. Не могли наглядеться на белоснежную ванну с двумя кранами, из которых лилась горячая и холодная вода.

Квартира состояла из прихожей, двух комнат, небольшой кухоньки, туалета и ванной. На кухне была сложена плита, которая топилась дровами. Так что совсем от дров, мы не отделывались, но это нас не расстраивало, потому, что этим добром у нас был забит целый сарай. Забегая вперёд, могу сказать, что дровяной печкой мы пользовались недолго, и совсем скоро её разобрали и перешли на электроплиту. Дом был готов не полностью, а только половина строения. Во второй половине ещё велись отделочные работы. Как только открылись подъезды, так почти сразу же к ним стали подъезжать машины со скарбом новосёлов. У всех приезжих чувствовалось приподнятое, праздничное настроение. Со всех концов можно было слышать шутки, прибаутки и громкий смех. Основная масса переселенцев ждала этого дня ни один год, и поэтому, этот день был для них действительно праздничным.

Переезд из барака в благоустроенную квартиру, это не просто смена адреса, а смена всего уклада жизни. Отпадала необходимость каждое утро бежать в сарай за дровами, чтобы согреть остывшую за ночь комнату, на колонку за водой, чтобы потом после использования нести её обратно. Да и баня теперь появилась своя. При желании, можно было мыться хоть каждый день, не дожидаясь субботы, и без очереди. И не бежать домой с мокрой головой по морозу. Такое переселение, можно сравнить с переездом из деревни в город.

Валя с Сашей и Таней побежали в барак упаковывать наши пожитки, а я отправился искать машину для их перевозки. Искать долго не пришлось. Шофёр, одной из машин, которая разгружалась у соседнего подъезда, без разговору согласился перевезти и наши вещи. Мебели у нас было немного, поэтому, через короткий промежуток времени, машина с нашими вещами уже стояла у подъезда, и мы таскали их на пятый этаж. Когда затащили в квартиру диван и поставили его на место, то услышали кошачье мяуканье.

Нас это очень удивило. Дело в том, что перед отъездом, мы решил, что свою кошечку мы не возьмём с собой в квартиру, а оставим в бараке у одной из наших соседок. Мы думали, что кошка, привыкшая гулять на улице, с пятого этажа не сможет найти туда дорогу. Видимо почуяв это, она залезла в диван, и молчала до переезда на новое место. Несмотря на то, что мы не хотели брать её с собой, мы были рады видеть её в нашей новой квартире. Пока мы разбирались с мебелью в большой комнате, неожиданно из маленькой раздался громкий, непонятный, угрожающий рёв. Когда мы вскочили туда, то увидели стоящую у окна Татьяну, которая прижавшись к стене, и плотно прижав руки к груди, смотрела широко раскрытыми испуганными глазами на ревущий репродуктор, который валялся на полу и дымил. Оказывается, она перепутала розетки и подключила радио в электросеть. Таким образом, наш переезд был ознаменован басистыми фанфарами и дымным фейерверком.

Наши опасения насчёт кошки оказались напрасны: она очень быстро освоилась на новом месте. Нашла дорогу на улицу и обратную до квартиры. Самое интересное было в том, что когда её стали мыть в ванной, она спокойно стояла под душем, словно делала это всю свою жизнь. К хорошей жизни, даже животные привыкают очень быстро.

Но однажды ей эти водные процедуры не понравились, и она начала кричать так, словно её резали. Услышав такой истошный, крик мы тут же бросились к ванной комнате и увидели такую картину: из крана бежала вода, на дне ванны стояла на половину намыленная кошка, над ней стояла Татьяна, и пыталась постирать её, словно какую-то тряпочку. Кошка яростно сопротивлялась, пытаясь вырваться из цепких Таниных рук, издавая при этом душераздирающие жалобные вопли. Но Таня крепко держала кошку за шею и хвост, пытаясь согнуть её тело в дугу. Татьяна объяснила свои действия тем, что хотела просто постирать её, а она почему-то стала плакать. После освобождения из плена, кошка долго не вылезала из-под дивана, а Татьянины руки почти сплошь были усеяны глубокими ссадинами, от кошачьих когтей.

Не успели мы в полной мере насладиться всеми прелестями нашей новой квартиры, как какие-то «доброжелатели» распустили слух, что получили мы её незаконно, по какому-то блату. Некоторые даже говорили, что мы её купили, тогда, как в то время, как правило, квартиры не продавались. Председателю профкома пришлось многократно доказывать и показывать документы заинтересованным товарищам, что Валя получила эту квартиру законно, после четырёхлетнего стояния в очереди. Даже выводы райисполкомовской комиссии, занимавшейся этим делом, не убедили некоторых персон, и эта сплетня ещё долго блуждала по городу.

Я уже писал выше, что к нам, в Ковдорскую ГРП приезжал с инспекторской проверкой представитель ЦК профсоюза геологоразведочных работ, и что работа нашего Разведкома на заседании Президиума была признана удовлетворительной. После того, как моя фамилия прозвучала в Москве, там было принято решение, на предстоящем съезде выдвинуть мою кандидатуру в члены ЦК профсоюза геологоразведочных работ.

Об этом мне сообщили в Ленинграде, при очередной командировке в СЗТГУ. В случае избрания, я не освобождался от ранее возложенных на меня обязанностей. Кроме командировок в Апатиты и Ленинград, пришлось бы мотаться по всему Кольскому полуострову, где были расположены геологоразведочные партии с инспекторскими проверками, а потом ещё в Москву на различные собрания, заседания и съезды. Это известие меня нисколько не обрадовало, а наоборот, очень огорчило. У меня различных поручений и так было предостаточно, а очередная добавка, меня окончательно выбила бы из колеи.

Меня никто не освобождал от основной моей работы электрика, за которую я получал деньги. И все общественные поручения тоже требовали вложения определённого труда и немало нервов и личного времени. Все мои неоднократные попытки избавиться хотя бы от части различных «портфелей» и поручений, ни к чему не приводили, и выход из создавшегося положения напрашивался только один: увольнение. Да и уволиться было тоже не так-то просто. При моём статусе, по закону, начальник не имел права подписывать моё заявление на увольнение без разрешения председателей профсоюзных комитетов РАЙГРУ и СЗТГУ, где я был избран членом этих организаций.

Надежды на то, что такое разрешение будет получено, были минимальны, и поэтому нужно было искать какой-то выход. В июле месяце, у меня заканчивался Трудовой договор, который все жители Заполярья заключали в те годы по месту работы. По условию этого Договора, работник не имел права уволиться до истечения срока, указанного в этом документе. По истечении пяти лет, он имел полное право уволиться или перезаключить договор на следующую пятилетку.

Я решил воспользоваться этим положением, написал заявление на отпуск, с последующим увольнением по окончанию договора, и отнёс его секретарю начальника, Алексеевой Маргарите Николаевне. Заявление я отнёс утром, перед началом рабочей смены, а ближе к полудню мне сообщили, что меня срочно вызывают к начальнику ГРП.

В то время бывший начальник, Осипов Серафим Сергеевич, уже уволился в связи с уходом на пенсию, а на его место заступил, бывший главный инженер, Смирнов Альберт Александрович. Когда я вошёл в кабинет, Альберт Александрович сидел за своим рабочим столом, разбирая какие-то бумаги, а на краю стола лежало моё заявление.

Мне, как председателю Разведкома, очень часто приходилось бывать в этом кабинете по профсоюзным и производственным делам, но на сей раз я сразу понял, что разговор пойдёт по поводу моего увольнения, и не ошибся. При моём появлении, он взял со стола моё заявление, внимательно прочитав, положил его на прежнее место и, повернувшись в мою сторону, заявил: «Ты прекрасно знаешь, что я не могу тебя уволить без разрешения вышестоящих профсоюзных организаций, членом которых ты являешься». Я ответил, что этот закон я знаю хорошо, но в данный момент, я увольняюсь по окончанию Договора, где действует уже другой закон. По нему, меня не вправе задержать уже никто, даже те же профсоюзные организации.

Мы долго спорили по этому вопросу, но в конечном итоге Альберт Александрович подписал моё заявление. В начале июня я ушёл в отпуск, но уже с Трудовой книжкой в кармане, где было записано: «03.07.69 г. уволен по окончании Трудового договора». Моему ликованию не было предела. Было такое впечатление, словно с моих плеч свалилась много килограммовая гиря.

Предварительно договорившись в Ковдорском ГОКе о том, что после окончания моего отпуска, они меня примут на работу на рудник «Железный» помощником машиниста экскаватора, мы всей семьёй уехали на отдых.

Однажды, уже работая на руднике «Железном», я шёл по Парковой улице, а мне навстречу шагал Смирнов Альберт Александрович. Увидев меня за несколько десятков метров, он начал размахивать кулаками, направленными в мою сторону и что-то кричать. Слов было не разобрать, но по всему было видно, что это были не слова приветствия. Поравнявшись со мной, вместо приветствия, он потряс кулаком около моего носа и изрёк: «Ну, ты меня и подвёл!» Я получил нагоняй от начальства в Апатитах и в Ленинграде за то, что подписал твоё заявление на увольнение. Никакие мои объяснения там не пожелали даже слушать».

У Альберта Александровича был мягкий характер и, несмотря на угрожающие жесты и грозные слова, в его добрых глазах не было зла. После короткого разговора, мы расстались друзьями. К этому человеку я проникся симпатией почти сразу же, как только он появился в нашей геологоразведочной партии. В начале, в качестве главного инженера, а впоследствии начальника Ковдорской ГРП. Мне он был симпатичен за доброжелательные, мягкие, деловые обращения с подчинёнными. Это был симпатичный, деловой, спокойный, доброжелательный человек и талантливый инженер. По его предложениям было внедрено немало различных агрегатов и приспособлений, которые значительно повысили производительность на бурение разведочных скважин и облегчили труд буровиков. Очень жаль, что он так рано ушёл из жизни. Светлая ему память!

Рудник «Железный».

Вернувшись из отпуска, я тут же отправился на приём к начальнику рудника В.Г. Мелик-Гайказову, за направлением для оформления на работу в отделе кадров. Когда я вошёл в его кабинет, у его рабочего стола сидели на стульях два (как я потом узнал) начальника участка, и о чем-то очень громко разговаривали. Стоило мне открыть входную дверь и спросить разрешение на вход, как они тут же замолчали, и как по команде повернулись в мою сторону. Вячеслав Георгиевич, увидев меня почему-то заулыбался, разрешил мне войти и, обращаясь к руководителям участков, заявил: «Полюбуйтесь, пожалуйста! К нам уже рабочие с Доски Почёта идут». Этим заявлением он меня несколько обескуражил. Как мне показалось, эти два начальника просто впились в меня своими любопытными глазами.

В тот момент, мои портреты действительно висели на Досках Почёта кроме Ковдора в ГРП, в Апатитах и в Ленинграде на улице Герцена, возле Северо-Западного геологического Управления. Но откуда об этом было известно Вячеславу Георгиевичу? Очевидно, обо мне уже наводили справки в ГРП. Если это действительно так, то следует ещё раз отблагодарить Смирнова Альберта Александровича за то, что он не наговорил на меня всяких пакостей, с тем чтобы мне отказали в приёме на работу. В те годы, такие случаи мне были известны. Городок был небольшой, предприятий, раз, два и обчёлся. Человек, получив отказ о приёме на работу во всех организациях, возвращался с поклоном на прежнее место.

После непродолжительной беседы, мне вручили направление, и я помчался в отдел кадров, где в мою Трудовую Книжку внесли очередную запись: «14.07.69г. принят на рудник «Железный» помощником машиниста экскаватора по 5-му разряду». Несмотря на то, что с экскаватором я был знаком только визуально, меня приняли сразу по пятому разряду, но предупредили, что этот разряд нужно будет подтвердить, через два месяца, в учебном комбинате, на специальной комиссии.

Карьер, и многие работники рудника, мне были давно знакомы. Наша ГРП продолжительное время проводила геологоразведочные работы, в том числе и на территории рудника и мы, со многими работниками соприкасались по производственным делам. С кем-то контактировали в быту. Многие, при встрече, приветствовали нас словами: «Привет, разведка!» Какое-то время, приказом директора ГОКА, наша ГРП числилась цехом комбината. Одним словом, коллектив, в общих чертах мне был знаком, а вот с горной техникой пришлось знакомиться основательно.

Внешний вид того же экскаватора, я видел почти каждый день, а как он выглядит изнутри, я представлял очень смутно. Всего за два месяца, мне нужно было изучить эту громадину и на предстоящей комиссии выложить свои знания. Экскаватор ЭКГ- 4,6 по тем временам был самым большим, и самым мощным отечественным, карьерным экскаватором. Большегрузный карьерный самосвал, загружался за три приёма. Три ковша и БЕЛАЗ с полной загрузкой отправлялся в рейс. А если учесть, что это руда железная, и в некоторых забоях содержание железа доходило до 70%, то три ковша уже имели весьма солидный вес, и машины шли с большим перегрузом.

В день оформления, я получил на складе летнюю спецодежду, шкафчик в АБЗ (в административно-бытовом здании) и на следующий день с утра, вышел на работу. Начальник экскаваторного участка, Абрамов Вячеслав Михайлович объяснил, что на стажировку мне отводиться всего одна смена, и в этот же день с нуля часов, я должен выйти в ночную смену уже не стажёром, а помощником машиниста экскаватора на экскаватор №7, где машинистом Даниленко Виктор.

С Виктором, я был немножко знаком и поэтому, услышав эту фамилию, очень обрадовался. Приятней делать первые шаги на новом месте под началом уже знакомого человека. Мне было известно, что до рудника он работал в милиции, но по каким-то причинам уволился. Мне, он даже был чем-то симпатичен. Стройный, высокий, с правильными чертами лица, со здоровым чувством юмора. При встречах, производил приятные впечатления. Но это при встречах. На работе, кроме этих черт, мне довелось узнать и другие черты его характера. Не зря китайцы говорят, что если хочешь узнать человека, поставь его над собой начальником. В процессе работы, все его негативные стороны характера обязательно вылезут наружу. На смене, машинист являлся начальником, и помощник машиниста обязан был выполнять все его распоряжения.

15 июля 1969 года в 8-часов утра, я впервые переступил через порог машинного отделения экскаватора в качестве стажёра. Всего за одну смену нужно было ознакомиться со всеми обязанностями помощника машиниста, чтобы через шестнадцать часов приступить к этой работе уже самостоятельно. Поднявшись по металлической лестнице, словно на второй этаж здания, меня, как электрика удивило количество электродвигателей и генераторов различного размера, мощности и напряжения. Не меньшее удивление вызвало количество точек смазки, которые должны были производиться ежесменно и которые, по правилам техники безопасности, разрешалось смазывать только при неработающем экскаваторе. Сразу же бросалось в глаза какая-то двусмысленность.

За время пересменки смазать все точки было невозможно, потому, что почти сразу же начинали подходить БЕЛАЗы под погрузку, и простои машин по вине экскаваторных экипажей не приветствовались. В то же самое время, если помощника машиниста заставали за смазочными работами во время работы экскаватора, то наказывали, как тогда говорили, на всю железку. При такой ситуации, помощник каждую смену оказывался в положении общеизвестного былинного героя, который, при ходьбе налево коня терял, а направо ещё что-то. А экипаж, при работе строго по Правилам, получал нагоняй за простой БЕЛАЗов, а с другой стороны помощник мог быть травмирован работающим экскаватором, отвалившимся «козырьком» с забоя, или лишён премии за нарушение правил техники безопасности.

Ранее, наблюдая за работай экскаватора со стороны, мне казалось, что он очень плавно набирает горную массу из забоя в ковш, спокойно разворачивается и выгружает содержимое в кузов машины. Оказалось, что это совсем не так. При загрузки ковша, он содрогался, как в лихорадке, а иногда подпрыгивал, словно мячик. На первый взгляд безобидные, постоянные вращения, не все могли переносить безболезненно. Некоторых так «укачивало», что вызывало рвоту, как при морской качке.

В карьере был один машинист, который проработав на экскаваторе около десяти лет, так и не привык к этим вращениям. Погрузив какое-то количество машин, он «вылетал» на лестничную площадку и изрыгал наружу содержимое своего желудка. Все эти манипуляции многотонной машины очень мешали производить внутри экскаватора, какие-либо работы. Приходилось работать одной рукой, а второй держаться за соседние предметы. Некоторые забои были настолько пыльные, что временами машинист не видел даже ковша своего экскаватора. В таких случаях, приходилось работать в марлевых повязках, которые за короткий срок меняли свой цвет: из белых становились чёрными.

Все детали, из которых был собран экскаватор, имели солидный вес. Даже такие относительно небольшие, как зубья, которые устанавливались на ковше, весили по 120 кг каждый, а гусеничный трак 200 кг. А более крупные детали, измерялись тоннами. Всё это ощущалось при проведении ремонтных работ.

Ознакомившись с условиями своей новой работы, я даже приуныл. На первых порах мне показалось, что к таким условиям привыкнуть невозможно. При посменном графике, работать приходилось как днем, так и ночью, в воскресные дни и в праздники. Люди за праздничный стол, а ты на работу. Люди в кровать, а ты в карьер. За все те три года, которые мне довелось поработать на экскаваторе, я так и не привык спать днём. Иной раз валялся в кровати по 12 часов, а заснуть так и не мог. В такие смены я шёл на работу как пьяный, меня мотало из стороны в сторону. Кто-то мне подсказал, что чтобы уснуть, нужно после смены выпить стаканчик вина. Первое время я действительно стал спать, но не успел, как следует нарадоваться, как мне, и эта «микстура» не стала помогать. Я пил вино, но сна не было.

Работа и в самом деле была вредная и опасная: сквозняки, пыль, вибрация, из-за мощных электрических установок, очень сильные электромагнитные поля. В связи с вынужденными нарушениями правил техники безопасности, приходилось иногда попадать в очень неприятные ситуации. Хорошо, когда всё хорошо заканчивалось. Были случаи даже с летальным исходом. У меня тоже были такие случаи, при воспоминании которых даже сейчас по спине бегут мурашки. Но об этом потом.

Машинист экскаватора, на котором мне пришлось стажироваться, был небольшого ростика, худощавый, курносый, в возрасте 40 – 45 лет и очень подвижен. Складывалось такое впечатление, что он всё время куда-то спешит. И говорил он скороговоркой на каком-то северном диалекте, на каком обычно говорят жители вологодской и архангельской областей. Войдя на экскаватор, он чуть ли ни бегом залез на площадку, расположенную на стреле экскаватора, что-то там поделал и, промолвив скороговоркой, чтобы мы не забыли смазать там, пока экскаватор стоит, опорный механизм и плоскости рукояти, залез в кабину и стал внимательно изучать Журнал сдачи и приёма смен. Убедившись, что мы там всё сделали и спустились со стрелы на землю, он тут же включил пятимашинник, заехал в забой и стал готовить горную массу к погрузке.

Через несколько минут появились БЕЛАЗы, машинист начал их загружать, а мы с помощником приступили к смазке ходовой части экскаватора. Помощник, примерно моего возраста, оказался работящим, общительным, деловым и с чувством юмора товарищ. Он работал на экскаваторе уже второй год, готовился сдавать экзамены на машиниста, и вполне естественно, знал свои обязанности основательно. Узнав, что мне на стажировку дали всего одну смену, очень удивился и рассказал, что он в своё время стажировался две недели.

Все смазочные работы проводил я, а помощник только показывал точки смазки, и какое количество требовалось ввести. На целине я уже был знаком со смазочными работами, только производили мы такую смазку шприцом или нагнетателем, а здесь, для этих целей был изготовлен специальный аппарат по имени «шарманка». По сути, это было ведро с четырьмя ножками, с привёрнутым масляным насосом к днищу, дужкой сверху для переноски этого агрегата и шлангом со специальным наконечником, по которому поступала смазка из «шарманки» к смазываемым точкам. Чтобы создать давление в шланге, необходимо было крутить ручку шестерёнчатого насоса. По аналогии с музыкальным инструментом, где извлечение звуков производится вращением ручки, этот смазочный агрегат назвали «шарманкой».

По окончании всех необходимых работ, мы с помощником перебрались в кабину. Он уселся на кожух радиостанции, стоящий на полу с правой стороны кабины, а я встал за креслом и стал с любопытством наблюдать за работой машиниста, который очень чётко оперировал рычагами и педалями управления. Повинуясь его командам, экскаватор очень плавно опускал громадный ковш в забой, набирал по самые борта горную массу и выгружал содержимое прямо по центру кузова БЕЛАЗа. Причём очень чётко совмещал различные операции. Пока экскаватор разворачивался от самосвала до забоя, ковш успевал опуститься вниз и к концу разворота своими зубьями вонзиться в горную массу.

Было видно, что за рычагами он сидит уже не один год. При разговоре, он рассказал, что этим ковшом он может не только грузить машины, но и закрывать спичечные коробки. Когда я переспросил что это такое, то он рассказал, что среди машинистов считается высшим пилотажем, когда ковшом экскаватора, машинист закрывает раскрытый коробок спичек, поставленный на камень. В дальнейшем мне довелось быть свидетелем подобных соревнований, где мне пришлось убедиться, что такой филигранной точностью владели не все машинисты, хотя у многих стаж работы был довольно - таки солидный. Это был действительно высший пилотаж. Многотонным ковшом закрыть хрупкий коробок не повредив его.

Однажды на одном экскаваторе произошёл, можно сказать, анекдотический случай, о котором говорил и смеялся весь рудник. Во время ППР (планово-предупредительного ремонта), когда все экипажи экскаватора работали в одну смену, машинисты решили устроить подобное соревнование. Когда три машиниста показали свои способности, четвёртый заявил, что он может закрыть не только коробок, но и крышку карманных часов. У одного из машинистов оказались в наличие карманные часы «Молния», которые в те годы были очень популярны, и не всегда их можно было купить. Многие переделывали их даже на наручные.

Не выявив победителя в первом туре, в самый разгар спора, владелец «Молнии» выложил свои часы на камень, на котором только что закрывали коробок, открыл крышку и предложил этому машинисту доказать свои способности на деле. Машинист смело подвёл ковш к камню, прицелился, аккуратно, пяткой ковша закрыл крышку часов, и так придавил часы, что камень, на котором они лежали, развалился на несколько частей. У всех присутствующих, от удивления широко раскрылись рты и глаза. Какое-то мгновение царила мёртвая тишина, разразившаяся гомерическим смехом. Хохотали все, кроме владельца часов и виновника этого веселья.

Через несколько дней, во время пересменки, когда мы сидели на экскаваторном участке в ожидании автобуса развозившего нас по экскаваторам, один помощник машиниста, с какой-то усмешкой спросил меня: «Ну и как тебе работается с Даниленкой?». Я ответил, что пока всё нормально. От него я узнал, что с Виктором, ни один помощник не мог проработать больше месяца. Все, под разными предлогами сбегали от него, как чёрт от ладана.

Не сразу, а постепенно, я убедился в справедливости слов этого помощника. Помимо этого, меня ждал и ещё один сюрприз, но на этот раз более приятный. Оказалось, что на этом же экскаваторе работал помощником машиниста мой одноклассник по вечерней школе Локтин Иван. Мы вместе с ним заканчивали в вечерней школе восьмой класс. Он работал в другой смене. Наша смена меняла их и так получалось, что я во время пересменки принимал экскаватор у Ивана. Иван, на первых парах, как человек уже с опытом указывал мне на самые «узкие» места на экскаваторе, на что необходимо было, во время смены обращать самое пристальное внимание.

Виктор Даниленко, встретил меня с распростёртыми объятиями. По всему было видно, что он был доволен, что меня назначили к нему помощником. В тот момент наши чувства были обоюдными. Я тоже радовался, что попал к знакомому, хорошему человеку. И это чувство не покидало меня определённый промежуток времени. Но после каждой рабочей смены его стало вытеснять чувство обиды, досады, разочарования и сожаления, что я попал к этому машинисту. Даже за одну отработанную смену на другом экскаваторе, я почувствовал разницу отношений машинистов к своим помощникам. В первом случае, где я стажировался, машинист относился к помощнику, как к товарищу по работе, не выказывая своё начальствующее превосходство. Виктор же, не предлагал, что-то сделать, а приказывал. Причём, очень часто высказывал недовольства к проделанной работе. Я первое время думал, что действительно по неопытности делаю всё не так, как нужно, и терпел. А потом убедился, что это просто придирки. Однажды на наш экскаватор заглянул главный энергетик рудника, Березин Николай Кузьмич. Осмотрев состояние агрегатов, он выразил удовлетворение чистотой работающих машин и порядком в кузове экскаватора.

Буквально в ту же самую смену, Виктор напустился на меня с упрёками за то, что я развёл грязь и не слежу за чистотой. Говоря это, он подвёл меня к компрессору, засунул руку, в какую-то щель и показал мне палец, испачканный машинным масле. Таких труднодоступных мест на экскаваторе было немало, и навести там порядок, можно было только при помощи специальных приспособлений. Так как таких средств не было ни на одном экскаваторе, уборку там производили только во время проведения ремонтных работ. Тут уж я не выдержал, и мы с ним даже поцапались. Я помню, привёл ему слова Н.С. Хрущёва, сказанные в одном из своих выступлений о том, что даже у самой чистоплотной хозяйки, при желании, можно найти грязные места.

Виктор курил, но никогда не имел своих сигарет. Зная это, отправляясь на работу, я всегда брал с собой курева из расчёта на двоих. И ещё что примечательно: стоило у него появиться желанию закурить, он тут же подавал три сигнала, (три сигнала – вызов помощника.) невзирая на то, что я иной раз в это время занимался с кабелем, вдали от экскаватора. Я, думая, что произошла какая-то поломка, бросал недоделанную работу и стремглав летел к экскаватору. На свой вопрос: «Что случилось?» К своему удивлению получал ответ ласковым голосом: «Давай закурим». Но стоило ему только раскурить сигарету, а мне присесть на своё место за креслом машиниста, как тут же приятельский тон менялся на командный и, он отправлял меня на то место, откуда я только что прибежал.

По аналогии общеизвестной пословицы, можно сказать, что плох тот помощник, который не мечтает стать машинистом. Все работающие машинисты, когда – то были помощниками. Чтобы сесть за рычаги такой мощной и дорогостоящей машины, нужно уже иметь маломальский опыт управления ею. И такой опыт нарабатывается за время работы помощником. В не очень сложных и опасных забоях, и когда интервалы между машинами были большие, машинисты допускали помощников до рычагов и обучали их работе в забое и с машинами, приходящими под погрузку.

На участке было немало помощников, которые работали за рычагами не хуже некоторых машинистов. Как правило, такие машинисты были заинтересованы иметь в своей смене таких помощников. Во время работы они менялись местами и имели возможность перевести дух, а в ночные смены и вздремнуть какое-то время. Строго по правилам техники безопасности такие замены запрещались, но начальство «закрывала глаза» на такие нарушения потому, что при таких заменах готовились опытные кадры машинистов. Помощник, после сдачи экзамена, тут же садился за рычаги экскаватора, и его не надо было стажировать. Но среди машинистов были и исключения, когда они боялись допускать помощников до рычагов. К таким исключениям можно было отнести и Виктора Даниленко.

За год работы, отработанный под его началом, он уступил мне своё кресло всего несколько раз, на очень кроткое время. В результате чего, я не сумел приобрести необходимого опыта по управлению экскаватором. Зато я приобрёл огромный опыт по выпрыгиванию и запрыгиванию на лестничную площадку, во время работы экскаватора. Только перейдя на работу на другой экскаватор, я понял, что многие операции, которые мне приходилось делать, можно было производить, не вылезая в забой. Так, например, прежде чем сдать назад, Виктор посылал меня проверить, как лежит кабель, чтобы не раздавить его. Другие машинисты разворачивали поворотную платформу назад, проверяли состояния кабеля и если он не мешал предстоящему манёвру, отъезжали назад, не трогая помощника. Во время работы иногда экскаватор начинал переваливаться с боку на бок, как, например, стол или стул на неровном месте. В таких случаях Виктор отгонял экскаватор назад, я вручную закидывал неровности камнями, после чего он заезжал на старое место и продолжал работу. Если экскаватор продолжал качаться, эта операция повторялась иногда по нескольку раз за смену. Если учесть, что каждый камешек содержал 40 – 70% железа и если учесть его удельный вес, то очень легко представить, сколько физических сил требовалось на выполнение этих операций. Другие машинисты выполняли эту операцию при помощи ковша, не применяя физической силы помощника. Просто отъезжали назад, ковшом выравнивали неровности и после заезда на старое место, продолжали спокойно работать.

Иногда, по производственной необходимости, мне приходилось временно поработать на других экскаваторах с другими машинистами. В такие смены, я просто отдыхал. Не приходилось кидать камни под гусеницы, по пустякам лишний раз выпрыгивать и запрыгивать на экскаватор. Да и приятельские отношения со стороны машинистов, создавали спокойную, рабочею обстановку. Не зря говорят, что всё познаётся в сравнении. Сравнивая рабочие смены, отработанные с Виктором и с другими машинистами, я всё больше приходил к выводу, что мне надо переходить на другой экскаватор. Какое-то время, я ещё колебался, но после того, как на нашем экскаваторе вначале погиб помощник машиниста, а через какое-то время меня чуть не расчленили на отдельные фрагменты, все мои сомнения улетучились.

О смерти помощника я узнал в поликлинике, когда сидел в очереди на приём к врачу. В тот день наш экскаватор был остановлен на планово-предупредительный ремонт. Я тоже должен был присутствовать в эту смену на ремонте, но в связи с тем, что у меня ночью поднялась высокая температура, вынужден был обратиться к врачу. Погибший помощник, приходился каким-то родственником председателю профкома комбината, Тренечеву Анатолию Васильевичу. Он совсем недавно устроился на рудник и в связи с тем, что работал в другую смену, я с ним даже не успел познакомиться.

Вернувшись после больничного на работу, от товарищей я узнал, что этот парнишка приехал в Ковдор из какого-то колхоза, какой-то южной области. До Ковдора ни с какой техникой дел не имел и, очевидно, об устройстве экскаватора и о том, что он является машиной повышенной опасности, имел самые смутные представления. В разгар ремонтных работ, когда все сосредоточились на проблемных особо изношенных механизмах, этот молодой помощник, ради любопытства, залез под экскаватор, открыл лючок высоковольтного отсека, схватился рукой за токопроводящую шину, которая была под напряжением шесть тысяч вольт, и был убит наповал.

По правилам ТБ этот лючок должен был быть закрыт, но по каким-то причинам оказался без замка. Ребята, когда обнаружили погибшего, на этот лючок замок повесили и все хором стали утверждать, что он висел там всегда, а помощник погиб, от какой-то другой причины. Но когда следователи обнаружили следы от обгоревших пальцев погибшего на шинах токоприёмника, то отпираться стало бесполезно.

Со мной произошёл случай на грани жизни и смерти на таком же ремонте, на этом же экскаваторе и с тем же экипажем. Ремонт подходил к завершению, все участники ремонта сгрудились возле стоящего на земле экскаваторного ковша и подводили итоги проделанной работы. Старший машинист, Алексей Иванович Савиных, или как мы его просто звали Лёша, объявил, что все запланированные ремонтные работы закончены, осталось только смазать экскаватор, проверить ещё раз работу всех механизмов и со следующей смены можно приступать к погрузке горной массы в БЕЛАЗы.

Мой машинист, Даниленко Виктор, дал мне задание смазать подшипники головных блоков. Я надел монтажный пояс, взял шприц, заправленный солидолом, и взобрался на стрелу. На самой макушке зацепился монтажной цепью за спицу большого колеса, через который проходит трос поднимающий ковш. Прополз бочком по узенькой площадке до центра головного блока и начал смазывать подшипник. Площадка, на которой я лежал, настолько была узка, что большая часть моего тела висело в воздухе; меня удерживала на стреле только цепь, пропущенная через спицу большого колеса. Только я успел сделать шприцом несколько качков, как услышал, что кто-то включил пятимашинный агрегат и колесо, за которое я был прицеплен, дёрнулось. Я не сразу поверил своим ушам и глазам. Если кто-то вздумает поднять ковш и колесо, за которое я был прицеплен, начнёт вращаться, то очень трудно даже представить, на сколько кусков я буду расчленён.

Я в начале хотел было продолжать смазку, надеясь на то, что все слышали, когда Виктор давал мне задание и все знали, что я наверху. Но в следующее мгновение, я понял, что если я не успею освободиться от колеса головного блока, то всё может кончиться печально. Я начал отползать от края стрелы и в то же самое время кричать в толпу, стоящих рядом с экскаватором ремонтников, но меня никто не слышал. Только я успел проползти узкую площадку, выдернуть монтажную цепь с колеса, и оно начало вращаться. Стоило мне замешкаться на какие-то секунды и случилось бы то, о чём страшно даже подумать. Но на этом опасность не миновала. Трос, который поднимает ковш, очутился у меня между ног и мог меня сбросить со стрелы.

Мне ничего не оставалось делать, как взгромоздиться на трос, который был несколько выше и который держал стрелу. Сидя на тросах, как ворона на проводе, я продолжал кричать, но меня никто не слышал. Только когда я бросил в толпу рукавицу, все обратили на меня внимание и все хором закричали Алексею, который сидел в кабине за рычагами, чтобы он прекратил подъём ковша. Я обратил внимание, что за эти несколько секунд, колесо, за которое я был прицеплен, успело сделать почти пол-оборота.

Меня удивила реакция Алексея Савиных, когда он выскочил из кабины и уставился на меня широко раскрытыми, ошалелыми глазами. Задрав кверху лицо, он буквально выдохнул: «Ты как там очутился?» Я на работе ругался очень редко, но тут не выдержал и выложил сверху в его лицо весь свой словарный запас чисто русских крепких слов. По правилам техники безопасности, при таких работах, которую выполнял я, на приводе включения главных двигателей должен был вывешен плакат с надписью: «Не включать – работают люди». Виктор, дав мне задание, этого не сделал. В результате, моя дальнейшая жизнь висела на волоске. Не зря говориться, что все пункты Правил по технике безопасности написаны человеческой кровью. Стоит произойти где-нибудь какому-то ЧП как тут же появляется в Правилах очередной пункт.

Все экскаваторы, работавшие в то время в нашем карьере, были изготовлены на заводе «Уралмаш» и на всех стрелах большими буквами, вылитыми из металла было написано: «УЗТМ», что означало: «Уральский завод тяжёлого машиностроения». Экскаваторщики расшифровывали эту маркировку по - своему: «Уходи, здесь твоя могила». На самом деле работы в карьере относятся к работам повышенной опасности, но всё было не настолько мрачно и страшно, как гласила расшифровка экскаваторщиков. Но всё-таки были случаи, когда люди гибли, получали серьёзные травмы или после чрезвычайных ситуаций, чудом оставались живы.

Бывали случаи, когда во время проведения взрывных работ не все заряды взрывались и ликвидировать «отказы» приходилось при помощи экскаваторов. Мне приходилось неоднократно вытаскивать из забоя большие куски взрывчатки и относить после смены на стол начальнику участка. Нередко приходилось видеть, как и другие машинисты и помощники, во время пересменки, несли невзорвавшиеся болванки в контору. В основном, все ликвидации проходили без происшествий, но одному машинисту не повезло. Решетняк не смог точно определить местоположение отказа и во время черпания горной массы из забоя, взрывчатка взорвалась и тяжело травмировала машиниста. В Мурманске его, можно сказать, собрали по частям. Какое-то время он ещё пожил, но в конечном итоге, мы его всё-таки схоронили.

По различным причинам, даже после проведения взрывных работ, в забое оставались огромные, многотонные камни, так называемые негабариты. Некоторые были настолько увесисты, что экскаватор не мог их поднять и даже удержать. В таких случаях эти камешки срывались вниз, и словно снаряды, выпущенные из пушки, крушили всё, что попадалось на их пути. Однажды такой снаряд разворотил всю кабину машинисту Серикову Юрию. Кабина была превращена в блин, а Юрий уцелел только потому, что, несмотря на свою тучность, (в то время он весил не менее 150 – 180 килограмм.) он сумел перемахнуть через спинку кресла, которая была высотой метра полтора. Когда он сидел в этом кресле, эта спинка была выше его головы. Некоторые товарищи, ради хохмы, предлагали ему подать заявление для регистрации рекорда в Книгу рекордов Гиннеса. Ему и самому не верилось, что он сумел преодолеть такую высоту с положения сидя. Экскаватору потребовался длительный ремонт, а Юра отделался испугом.

Юре на сей раз повезло, а вот одному начальнику смены не очень. Его БЕЛАЗ превратил в такой блин, что даже не знали, как его схоронить. БЕЛАЗ сдавал назад, а начальник, при попытке перебежать на противоположную сторону, был раздавлен.

Один самосвал, в нашу ночную смену, при разгрузке вскрыши на отвале, свалился вниз, и летел несколько сот метров, кувыркаясь и переворачиваясь, словно детская игрушка. Шофер потом говорил, что его спас козырёк кузова, который не позволил раздавить кабину при падении.

Один БЕЛАЗ при обгоне, слегка задел боком УАЗИК, и эта машинка, ростиком значительно ниже колеса БЕЛАЗа, пролетев по воздуху двенадцать метров, приземлилась на нижнем горизонте. К счастью, шофёр и пассажиры отделались лёгкими испугами и небольшими ссадинами. Им повезло, что машина не перевернулась, а приземлилась на колёса.

Кроме таких крупных происшествий, которые невозможно было скрыть, случались и более мелкие, в результате которых, люди получали различные травмы, так называемой лёгкой и средней тяжести. Помню, как-то мы меняли трос на одном экскаваторе. Точных размеров этого троса я уже не помню, это где-то примерно с руку толщиной. Прежде чем вставить в барабан новый, нужно было выколотить оттуда старый. А вот он-то долгое время не желал вылезать из насиженного места.

Один из нас «лупил» кувалдой по клину, который был вставлен в паз, а другой, на противоположной стороне барабана, тянул за трос, пытаясь выдернуть его оттуда. Трос долгое время сопротивлялся, а потом, совершенно неожиданно, вылетел из паза со скоростью пули и своим размочаленным концом ударил по лицу товарища, тащившего его из барабана. Удар был настолько силен, что на правой щеке образовалась сквозная дыра. Обращаться к медикам этот товарищ отказался и об этой травме никто так и не узнал. Когда после травмы он закурил, чтобы сделать затяжку, приходилось ему образовавшуюся дыру закрывать рукой. Иначе, из-за подсоса воздуха через эту рану, затяжка не получалась.

Худо – бедно, с Виктором Даниленко я проработал до своего отпуска. Как потом говорили ребята: побил мировой рекорд по продолжительности. Я уже писал, что с ним все помощники до меня не могли проработать более месяца, а я проработал целый год.

Когда я вернулся из отпуска, начальник участка, Абрамов Вячеслав Михайлович, с улыбкой на устах и с хитринкой в глазах спросил меня: «Ну что, к Даниленке пойдёшь работать, или к другому машинисту тебя определить?». Я ответил, что с меня хватит. Пусть кто-нибудь другой с ним поработает. Он заулыбался, немножко подумал и сказал, что закрепляет меня за машинистом Петром Курчановым. Он в настоящее время работает без помощника. «Ты согласен?» - спросил он меня. Я не мог не согласиться.

Мы с семьёй Курчановых почти девять лет были соседями, когда жили в бараке. Наши дети дружили между собой. С Петром мы не были друзьями, просто общались по-соседски. Часто встречались на крылечке и беседовали на различные темы, когда выходили покурить. Он мне даже чем-то нравился. Несмотря на то, что наши вкусы и увлечения во многом не совпадали, но мы с ним были примерно одногодки, одинакового роста и в чём-то наши характеры были, похожи. Он был не суетлив, спокоен, малоразговорчив, не придирчив, не злопамятен и справедлив. Кроме всего прочего, Пётр был злостный курильщик. Что бы он ни делал, у него всё время висела на губе сигарета. Представить его без неё было почти невозможно. Было такое впечатление, что он с ней и родился.

У меня сложилось впечатление, что Пётр воспринял известие о моём зачислении в его экипаж, без возражений, и мы с ним очень быстро сработались. После того, как Пётр ввёл меня в курс дела, в мои дела он больше не вмешивался. Он сидел за рычагами, а я занимался смазкой агрегатов и следил за исправностью и чистотой механизмов. Мне даже самому было удивительно, что я за смену стал успевать проделать все необходимые работы, и у меня ещё появилось время для отдыха. Чаще всего, это время я проводил за рычагами.

У Даниленко, я за целый год не научился управлять экскаватором, а Курчанов уже через неделю доверил мне рычаги. В ночные смены, мы стали подменять друг друга и у нас появилась возможность даже подремать немножко. Обычно Петя грузил машины до 24 часов, после чего брал в руки свою фуфайку и со словами: «Теперь ты повоюй с ними», уходил в кузов спать. Если я справлялся с погрузкой и машины у меня не простаивали, то грузил машины часов до трех, а то и больше. А если у экскаватора начинала образовываться очередь, то я будил Петра, и он очень быстро отправлял их в рейс.

Сказывалось отсутствие практики. Если он на один цикл тратил определённое количество времени, то у меня на эти же операции уходило в два, а то и в три раза больше. Работая рычагами и педалями, после выгрузки ковша, Пётр (как, впрочем, и все машинисты) одновременно производил сразу три операции: разворачивал платформу, опускал ковш и при помощи напора подбирал ковш под себя. И все эти операции производились на повышенных скоростях.

Я же первое время, все эти операции производил раздельно и на пониженных скоростях. Я однажды, загруженный ковш поднял ниже необходимой высоты и при развороте, так ударил ковшом по БЕЛАЗу, что он подпрыгнул как мячик и шофёр чуть не вылетел из кабины. Он выскочил из машины, что-то кричал, долго размахивал кулаками, бил зачем-то своей ладошкой по своей ширинке, потом покрутил пальцем у виска, сел в машину и уехал. Потом я как – то, загрузил другую машину на один бок. Шофер, отъехав на несколько десятков метров, прибежал к экскаватору и тоже высказал мне всё то, что он обо мне думает. До этого, я даже не подозревал, что я такой ничтожный человек.

С Виктором Даниленко, мы оказались в разных сменах. При встречах в раскомандировочной, он называл меня не иначе, как предателем. За год работы, он уже привык ко мне и не хотел брать в помощники никого другого. Мне говорили, что он просил начальника участка вернуть меня к нему, но Вячеслав Михайлович не согласился, и я продолжил работать с Курчановым.

С Петром мне работать было легко и свободно, но один раз он чуть было не сделал из меня отбивную.

В тот день, смена началась как всегда, и не что не предвещало беды. Я смазал все подшипнике на стреле, Петя приступил к погрузке БЕЛАЗов, а я начал смазывать ходовую. В ту смену погрузка была левосторонняя. Машины вставали под погрузку с левой стороны экскаватора, а направо, Пётр перетаскивал с забоя негабариты и складывал их как кубики друг на друга. В ту смену, их оказалось в забое столько, что вся правая сторона была завалена ими. Предупредив Петра, что я буду работать справа, я взял «шарманку» и начал смазывать подшипники ходовой части экскаватора. Смазав примерно половину катков, я решил перекурить. Оставив «шарманку» с солидолом у гусеницы, я отошёл в безопасное место, сел на камешек и закурил.

Только я успел раскурить сигарету, смотрю, Петя несёт на зубьях ковша огромный негабарит и кладёт его аккуратно на покатый камень рядом с моей шарманкой. Неожиданно, эта многотонная скальная глыба скатывается с камня как с горки, сминает мою шарманку в лепёшку и ударяется о гусеничную звёздочку с такой силой, что экскаватор даже качнуло. От всего увиденного, мне как-то стало не по себе. На миг я представил, что было бы со мной, если бы меня не приспичило покурить. Негабарит угодил именно в то место, где я должен был смазывать звёздочку. Пётр объяснил, что он думал, что я уже закончил смазку, а во-вторых, не ожидал, что этот негабарит съедет вниз, словно по склону горы.

Вот так, в очередной раз мне довелось побывать у края черты. Я даже не мог представить, что через короткий промежуток времени мне придётся побывать там ещё раз.

В зимнее время верхний слой забоя замерзает, и когда экскаватор забирает породу снизу, основная масса горной породы осыпается, а самый верхний слой не разрушается и в конечном итоге, нависает над забоем козырьком. Образуется какое-то подобие крыши, которая в любую минуту может рухнуть вниз и натворить немало бед. Машинисты стараются вовремя разрушить эти нависания, но при высоте уступа 12 метров, не всегда удаётся это сделать. Ковш просто не достаёт до этого козырька. В таких случаях приходилось работать с опаской и ждать, когда этот козырёк отвалиться сам. По правилам, в таких забоях, если помощник находится в опасной зоне, машинист должен прикрыть его ковшом. Когда была такая возможность, они так и поступали. Но когда подруливали к забою одна машина за другой, этот ковш требовался для других более важных дел.

В одну из зимних студёных смен, когда стояли трескучие морозы, когда многие стальные детали экскаватора не выдерживали такого охлаждения и ломались под нагрузкой словно спички, мы работали в забое с высоким содержанием железа. Из-за сильных морозов, макушка забоя промёрзла глубоко. Несмотря на то, что под ней образовались глубокие пустоты, она не рушилась, и массивной крышей нависла над экскаватором. Неоднократные попытки сломать этот козырёк, чтобы управляемо спустить его вниз, ни к чему не приводили, и мы продолжали работу на свой страх и риск. Пока я смазывал ходовую в передней части экскаватора близко от забоя, Пётр прикрывал меня ковшом, а дальше я работал без прикрытия в надежде на то, что в случае чего этот козырёк если и слетит сверху, то меня уже не достанет. Когда я крутил ручку «шарманки», стоя на четвереньках, неожиданно почувствовал, что меня кто-то легонько толкнул в заднее место и в следующее мгновенье справа от меня, сзади экскаватора раздался глухой хлопок, и земля под моими ногами слегка вздрогнула.

С первого взгляда я не сразу понял, что это за предмет и откуда он тут взялся. Он напоминал огромное колесо с рваными краями, около пяти метров диаметром, и около метра толщиной. Когда ко мне подбежали шофера, стоящие под погрузкой и Петя, развернув экскаватор в мою сторону и, высунувшись из форточки, спросил, всё ли со мной в порядке, только тогда я понял, что это за колесо. Этот козырёк всё-таки отвалился, прокатился рядом со мной и упал сзади экскаватора. Что было бы со мной, прокатись он несколькими сантиметров левее, не трудно было представить. Когда его начали убирать, то экскаватор не смог его поднять целиком. Пришлось его перекантовывать, как если бы это делали вручную.

Каков был общий вес этой «лепёшки» трудно сказать, но экскаватор грузоподъёмностью в несколько десятков тонн не сумел перенести её целиком на другое место.

Прошло более трёх лет, как я стал работать на экскаваторе. За этот промежуток времени пришлось поработать со многими машинистами. После ухода от Даниленко Виктора, я довольно-таки сносно освоил управление экскаватором, и машинисты без опаски стали доверять мне рычаги. С некоторыми из них, после приёмки смены, мы менялись ролями: он выполнял мою работу, а я грузил машины. Кроме практических знаний, за этот период мне удалось дважды прослушать лекции и сдать экзамены на курсах повышения квалификации при учебном комбинате.

Пора было подумать о приобретении квалификации машиниста экскаватора. Я приобрёл необходимую литературу, и дома после работы стал потихоньку готовиться для поступления на курсы, которые должны были начать свою работу в марте. Механическую часть экскаватора я знал неплохо. За три года, во время проведения ремонтных работ, со многими агрегатами пришлось познакомиться практически. А вот с электрической частью, дела обстояли значительно хуже, несмотря на то, что у меня уже был семилетний опыт работы в электроустановках в геологоразведке. Здесь электрические машины были совсем другие и значительно сложней. На предстоящих курсах хотелось ликвидировать пробелы в своих знаниях и основательно разобраться в многочисленных обмотках электродвигателей экскаватора.

В 1973 году, почти сразу же после новогодних праздников, всех экскаваторщиков отправили на медицинскую комиссию. Такие комиссии мы проходили ежегодно и поэтому очередной приказ, о медицинском освидетельствовании, не вызвал никаких вопросов. Нам не часто доводилось собираться всей сменой вне работы и поэтому, при таких сборищах все расслаблялись и перед дверями врачебных кабинетов сыпались шутки, прибаутки, переходящие в неудержимый смех. После грозных предупреждений медицинского персонала, у дверей наступала временная тишина, а через короткий промежуток времени смех возобновлялся. Примерно 90% экипажей состояли из молодёжи, которые не могли сидеть и стоять степенно в ожидании своей очереди. Некоторые даже, будучи на приёме у врача, не могли обойтись без шуток.

К некоторым врачам, где нужно было раздеваться, впускали сразу по два, три человека. Пока одного осматривал врач, другой раздевался. Однажды в кабинете у такого врача произошёл забавный случай, который развеселил всех присутствующих. После осмотра всех деталей, расположенных в передней части голого тела пациента, врач дала команду повернуться к ней задом, согнуться и раздвинуть ягодицы. Только успел этот товарищ выполнить все указания врачихи и выставить все прелести задней стороны своего организма, как тут же услышал поспешный приказ: «Отойдите, отойдите подальше!». Пациент со словами: «О, Боже! И здесь техника безопасности!» - не разгибаясь, сделал шаг вперёд, удалив свою задницу почти на полметра, которая до этого почти упиралась в коленки врача. После этих слов даже врач сменила серьёзное выражение лица и рассмеялась. А о стоящих в коридоре товарищах и говорить не приходится. Когда они об этом узнали, то в коридоре разразился долго не смолкающий смех.

Оказалось, что январская медицинская комиссия 1973 года была не только очередной, к которой мы все привыкли, а проводилась так же на основании постановления ЦК КПСС, Совета Министров СССР № 842 от 12.12.72 года и Министерства Чёрной Металлургии СССР № 860 от 25.12.72 года. Говоря простым языком, в Постановлениях предписывалось усилить требования к состоянию здоровья работников карьеров. Предлагалось в том числе, убрать с экскаваторов всех плохо видящих и плохо слышащих.

Понятно, что после выхода в свет этих постановлений, мне нужно было забыть навсегда о курсах машинистов, и подыскивать новое место работы. В отношении меня, медицина, вела какую-то двойную бухгалтерию. Когда я пытался устроиться на какую-то работу, мне говорили: «Вам туда нельзя, вы – инвалид». А когда я говорил: «Тогда оформляйте мне инвалидность», мне говорили: «С таким заболеванием вам инвалидность не положена». По медицинским показаниям мне разрешалось работать только сторожем или дворником.

Кроме меня, непригодными к работе на экскаваторе были признаны ещё несколько человек. Среди них не только помощники, но и машинисты. По существовавшему в то время закону, нас всех должны были трудоустроить. После того, как нас отстранили от работы на экскаваторах, нас всех по одному стали приглашать в кабинет к начальнику рудника и предлагать новую работу. Кроме меня всех перевели на участок по ремонту экскаваторов. А мною заинтересовался главный энергетик рудника Березин Николай Кузьмич.

Мы с ним часто соприкасались во время моей работы ещё в геологоразведочной партии. Когда велись геологоразведочные работы на территории рудника или рядом с ним, мы подключались к рудничным электролиниям. И все согласования к подключению вели с Березиным Николаем Кузьмичом. У нас с ним сложились ещё в те годы добрые, товарищеские, отношения. Как-то мы с ним встретились, когда я уже работал на экскаваторе, и он предлагал мне перейти на работу электриком, но я тогда не согласился. Когда он узнал, что меня отстранили от работы на экскаваторе, то сразу же обратился к начальнику рудника с предложением, перевести меня на участок Электрослужбы.

В тот момент я уже был внесён в список ремонтников экскаваторов. Когда меня пригласили в кабинет начальника, где сидел и Николай Кузьмич, и предложили перейти на участок электрослужбы в качестве электрика, я тут же согласился. Согласился не потому, что мечтал туда попасть, а просто у меня не было выбора.

С этим участком, я был знаком ещё со времени работы в ГРП. Мне частенько приходилось у них клянчить различные детали и запчасти к электроустановкам. Они были обеспечены материалами на много лучше, чем мы, и поэтому нам частенько приходилось обращаться к ним с просьбами. Они настолько привыкли видеть нас в роли нищих, что когда я только появлялся на пороге мастерской и ещё не успевал открыть рот, как тут же слышал: «Нету, нету». Даже не поинтересовавшись, что мне нужно на сей раз. Так что, с электрослужбой и с коллективом, я был знаком уже не один год. Мы частенько соприкасались и во время моей работы на экскаваторе. Так в моей Трудовой книжке появилась новая запись: «Переведён электриком 01.03.73 года. На основании пост. ЦК КПСС, СМ СССР, № 842 от 12 .12. 72 года. МЧМ СССР № 860 от 25.12.72 года. После перетарификации установлен 3-й разряд эл. слесаря рудника.»

Электрослужба.

Мастерская электрослужбы находилась на краю одного из горизонтов карьера. Сравнительно небольшая площадка, расчищенная от леса и горной массы, вплотную упиралась в вышележащий горизонт, на котором ещё сохранились остатки бывшего леса. Основная добыча железной руды велась на более глубоких горизонтах, а здесь ещё красовались белоствольные берёзки и вечнозелёные хвойные деревья. По периметру площадки располагались деревянные, одноэтажные, временные постройки, в одной из которых находилась мастерская, а остальные использовались, как склады по хранению запасных частей для ремонтируемого электрооборудования. На свободную от построек площадку завозилось оборудование, подлежащее ремонту.

В обязанность электрослужбы входило: постройка высоковольтных электролиний в карьере, подключение экскаваторов и буровых станков к этим линиям, разделка и ремонт высоковольтных кабелей, освещение карьера, ремонт высоковольтного оборудования таких как: ЯКНО (устройства для подключения экскаваторов к высоковольтным линиям), РВНО (устройства для распределения высоковольтной электроэнергии по уступам карьера), КТП (комплектные трансформаторные подстанции). Кроме того, все электроустановки, находящиеся в АБЗ (административно-бытовое здание). Рудник шествовал над пограничными заставами; непосредственно за электрослужбой была закреплена пограничная застава №5. Туда частенько приглашали электриков для проведения различных электроремонтных и монтажных работ. Всю эту разнообразную работу выполнял небольшой коллектив электриков под руководством Логинова Виталия Семёновича.

Это был широкоплечий сибиряк высокого роста, с пудовыми кулачищами, с медвежьей силой и громовым голосом. Мне особенно запомнился объём его руки. Когда он угощал семечками, то его горсточка равнялась примерно моим трём. В таких случаях, приходилось подставлять шапку, или какую-то другую ёмкость. При рукопожатии, моя рука полностью утопала в его руке. О его силе по руднику ходили легенды. Он мог переносить огромные тяжести на большие расстояния.

Однажды произошёл интересный случай. Электрики, размонтирующие электролинию, не могли на одной опоре вывернуть металлический крюк, на который наворачивается керамический изолятор. Лазили на этот столб по очереди, пытались применить кувалду и различные приспособления, но крюк не трогался даже с места. Виталий Семёнович, видя, что ребята что-то забуксовали на одном месте, подъехал к ним, чтобы узнать, в чём причина задержки. Когда ему сказали, что вся задержка в крюке, он не поверил, надел когти, залез на опору и одним махом выломал злополучный крюк вместе с мясом. Когда он сбросил его на землю, то электрики не сразу поверили, что это именно тот крюк, который они не могли выкрутить даже кувалдой, а убедившись, были поражены. Обладая голосом огромной силы, он мог подавать команды с больших расстояний, перекрывая рёв карьерных машин.

Во время соревнований по поднятию тяжестей, никто в городе не мог с ним потягаться. Как все сильные люди, он был очень спокойным и уравновешенным человеком. Влезал в драки только для успокоения и примирения дерущихся. Но однажды пришёл на работу с огромными синяками на лице, чем удивил всех присутствующих. Сколько ни пытались узнать у него, кто ж наставил ему таких фонарей, но он только ухмылялся и отшучивался. Он не прочь был иной раз заложить за воротник, причём в больших количествах. Очевидно, какой-то смельчак выбрал как раз такой момент, когда Логинов был, как следует, перегружен и не мог уже махать руками.

После ухода на пенсию, он решил подработать немного простым электриком и во время монтажных работ на электролинии упал вместе со столбом и чуть не разбился.

Бригадиром в мастерской был участник войны, бывший москвич, Гуков Вилен Осипович. Во время Великой Отечественной, он принимал участие в боях на знаменитом и Легендарном Невском Пяточке и почти в первых боях был тяжело ранен и комиссован по ранению. Его отец, как рассказывал Вилен Осипович, был главным прокурором Узбекистана и погиб во время землетрясения в Ташкенте.

В отличие от Логинова, Гуков был полной противоположностью: чуть выше среднего роста, худощав и очень вспыльчив. Даже по мелочам, он иногда входил в ярость, и в таких случаях желательно было не входить с ним в контакт до окончания приступа. Постепенно успокаиваясь, начинал ходить взад-вперёд, словно маятник, поскрипывая своими резиновыми сапогами, которые не снимал ни зимой, ни летом.

Численность электрослужбы за те 16 лет, которые мне довелось там отработать, оставалась почти неизменной: это где-то в пределах 35 – 40 человек. Кто-то приходил и уходил, а основной костяк продолжал работать. Основной состав был мужской, но в июле 1972 года в электрослужбу пришли из училища три молоденьких девчонки, три сварщицы: Ганиева Неля, Катугина Тоня, Черепанова Валя. Неля очень увлекалась фотографией, и после окончания, какого-то учебного заведения, ушла работать в редакцию газеты, а Тоня с Валей проработали в мастерской очень долго.

Мастерская не была приспособлена для ремонта крупногабаритных агрегатов, поэтому все ремонтные работы производились на открытом воздухе, на площадке рядом с мастерской. При таком соседстве, была возможность в сильные морозы забежать в помещение и отогреть окоченевшие руки. При ремонтных работах, не все операции можно было производить в рукавицах, а без них, руки буквально прилипали к металлу, и кожа на них всё время шелушилась.

Помню, как-то в сильный мороз, я лежал на снегу под КТП и «забританивал» многожильный алюминиевый провод. Нужно было каждую жилку уложить в свой ряд, и сделать это можно было только голыми руками. Смотрю, приближается к мастерской главный энергетик

~ 143 ~

рудника Березин Николай Кузьмич. Несмотря на свой небольшой рост, он всегда ходил очень быстро, а тут он не шёл, а передвигался рысцой, держа руки в карманах и спрятав нос в телогрейку. Поравнявшись со мной, и увидев меня, лежащего на снегу, он изумлённым дрожащим голосом воскликнул: «Геннадий, ты там ещё живой?» Я ответил, что со мной всё в порядке, а он стремглав влетел в мастерскую и долго отогревался у раскаленного до красна «козла».

Помещение мастерской не отапливалось, и единственным источником тепла был «козёл», который не в состоянии был обогреть всю мастерскую, но, в непосредственной близости от него можно было отогреть душу. В такие дни, мы выскакивали на ремонтную площадку, словно в космос и, промёрзнув основательно, прибегали к спасительному «козлу», как утопающие к спасательному кругу, отогревшись, возвращались к побелевшим от мороза агрегатам.

С агрегатами, которые мне предстояло ремонтировать, я был знаком только визуально. Во время работы на руднике в составе геологоразведочной партии, а потом во время работы уже на руднике в качестве помощника машиниста экскаватора, я сталкивался с ними ежедневно. Я хорошо знал их внешний вид, а представление о внутреннем устройстве было приблизительным. Пришлось снова, в который уже раз, «влезать» в техническую литературу, на работе закреплять эти знания практически, а потом подтверждать эти знания на экзаменах, в учебном комбинате.

Несмотря на то, что я уже имел стаж работы электриком и допуск для работы в электроустановках, пришлось снова сдавать экзамены по Правилам техники безопасности и по Правилам технической эксплуатации. У меня раньше был допуск на установки до 1000 вольт, а здесь все агрегаты были выше 1000 вольт, и нужно было иметь допуск на это напряжение. Высшей группой допуска была пятая. Я сначала сдал на третью, а через некоторое время на четвёртую группу. Пятую обычно имели руководители производства.

Постепенно я не только изучил устройство эксплуатируемых агрегатов, но и стал подавать рационализаторские предложения по их усовершенствованию и более безопасной эксплуатации. К сожалению, не все мои предложения одобрялись с первого раза, а некоторые встречались в штыки.

Все наши электрические высоковольтные установки были передвижные, устанавливались на металлические сани и перетаскивались при помощи трактора с места на место. Во время буксировки по пересечённой местности, корпуса электроустановок деформировались и двери, закрывающие высоковольтные ячейки плотно не закрывались. При таких дефектах эксплуатировать установки запрещались, и эти агрегаты везли к нам на ремонт. Как-то во время ремонта ЯКНО с такой неисправностью, мне пришла в голову одна идея, как ликвидировать такую деформацию. Когда я начал воплощать эту идею в металле, Гуков Вилен Осипович запретил мне заниматься этой «ерундой».

Несмотря на запрет, я продолжал экспериментировать. В ответ на моё непослушание, он нажаловался начальнику участка. Когда я рассказал Логинову свою идею, он её одобрил и разрешил оборудовать одну ЯКНО моей блокировкой. Идея оказалась простой и очень надёжной. Эта ЯКНО ни разу не поступила к нам в мастерскую с прежним дефектом.

Целесообразности внедрения в производство ещё одной своей идеи мне пришлось доказывать более полугода. Здесь были противники более высокого ранга.

Каждая жила высоковольтного кабеля кроме экрана имела ещё графитовое покрытие, которое при изготовлении концевых разделок снималась при помощи ножей. Эта операция очень кропотливая, трудоёмкая, требующая большого навыка и аккуратности в работе. Стоит в каком-нибудь месте прорезать резиновую оболочку больше, чем нужно и этот кабель через короткое время снова оказывался в ремонте. Я как-то обратил внимание, что если кабельную жилу аккуратно обжечь бензорезом, то графитовая оболочка выгорает, а резиновая остаётся в целости и сохранности. Причём, времени уходит на эту операцию значительно меньше, чем ножом.

При проведении экспериментов на кабельных обрезках выяснилось, что отличные результаты получаются только тогда, когда бензорез работает в режиме «резка». Графит сгорает, а резиновая оболочка остаётся невредимой. Все эти эксперименты, мы проводили вместе со сварщиком, Катугиным Николаем.

Когда я подал предложение применить этот метод при разделке кабелей, меня посчитали каким-то ненормальным, аргументируя это тем, что огонь и резина – вещи не совместимые. «Если резина побывает в огне, то она потеряет свои изоляционные свойства и кабели один за другим начнут выходить из строя» - говорили мне. Тогда я на свой страх и риск разделал несколько кабелей огневым способом, пометил их и отправил в карьер. Каждое утро, разбирая кабели, привезённые на ремонт, я искал свои экспериментальные и не находил.

Примерно через месяц, один такой появился, но с другими повреждениями. Хотя повреждение было в другом месте, я размотал концевую разделку и убедился, что она находится в идеальном состоянии. С резиной на жилах ничего не случилось.

Когда к нам в мастерскую поступил молодой мастер, я рассказал ему про свою идею и сознался, что самовольно запустил в работу несколько кабелей и что они уже несколько месяцев продолжают работать. Он посоветовал мне снова подать рационализаторское предложение, обещая поддержку, со своей стороны.

После вторичного рассмотрения, мне разрешили запустить в производство несколько кабелей с шестимесячным испытательным сроком. Короче говоря, кабели испытание выдержали, предложение было принято, и мы с Колей Катугиным получили за него денежные вознаграждения. С того дня, на всех кабельных концевых разделках я, графитовое покрытие на жилах, снимал только бензорезом. И что интересно, заметно увеличился срок эксплуатации этого кабеля. Но на этом история с этим кабелем не закончилась.

Как-то на наш участок пришла небольшая делегация незнакомых мне людей с заявлением, о том, что они хотят видеть мою персону. Меня это очень удивило, и я, естественно, поинтересовался, чем могу быть полезен? Они сказали, что они с Оленегорского ГОКа и что им стало известно, что за счёт того, что мы стали снимать графитовые покрытия при помощи бензореза, у нас значительно увеличился срок эксплуатации кабелей. Когда они попытались произвести разделку подобным образом, то у них сгорал в огне не только графит, но и вся изоляция кабельной жилы. «Мы хотим убедиться, что подобным образом действительно можно снимать графитовое покрытие. И если да, то почему у нас вместе с графитом сгорает резиновая изоляция?» - заявили они. Я им сказал, что мы тоже не сразу разгадали эту загадку. Пришлось попортить немало кабельных жил, прежде чем добились положительного результата.

Когда мы с Колей при них разделали несколько кабелей, они с восхищением разглядывали ещё тёплые, немножко липкие, глянцевые жилы, передавая их из рук в руки. Когда мы им рассказали, при каком режиме следует вести обработку, один из них попробовал сделать то же самое и на третьем образце у него что-то получилось. На прощанье, мы им сделали несколько образцов, которые они увезли с собой и расстались мы друзьями.

Неожиданно для меня, мой кабель очутился на строительстве дамбы через Финский залив, которая строилась в то время для защиты Ленинграда от наводнений.

В Ковдор приехал бывший житель нашего города, Жданов. Он, когда-то работал на комбинате, а потом переехал в Ленинград на строительство знаменитой дамбы. Ему понадобились два кабеля по 200 метров на эту стройку. Видимо по старой дружбе ему наша начальство выделило эти кабели, а мне было поручено разделать их. На концевых разделках я графитку снял тоже огневым способом и, насколько мне известно, оттуда рекламаций не поступало. Иногда я в шутку заявлял, что я тоже принимал участие в строительстве этой защитной дамбы.

До меня, все кабели были обезличены. Их было задействовано так много, что трудно было определить, сколько тот или иной кабель отработал до ремонта и после него. Иногда поступали жалобы на якобы некачественный ремонт, а доказать, что этот кабель давно не был в мастерской, было очень непросто. Навешивание на кабель различных бирок не давали результата. Некоторые кабели были длиной до 500 метров и при транспортировке эти бирки терялись.

Я как-то вспомнил про цифры, которыми при работе ещё в Ленинграде маркировал металлические изделия. Оказалось, что ими можно свободно выбивать номера на кабельных наконечниках. Когда каждый кабель заимел свой номер, я завёл журнал, где стал отмечать даты поступления в ремонт, какой ремонт произведён. Высоковольтные кабели постоянно находятся в движении. Его таскают взад-вперёд при манёврах экскаваторов в забое и при перегонах на новые забои и горизонты. Частенько, он лежит под напряжением в снегу или просто в луже. В конечном итоге, кабель не выдерживает и выходит из строя.

Не редки случаи, когда из-за недосмотра экипажа, на него просто наезжают экскаватором и превращают кабель в блин. При таких неисправностях, на месте повреждения, кабель распиливался, разделывался и при помощи гильз соединялся между собой. После изоляции каждой жилы, сверху наматывалась сырая резина и варилась соединительная муфта. Когда изготовление концевых разделок стали регистрироваться в Журнале, жалобы о том, что только что отремонтированный кабель вышел из строя прекратились. Номер кабеля кроме моего Журнала отмечался ещё в Журнале электриков, которые испытывали его высоким напряжением. И в любой момент можно было проследить, сколько времени отработал тот или иной кабель.

С концевыми разделками в этом отношении вопрос был решён, а вот каким образом пометить соединительные муфты, я долго не мог придумать. Очень трудно было определить, сколько она отработала после изготовления. Постепенно кабели изнашивались, и некоторые из них имели уже по несколько таких соединений. При спорных вопросах, очень трудно было доказать, что вышла из строя не та муфта, которая только что вышла из ремонта, а совсем другая. Я был заинтересован в маркировке муфт не только для разрешения споров, а прежде всего для того, чтобы продлить их срок службы. А для этого, нужно было иметь какой-то ориентир.

Сами муфты варились из сырой резины чёрного цвета, а в нашем арсенале имелась и белая. Я как-то из белой резины вырезал номера и перед закладкой муфты в вулканизатор при помощи этих цифр выложил на муфте номер кабеля, число, месяц и год. Все эти данные занёс в журнал и стал следить, как долго белая резина продержится на чёрной. Когда через несколько месяцев этот кабель вернулся в мастерскую, и вся моя маркировка была в целости и в сохранности, я стал все муфты помечать подобным образом. Причём, этот кабель пришёл уже с другой неисправностью, а помеченная муфта продолжала работать.

Обычно к оборудованию, работающему под напряжением выше тысячи вольт, предъявляемые требования по ТБ (техники безопасности) более жёсткие, чем к низковольтному. Это и понятно. При поражении человека низковольтным напряжением гораздо больше шансов выжить, а при высоковольтном, эти шансы приближаются к нулю. Оно, как говориться, бьёт наповал.

На основании этих требований, при малейшем повреждении наружной оболочки, кабель выбраковывался или ставилась соединительная муфта, на изготовление которой уходило немало времени и сил.

Мне как-то в голову пришла очень простая идея: на резанных и рваных ранах наружной оболочки кабеля ставить заплатки по методу вулканизации автомобильных камер. Из стальных труб изготовил матрицы, из металлолома небольшой станочек со струбциной для зажима кабеля, из дома принёс старый утюг для варки сырой резины. В результате получился вулканизатор, для мелкого ремонта кабеля. На варку этих заплаток стали уходить минуты, а не часы, если бы пришлось варить муфты. На каждом кабеле допускались не более трёх муфт, а заплаток можно было ставить без ограничений. Благодаря таким простым методом, удалось сэкономить ни одну сотню метров высоковольтного кабеля.

Каждый раз, выполняя какую-то работу, особенно монотонную или где требовались большие затраты физической силы, у меня в голове начинали бродить фантастические идеи: каким образом можно облегчить ту или иную операцию. А когда на смену фантастическим приходили идеи вполне приземлённые, я тут же начинал экспериментировать.

Для ремонта кабеля требовалось очень много сырой резины. Она поступала к нам в рулонах примерно с метр шириной, а мы применяли при ремонтах рулончики по 15-20 см. Раскрой такого рулона на ленты необходимой ширины занимал очень много времени. Эта операция производилась самым примитивным способом: при помощи обыкновенного ножа. Рулон укладывался на верстаке, постепенно разматывался, и резина разрезалась на ленточки. Мало того, что ленточки получались неровные, но и работать было неудобно. Для ускорения и упрощения этой операции, я изготовил очень простой станочек. Наверху станка установил рулон с сырой резиной, внизу приёмный барабан с ручкой, как у деревенских колодцев, а между ними подвижные ножи.

При перемотке сырой резины из рулона на приёмный барабан, резина проходила через ножи и разрезалась на ленточки заданной ширины и наматывалась на приёмный барабан. На раскрой целого рулона стало уходить на много меньше времени и работать стало значительно удобней и интересней. Приспособление, казалось бы, очень простое, но долгое время резина топорщилась и не желала резаться. Даже самые острые ножи не давали положительного результата. Как потом выяснилось, всё зависело от угла наклона ножей относительно резины. Чем меньше угол, тем лучше результат.

На изготовление и варку соединительной муфты уходило очень много времени. За рабочую смену удавалось сварить не более одной муфты, это значительно меньше той потребности, которая иногда возникала. Вулканизатор был один, и повысить его производительность было невозможно. Иногда, к концу смены удавалось сварить муфту, намотать следующую, установить её в вулканизатор, а начать варку нельзя – кончилась рабочая смена. Во время варки необходимо было периодически производить подтяжку винтом матриц, да и без присмотра оставлять нагревательные приборы не рекомендовалось.

Было очень обидно, что готовую к варки муфту можно было сварить только на следующий день, когда можно было это сделать за ночь. Взвесив все за и против, я всё-таки добился того, что я вечером уходил домой, а вулканизатор продолжал работать и ночью. Утром, к моему приходу муфта была готова, и я закладывал в вулканизатор следующую. После внедрения этого новшества, за смену я свободно ремонтировал два кабеля вместо одного. На самом деле ничего нового и сложного я не изобрёл. Роль винта, которым затягивались матрицы, стал выполнять подвешенный груз. Для отключения вулканизатора, я установил два реле: реле времени и температурное реле. Когда температура в вулканизаторе достигала необходимой величины, температурное реле срабатывало, и нагреватель отключался. Если по каким-то причинам это не происходило, срабатывало реле времени, и вулканизатор отключался. Отказов в работе теплового реле ни разу не было, но добавочная защита была не лишней. При двойной защите, я смело уходил домой, а в мастерской продолжалась работа.

Я где-то прочитал, что изобретатели - самые ленивые люди. Им лень работать и поэтому они начинают выдумывать самые разные приспособления и даже машины, чтобы они выполнили их работу. Я не знаю, насколько это соответствует действительности, но, как я уже писал выше, когда мне приходилось выполнять какую-нибудь тяжёлую и нудную работу, у меня в мозгу каждый раз начинали бродить самые разные идеи.

Неисправный высоковольтный кабель привозили к нам экскаваторные экипажи и сбрасывали его на специально отведённую площадку, возле мастерской. Чтоб найти неисправность и отремонтировать его, этот кабель нужно было втащить в мастерскую. Если учесть, что кабель был толщиной с руку взрослого человека и длиной 300 – 500 метров длиной, а также учесть удельный вес меди, из которой он состоял, то легко можно себе представить, сколько нужно было потратить сил, чтобы перетащить его к месту ремонта. Обычно, этим я занимался в одиночку, и за смену приходилось перетаскивать таких кабелей несколько.

Эта работа чем-то напоминала бурлаков, которые, водрузив толстый канат на плечи, на пределе физических сил, тащили за собой гружёное судно. С той только разницей, что на моих плечах был не канат, сзади не гружёная баржа, а целая бухта кабеля, которая упрямо упиралась и с небольшой охотой поддавалась моим усилиям. В такие моменты вспоминалась сказка «По щучьему велению». Хотелось заиметь дружбу с такой щукой, по велению которой кабель сам бы переползал в мастерскую. Но, к сожалению, я не рыбак, такие щуки в наших краях не водились, и поэтому приходилось надеяться только на свои силы.

Однажды я обратил внимание, что экскаваторщики на машину, которая привозила к нам неисправный кабель и забирала от нас годный, установили барабан, и кабель сам стал грузиться и выгружаться с машины. Нужно было только заправить конец кабеля в барабан, да проследить за правильностью намотки. Раньше перевозкой кабеля занималась целая бригада, а теперь стали управляться два человека: шофёр да грузчик. Мне подумалось: а что если такой же барабан с электроприводом установить в мастерской и тогда кабель сам въедет в помещение.

От основной работы меня никто не освобождал и поэтому свой первый барабан я делал во время перекуров. Но, к великому сожалению, первый блин оказался комом. Из-за большой скорости намотки, от этого барабана пришлось отказаться. Потом на свалке я нашёл готовый, который по всем параметрам подходил для моих замыслов. Пришлось только установить на нём электродвигатель и пусковую аппаратуру. После успешного запуска этого барабана, перемещение кабеля с уличной площадки в мастерскую ускорилось в несколько раз, а самое главное: облегчилось многократно.

Внедрение барабана в производство, позволило механизировать ещё две операции. В летнее время кабель поступал на ремонт, как правило, в грязном состоянии. Никаких приспособлений для его помывки не было. А как известно, электричество чем-то сродни с медициной и любит стерильность. Где грязь, там и пробой. И обнаружить этот пробой в грязи очень непросто. Для того чтобы кабель поступал в мастерскую в чистом виде, я установил на уличной площадке моечный агрегат. При намотке на барабан, кабель проходил через мойку, где при помощи щёток и мощных струй воды очищался от грязи. Моечный агрегат позволил внедрить ещё одно приспособление.

В процессе эксплуатации, кабели изнашивались, при ремонтах вырезались целые куски и в конечном итоге, никто не мог сказать, какую длину имел тот или иной кабель. Чтобы устранить и этот пробел, я установил на мойке счётчик, который считывал количество оборотов ролика, по которому катился кабель, а зная окружность этого ролика легко можно было установить длину кабеля с погрешностью + - 2 – 3 метра.

Моечный агрегат стал выполнять одновременно сразу две операции: смывать грязь и определять длину кабеля. После внедрения этого счётчика, появилась возможность установить метраж каждого кабеля в отдельности и общий метраж всех кабелей, находящихся в эксплуатации. Произвести своего рода ревизию.

Я уже писал, что при изготовлении концевых разделок кабеля мне удалось внедрить огневой метод снятия с кабельных жил графитового покрытия, что заметно продлило срок службы кабеля, упростило, и ускорило изготовление концевых разделок. Но была здесь и ещё она кропотливая операция, которая требовала немалого времени, аккуратности и терпения. Это, обмотка кабеля шпагатом. Этим материалом обматывалась каждая жила в отдельности и все жилы вместе. При обмотке требовалось плотно, виток к витку, уложить и закрепить шпагат.

Чтобы механизировать и эту операцию, я сходил в геологоразведку, Володя Иванов нарезал мне на куске обсадной трубы резьбу с шагом толщины шпагата и у меня получился станок для намотки шпагата на кабель. После его пуска в работу, отпала необходимость скрупулёзно, долго и нудно укладывать шпагат виток к витку, нужно было только крутить ручку этого станочка, как при заводке патефонной пружины, да следить за качеством укладки шпагата.

Шпагат обладает хорошими изоляционными качествами до определённого процента влажности. Но, как известно, он очень гигроскопичен. Стоит ему попасть во влажную среду, как он тут же теряет свои качества изолятора и превращается в проводника. Довольно часто в мастерскую поступали кабели с «пробитыми» концевыми разделками по причине попадания их во влажную среду. У меня возникла идея, каким-то образом защитить шпагат от влаги. Такие попытки предпринимались и раньше, но они не имели успеха.

Пытались пропитывать кабель различными лаками, но он, при изгибании лопался, в трещины попадала влага, и кабель выходил из строя. При таком методе, кабель работал долго только там, где его редко переключали, и для карьерных условий он не годился. Здесь был нужен изоляционный материал эластичный, который не боялся бы многократных переключений, изгибов и различных механических воздействий. Например, как резина. Мне подумалось: а что если попробовать растворить в бензине сырую резину и этим раствором пропитать концевые разделки? Резина – хороший изолятор и в то же самое время, не боится различных изгибов и растяжений. Эксперимент дал положительные результаты, резиновая пропитка прочно держалась на кабеле и пробои по причине повышенной влажности значительно уменьшились.

Я как-то предложил одному автолюбителю пропитать этим раствором днище его автомобиля. Через год он пришёл ко мне с благодарностью за этот совет. Раньше, как он рассказывал, покрытие, которое он применял до этого, при ударах камней тут же отваливалось кусками, а теперь, камни отскакивают от днища, а резиновое покрытие, отстояв целый год, не требует обновления. Оказалось, что сырая резина способна защитить кабель от электрического пробоя, а автомобиль от каменного.

В мастерской, для ремонта электрооборудования, кроме наждака, нескольких электрических дрелей да сварки, не было никаких средств механизации. Такое состояния открывало широкие просторы для творческого подхода к выполняемой работе. Хотелось облегчить труд, как в большом, так и в малом. К сожалению, для этого оставалось очень мало времени. Нужно было, во-первых, заниматься основной работай, во-вторых, в мастерской не было никаких металлообрабатывающих станков способных изготовить какое-то приспособление и в-третьих, начальство не очень-то приветствовало какое-либо отвлечение от основной работы. Одобрение можно было получить только после того, как какое-то приспособление было уже изготовлено и успешно внедрено в производство. Если по каким-то причинам оно получилось неудачным, то можно было получить и порицание за «занятие ерундой в рабочее время». Несмотря на это, как только бригада останавливалась на перекур или садилась за стол, чтобы забить «козла» в домино, я тут же начинал свои эксперименты.

Кабельные наконечники, после опрессовки, опаивались в расплавленном олове. Олово расплавлялось в электрическом тигле. Иногда тигель был необходим нескольким бригадам и его не выключали всю смену. В таких случаях, что бы его не перегреть, при достижении необходимой температуры нужно было его выключить, а через какое-то время включить вновь. Такой режим требовался для того, чтобы он не перегрелся и был в постоянной готовности.

Очень часто, после включения, про него просто забывали, а когда вспоминали, то вместо тигля оставалась одна дырявая оболочка с огромной расплавленной лужей на полу. Чтобы устранить такие поломки, я на тигле установил тепловое реле, отрегулировал его на нужную температуру и при достижении заданной температуры тигель отключался, а при охлаждении включался. Теперь, в начале смены нужно было только нажать кнопку на включение, а в конце на выключение. Всю смену он был в рабочем состоянии, и отпала необходимость целый день бегать с проверкой его состояния. Если разобраться, то ничего нового я тут не придумал. Точно такая же схема работает в обычных бытовых электрических утюгах. Просто эту схему я внедрил в производство и только.

Иногда, с заводов приходила некачественная продукция, в результате чего приходилось устранять заводской брак. Особенно запомнились КТП (комплектная передвижная подстанция) Армянского производства. Там было столько больших и малых неполадок, что все КТП пришлось перешерстить сверху донизу. А некоторые механизмы приходилось конструировать заново.

К высоковольтному оборудованию предъявляются более высокие требования по ТБ (техники безопасности), чем к механизмам работающих под напряжением ниже 1000 вольт. Все аппараты конструируются таким образом, чтобы в рабочем положении исключался доступ к частям, находящихся под напряжением. С первого взгляда, в поступивших КТП была установлена блокировка дверей высоковольтного отсека. При проверке выяснилось, что этот механизм даёт осечки и блокирует двери через раз. Все попытки отрегулировать заводскую блокировку, окончились безрезультатно. В конечном итоге, пришли к выводу, что заводская блокировка не работоспособна, нужно придумывать какую-то свою.

Буровики с нетерпением ждали выхода в карьер первой КТП, и всё время стояли над нашей душой, но мы не могли запустить её в производство только из-за этой блокировки. Для ускорения дела, в разработку нового блокировочного механизма подключилась целая бригада электрослесарей. Было рассмотрено несколько предложений. Некоторые из них были изготовлены и испытаны на изделии, но по различным причинам были отвергнуты. После долгих раздумий, у меня возникла в голове до смешного простая идея. К блокируемым дверям, я приварил два коротеньких уголка с отверстиями, вдоль дверей установил вращающийся вал с двумя крючками, которые при повороте вала входили в отверстия, просверленные, в уголках и блокировали двери. Валик приводился в движение при помощи механизма, включающего высоковольтный разъединитель.

Получилось очень просто и надёжно: при включении разъединителя, крючочки входили в отверстия уголков, приваренных к дверям и блокировали их, при выключении поднимались вверх и двери открывались. Проведённые испытания показали, что подобная система работает безотказно и очень проста в изготовлении. В дальнейшем, на всех КТП, ЯКНО и РВНО установили такие блокировки.

За время моей работы в электрослужбе рудника «Железный», немало таких придумок было внедрено в производство. Их всех я уже и не помню. Но можно вспомнить ещё одно, после внедрения которого, удобней стало обслуживать электроустановки, стоящие в карьере.

Примерно один раз в месяц, все электроустановки, расположенные в карьере, обесточивались и проводились планово-предупредительные ремонты, так называемые ППР. Для верховых осмотров, к каждой установке были приварены лестницы, а для того чтобы проверить работу разъединителей, расположенных на высоте около трёх метров, каждая бригада возила с собой ещё одну лестницу – переносную. Таскаться с такой лестницей по горизонтам и отвалам очень неудобно, а местами даже сложно. Многие, чтобы не обременять себя лишним грузом, умудрялись добираться до высокостоящих механизмов при помощи подручных предметов. Во-первых, это не безопасно, а во-вторых, о каком качестве ремонта может идти речь, если ремонтник висит на одном честном слове. Невольно напрашивался вопрос: зачем возить при ремонтах с собой лестницу, когда на каждой установке она уже есть? Нужно сделать только эти лестницы съёмными, и тогда, при помощи них, можно будет проводить как верховые, так и круговые осмотры.

Казалось бы, вопрос очень простой. Но это только на первый взгляд. На самом деле по Правилам техники безопасности рядом с электроустановками не должно быть, никаких предметов, по которым можно было бы взобраться наверх. Проще говоря, лестницы должны быть не съёмными, прочно приваренными к корпусу электроустановки и с закрытыми специальными дверцами, закрывающими ступеньки. Чтобы выполнить все эти правила и в то же самое время сделать лестницы съёмными, я предложил не приваривать их к корпусу, а ставить на приваренные уголки и закрывать на замки. В результате этого очень простого изменения, отпала необходимость и таскать по горизонтам лестницы и не нарушить Правила ТБ.

Многие мои предложения были признаны рационализаторскими, и я дважды был признан: «Лучший рационализатор Ковдорского ГОКа». И директор комбината Сухачев Алексей Иванович вручил мне именные часы. Очень приятно сознавать, что многие мои не очень мудрёные предложения были внедрены в производство и работают уже более двух десятков лет.

(продолжение часть 5 по ссылке)