«На Крайнем Север», из воспоминаний Чикунова Геннадия Николаевича (часть 3)

Часть 3 (продолжение, начало - по ссылке)

Складывалось такое впечатление, что зайчишка сидел в засаде в ожидании моего проезда, чтобы поиграть со мной в догонялки. Глядя на него, мне иногда вспоминался казахстанский лисёнок, который ложился в свежераспаханную борозду и не убегал с неё до тех пор, пока до тракторной гусеницы оставалось несколько метров. А когда мы выскакивали из кабины, он не убегал прочь, а как собачонка начинал играть с нами, бегая зигзагами по пашне.

Скважины на новом участке оказались радиоактивны, и поэтому геофизики стали изучать и документировать мощность излучения на каждой буровой. На разных скважинах и на разных глубинах она была везде разная, но были места, где приборы геофизиков просто зашкаливали. Приборы работали не на автономном питании, а требовали электрического подключения извне. В связи с этим мне приходилось принимать участие почти при всех замерах радиоактивности. Я подключал к электросети и отключал геофизические приборы.

Прежде чем приступить к замерам, геофизики производили настройку и проверку своих приборов по радиоактивному эталону, который всегда возили с собой в свинцовом футлярчике. Сам эталон напоминал крупную монету округлой формы. Однажды с геофизиком по фамилии Яцук, (имя не помню) мы приехали на буровую для очередного замера. Я как обычно подключил его приборы к электросети, и чтобы не терять зря время, стал проводить профилактический осмотр электрического оборудования буровой.

Между делом, я обратил внимание, что Яцук что-то рассказывая буровому мастеру, вдруг стал колотить руками по своим карманам, явно желая там что-то найти. Вывернув карманы брюк наизнанку, он смачно выругался и, сев на деревянную скамейку рассмеялся каким-то нервным смехом. На наш вопрос: что случилось? Он ответил, что забыл дома радиоактивный эталон для настройки приборов.

Машина, которая привезла нас на буровую ушла, а бежать домой пешком за десять километров нет никакого смысла. Если производить замеры без настройки, то можно получить неверные данные. Яцук посидел какое-то время в раздумье, а потом спросил: нет ли у кого-нибудь из нас часов со светящимся циферблатом? У меня как раз были на руке часы «Кама» с чёрным циферблатом и светящимися в темноте цифрами. Об этом я и сообщил геофизику. Он страшно обрадовался и попросил меня дать ему их на несколько минут. Поднеся мои часы к датчику дозиметра, он усомнился в показании прибора и только после нескольких замеров выразил удивление мощности радиоактивного излучения.

Узнав, что я ношу их уже более пяти лет, посоветовал, как можно скорей избавиться от них или соскоблить фосфорное напыление, которое было нанесено на стрелки и цифры часов. Ещё он сказал, что его эталон, который он забыл дома, значительно меньшей мощности, помещён в свинцовый футляр, и он за пользование им получает пять дней отпуска за вредность. «А кто тебе платит за потерю здоровья?» - задал вопрос он мне.

Дома, после работы, я потратил почти целый вечер на уничтожение того, чем раньше очень дорожил. Мне нравилось, что в темноте можно было видеть который час, без дополнительного освещения. На следующий день, при повторной проверке, приборы отметили излучение в пределах нормы.

Обычно при замере, радиоактивности какого-то предмета, геофизики делают поправку на излучение внешней среды. Яцук рассказывал, что во время испытания нашей водородной бомбы на Новой земле, он работал на Урале. После произведённого взрыва, у них внешняя среда настолько изменилась, что отказали все геофизические приборы, и пришлось все работы приостановить на долгое время.

На новом участке, вместо деревянных копров впервые применили металлические, конструкции главного инженера ГРП Смирнова Альберта Александровича. Новые копры требовали значительно меньшего времени для монтажа и демонтажа и на саму перевозку буровой, на новую точку. Их можно было устанавливать под любым углом, что дало возможность бурить не только вертикальные скважины, но и наклонные тоже. Появилась возможность устанавливать на них концевые выключатели, которые не позволяли поднять буровой снаряд выше дозволенного. При деревянных копрах нередко были случаи, когда буровой мастер поднимал колонну выше необходимой нормы и сбрасывал трос с блока, подвешенного наверху треноги. Туда можно было взобраться только на когтях, и эту операцию приходилось выполнять тоже мне. Для прочности, эти треноги изготовлялись из очень толстых брёвен. Наши когти не были рассчитаны на такую толстую древесину, и такую высоту приходилось преодолевать на цыпочках, рискуя в любую секунду сорваться вниз.

Обычные стандартные когти заводского изготовления нам не подходили потому, что у нас опоры были разнокалиберные: от толщины чуть больше оглобли до дерева в два обхвата. Поэтому мы работали на когтях местного изготовления. Изготавливал нам их, и не только их, кузнец самородок Шабович И.М. (имя, к сожалению, не помню). Про таких мастеров обычно говорят, что он от скуки на все руки. Он мог из любого, самого завалявшегося куска металла, сделать такую конфетку, что залюбуешься. Когда я ему рассказал, что когти, которые он выковывает, подходят не ко всем опорам, он мне сделал универсальные, позволяющие смело работать на любых столбах и деревьях. А буравчики, при помощи которых я сверлил отверстия на опорах для крючьев, нисколько не уступали заводским, а по прочности даже превосходили их. Родился Шабович в Польше, в районе, который после войны перешёл в введенье Белоруссии. До войны, их семейство содержало свою кузницу, в которой Шабович и начал работать с отцом, будучи ещё подростком.

После войны, их частную кузницу закрыли, и они с отцом перешли на работу в различные государственные организации. Когда он появился в ГРП, ему уже было где-то около пятидесяти. Несмотря на уже не очень молодой возраст, он имел несколько жён. Одна законная, с которой он жил в Ковдоре, вторая в Ленинграде, третья в Белоруссии. Может быть, были и ещё где-то, но нам он рассказывал только про этих трёх. Причём, что интересно, законная жена знала о существовании этих женщин и никак не реагировала. С законной он жил в рабочие месяцы, а со сторонними жёнами встречался во время отпуска. Однажды запланированная встреча с запасными жёнами у него не состоялась, и он чуть было не погиб.

В один из дней мы проводили его в отпуск, пожелав доброго пути и тёплых встреч с запасными жёнами. Не прошло и двух суток, как он явился перед нашими очами какой-то весь помятый с синяками под глазами и с забинтованной обритой головой. Все были страшно удивлены таким его необычным непотребным видом, зная его отрицательное отношение к алкоголю. Обычно такие дорожные травмы получали товарищи, не равнодушные к горячительным напиткам.

Я как-то встретился в Кировском аэропорту с одним таким товарищем, которого провожала вся семья. До отлёта нашего самолёта, мне довелось с ним поговорить. Он рассказал, что живёт он в Кировске. Несколько попыток самостоятельно добраться в отпуске поездом до места отдыха, оканчивались неудачей. Отпускных денег хватало доехать только до Апатитов. Поэтому его семейство решило отправить, его на сей раз, самолётом. Здесь его отправят, а в Ленинграде встретят. Деньги тоже переслали родственникам, которые его должны встречать.

А Шабович и рядом не стоял с таким товарищем, и поэтому вдвойне было не понятно, почему он доехал только до Кандалакши. Оказалось, что всему виной привокзальный туалет, в котором произошёл этот банально – печальный случай, который остановил дальнейшее путешествие Шабовича. Когда до прихода поезда, оставались какие-то минуты, он зашёл в привокзальный туалет. За ним вслед зашли два солдата. Что было дальше, он не помнит. Очнулся на полу от страшной головной боли, без шапки и с пустыми карманами. Радовало только то, что документы были целы. Иначе пришлось бы добираться домой через пограничную комендатуру. Не зря в народе говорят, что нету худа без добра. Вот так, в том году нашему кузнецу не удалось побывать в своём гареме. Забегая вперёд, могу сказать: этих солдатиков вычислили, судили и осудили за содеянное на сколько-то лет. Шабович несколько раз ездил в Кандалакшу, сначала на опознания, а потом и в суд.

В те годы добраться до Ковдора без паспорта, даже местному жителю было не просто. Граница, как тогда говорили, была на замке. И попасть даже в приграничную зону «без ключа» честному человеку было почти невозможно. С поезда, пограничники сопровождали его до комендатуры под конвоем, как какого-то шпиона – диверсанта и освобождали только после тщательной проверки. Однажды в этом мне довелось убедиться.

Мой дядя Степан, проживавший в Пинозере, сообщил нам, что такого-то числа по производственным делам будет в Ковдоре и ненадолго зайдёт к нам. В означенный день я поехал на вокзал, чтобы встретить его. По прибытию поезда, я долго стоял на платформе, стараясь угадать, в каком вагоне он приехал и разглядывал выходящих пассажиров, чтобы не пропустить его. Уже вышли почти все пассажиры, а дяди Стёпы всё не было видно. Наконец в вагонном дверном проёме показался пограничник с автоматом, за ним дядя Стёпа, а сзади ещё два вооружённых пограничника. Я тут же окликнул дядю Стёпу и бросился к нему. Он сделал несколько шагов в мою сторону, но по оклику пограничника остановился, что-то крикнул мне своим осипшим голосом и пошёл в окружении пограничников к их машине, которая стояла подле вокзала.

У пограничников я узнал причину столь грозного церемониала встречи моего дядюшки. У него, оказывается, именно в этот день закончился срок действия пропуска. Несмотря на мои просьбы, отпустить его до отхода поезда к нам, чтобы пообедать перед обратной дорогой, продержали его всё это время в комендатуре, после чего отвезли на вокзал, посадили в поезд и отправили обратно. В то время мы жили от комендатуры примерно в пятистах метрах, но ему так и не удалось побывать у нас. Возможно, в те годы у пограничников были все основания с такой строгостью охранять наши границы. Кроме наземных нарушителей, которые пытались перейти границу, встречались и воздушные.

Одно время рыбаки и охотники стали находить в лесах, какие-то странные предметы. Иногда видели в небе воздушные шары, медленно летящие по ветру со стороны Финляндии. Из печати стало известно, что это не просто какие-то детские шарики, а самые настоящие взрослые, напичканные разведывательной аппаратурой. Но, видимо, воздушные шарики приносили недостаточно информации и заинтересованные стороны пускали вход более мощную технику. Иногда можно было слышать по радио, о нарушениях нашей государственной границы самолётами иностранных государств. Одно дело слышать об этих нарушениях по радио, и совсем другое, увидеть самому.

Однажды, при возвращении с работы домой еще, не доходя до посёлка, я заметил вдали низко летящий самолёт. Меня это очень удивило и заинтересовало. Во-первых, в связи с близостью государственной границы, в районе Ковдора, ни военные, ни гражданские самолёты не пролетали никогда. Во-вторых, удивила высота полёта. Было такое ощущение, что он того и гляди заденет какой-нибудь предмет и рухнет на землю. Если бы ни его необычная тёмная окраска и отсутствие опознавательных знаков, то этот самолёт можно было бы признать за пассажирский.

Внешне он был очень похож на наши рейсовые самолёты, используемые в те годы Аэрофлотом. Дальнейшее поведение этой машины вызывало не меньшее удивление и любопытство. Появившись с Севера – Западной стороны, он очень низко и медленно пролетел над карьером, потом над фабрикой, железнодорожной станцией, над посёлком, и с набором высоты и скорости на форсаже удалился в той стороне, откуда и появился.

Примерно минут через пять, с Юго-Восточной стороны появились два краснозвёздных «Мига», спешащих вдогонку странному самолёту. Глядя на всё это, я подумал, что наши военные проводят какие-то ученья. Через небольшой промежуток времени, я случайно встретился с одним знакомым солдатом, который служил на Сопке, где были установлены радиолокаторы, которые обязаны засекать любые воздушные цели, приближающиеся к нашим границам. Он как раз и рассказал, что никаких учений не было. Было самое настоящее нарушение государственной границы.

Самолёт пересёк границу на предельно низкой высоте и наши радиолокаторы не засекли его. Обнаружили только когда он, с набором высоты, не таясь, стал уходить назад. В связи с близостью границы, на этот манёвр ему потребовалось всего несколько секунд полёта. На следующий же день на сопку прилетел Командующий авиации, и как сказал солдат: у многих офицеров «полетели» звёзды с погон. Кстати говоря, мне довелось видеть и тот вертолёт, на котором прилетал на Сопку Командующий.

Болезнь Сашки.

Но это всё дела государственного масштаба, а спустившись с небес на грешную землю, я должен заметить, что наша жизнь напоминала морскую тельняшку: за белой полосой появлялась тёмная и наоборот. Не успели мы в полной мере нарадоваться нашим переселением из леса в посёлок, как в наши души вселилась очередная тревога. Всё чаще Сашка стал жаловаться на боли в животе, а потом в кале появилась кровь. Какое-то время мы пытались вылечить его народными средствами, а когда увидели, что различными настоями и клизмами его болячка не исчезает, обратились к врачу.

В то время больница только строилась, а приём больных проводился в типовом бараке, приспособленном для медицинских нужд. Из-за отсутствия необходимой диагностической аппаратуры, точный диагноз не был установлен, а выписанные медикаменты не дали положительного результата. Болезнь прогрессировала. При повторном обращении в поликлинику, нас направили в районную больницу, которая находилась в районном центре в городе Кировске.

В то время легче было добраться до Ленинграда, чем до нашего районного центра. Каких-либо других дорог кроме железной не было. И прямого сообщения тоже. Шесть часов мы добирались на пригородном поезде до Пинозера, часа два иной раз и больше ждали в Пинозере пассажирского, через три часа неспешной ночной езды добирались до станции Апатиты, потом тридцать километров на автобусе и примерно через 12 – 14 часов не спавшие и уставшие, мы добирались до больницы в Кировске. После такой дороги, даже здоровый становился больным.

Несмотря на то, что больница носила статус районной, здание которое она занимала, было не на много лучше нашего Ковдорского. Почти такой же барак, только несколько большего размера. Кировские врачи поставили диагноз: полип на прямой кишке. Излечение возможно только после хирургического вмешательства. Это значило, что на операцию нужно было снова приезжать в Кировск. В Ковдоре был свой хирург и народная молва гласила, что он успешно оперировал даже сердечников, но из-за низкого статуса больницы, бόльшую часть операций старались делать в Кировске. Этим хирургом был главный врач Ковдорской больницы, грузин по национальности Думбадзе (имя и отчества не помню).

Это был волевой и строгий человек. При нём медицинский персонал больницы ходил по струнке. Все помещения блистали чистотой. Во дворе уже новой больницы появились скульптуры. Однажды я был невольным свидетелем, как этот главный врач, отчитывал за какую-то провинность, медицинскую сестричку. Она вся была пунцовая и тряслась, как осиновый листок на осеннем ветру. Мне её даже было жалко, но я, к великому сожалению, ничем не мог ей помочь. В те годы, посёлок был небольшой, и все новости быстро распространялись среди населения.

Прослышав о том, что Думбадзе успешно провёл несколько довольно-таки сложных операций, мы обратились к нему насчёт Сашки. Он внимательно выслушал нас, просмотрел медицинские справки, которые нам выписали в Кировске и сказал, чтобы мы никуда не ездили, эту операцию можно сделать и в Ковдоре. Через несколько дней, Валю с Сашкой положили в больницу, а через два дня сделали ему операцию.

Саму операцию он не мог слышать, а вот после операции вёл себя просто героически. Операция была на прямой кишке, и поэтому пять дней ему нельзя было, ничего есть. Все эти дни ему смачивали губы водой и подкармливали глюкозой. Мы очень тревожились, как он переживёт пятидневную голодовку. Вопреки нашим опасениям, за все эти дни, он ни разу не попросил, есть, несмотря на то, что соседи по палате всё время что-то жевали и распространяли по всему помещению соблазнительные запахи.

На наше счастье, операция прошла успешно без каких-либо осложнений. Вскоре нашего главврача, как отличного специалиста, и классного организатора, перевели в районную больницу и тоже на должность главного врача. Он там тоже заслужил отличную репутацию, неоднократно избирался районным и областным депутатом, был вхож ко всем руководителям, как районного, так и областного ранга. Дослужился до звания «Заслуженного врача РСФСР».

Спустя много лет, до нас дошла весть о том, что бывший наш главврач Думбадзе, который делал Сашке операцию, вовсе никакой не врач. У него диплом об окончании мединститута оказался фальшивый. Это известие нас повергло в шок, и вызвало удивление и неверие в распространённый слух. Каким образом не врач мог делать довольно-таки непростые операции? В те годы, по общественным делам, я сравнительно часто ездил в командировки. В одну из таких командировок, я ехал в одном вагоне с женщиной, которая несколько лет работала с Думбадзе, до самого его ареста, и она подробно рассказала, как всё было на самом деле.

В Кировске, а потом и в Апатитах он заимел такой авторитет, что стал творить недозволенные вещи, без оглядки на закон. Местное начальство закрывало глаза на его действия, а иногда даже помогало. В то время машину купить было не так-то просто, многие стояли в очереди по нескольку лет, а ему выделяли «Волгу» почти к каждому отпуску. Он уезжал в Грузию на машине, там её продавал, и на поезде с хорошими деньгами возвращался домой. И так несколько лет подряд. Были у него и другие противоправные дела, а попался он на мелочи. Как говорят: жадность фраера сгубила. Будучи главврачом, в руках которого находились финансы, выделяемые на нужды больницы, он начал выписывать ведомости на мёртвых душ и получать за них деньги. Об этих художествах кто-то сообщил в Райком партии.

При расследовании, подтвердились не только эти факты, но выплыли и многие другие. В том числе и такие, что он не кончал никакого мединститута, и диплом якобы выданный ему Тбилисским мединститутом – фальшивый. При проверке выяснилось, что в списках абитуриентов, он значился, а среди окончивших этот институт, его не было. После вступительных экзаменов, он был зачислен в институт, но не закончил его. За какие-то провинности был, судим и сколько-то лет провёл в лагерях, заключённых.

В это же время, в этих лагерях сидели какие-то крупные светила от медицины. Его, как студента мединститута определили в бригаду медиков. На зоне, так же, как и на воле, люди иногда болеют и труд медиков тоже востребован. Лагерные годы не прошли даром. Думбадзе за этот срок, общаясь с профессорами, приобрёл знаний по терапии и хирургии не меньше, чем в институте. Под профессорским надзором сделал немалое количество различных операций. Так что, выйдя на свободу, он уже имел какое-то представление, что такое медицина.

Суд лишил его всех званий и регалий, которых у него к тому времени было предостаточно. Вот так, бывший наш «врач» поменял шикарный костюм на арестантскую робу, а золотые перстни и кольца на наручники.

А всё-таки Сашку он вылечил. И, не смотря на такой криминальный шлейф его биографии, многие в Ковдоре его вспоминали с благодарностью и уважением.

Приезд Марины в Ковдор.

Прописавшись по новому месту жительства, мы сообщили наш новый адрес своим родственникам и друзьям и через какое-то время стали получать письма. В одном из своих писем Валин отец написал, что их дочка, а Валина сестра, Маня заканчивает седьмой класс. В связи с тем, что в деревенской школе восьмого класса нет, не можем ли мы куда-нибудь пристроить её в Ковдоре? Школа в посёлке уже существовала, и никаких ограничений в приёме там не было. Была проблема с жильём. Пришлось задуматься: каким образом, мы разместимся вчетвером на восьми квадратных метрах. Если вычесть метры, которые занимала печка, то жилой площади было и того меньше. В надежде на то, что нам всё-таки когда-нибудь дадут жильё большей площадью, мы отписали отцу чтобы, отправляли Маню к нам. Сдав экзамены в школе за 7-й класс, она приехала.

Вечером, после радостной встречи, прежде чем уложиться на ночлег, мы несколько раз измерили площадь пола матрасом, чтобы рациональнее расположить постели. При всех вариантах, свободного места для тропинки никак не выкраивалось, и решили, что в случае надобности, будем шагать аккуратно прямо по постелям, стараясь не наступать на спящего.

Имя Маня звучало как-то по-деревенски и первое время мы её звали Марусей, а потом, с чьей-то лёгкой руки, она у нас стала Мариной. После замены имени, Валя сшила ей несколько простеньких платьиц городского фасона и Маня, из деревенской девчонки превратилась в городскую Марину. Приглашая её в Ковдор, мы думали, что она пойдёт в школу в 8-й класс, но, сколько бы мы её ни уговаривали, она настаивала на том, чтобы мы устроили её на работу.

В посёлке шла интенсивная стройка, как жилых домов, так и корпусов промышленных предприятий. Казалось бы, при таком размахе строительства, работу найти не сложно.

На деле оказалось, что несовершеннолетнюю девчонку, без специальности нигде брать не решались. Всем нужны были взрослые специалисты. Когда мы уже начали отчаиваться, кто-то нам подсказал, что почте требуется телефонистка на междугородный коммутатор. Когда мы туда обратились, её приняли без разговора. Оформили сначала ученицей, а через короткое время, она стала работать самостоятельно. И так, в нашем полку прибыло. Теперь наши барачные 8м2 вместе с печкой мы стали делить на четверых.

Забегая вперёд, могу сказать: Марина быстро освоилась на новом месте, вышла замуж за солдата-срочника пограничных войск. После демобилизации Щукина Евгения из армии, они поженились, у них в Ковдоре родилась дочка Ольга. В конце шестидесятых они из Ковдора уехали.

Обучение в вечерней школе.

Как я уже писал ранее, нас, воспитанников детских домов, военного и послевоенного времени, держали в детских домах до пятого класса, после чего отправляли в ремесленные (РУ), в фабрично-заводские училища (ФЗУ) или прямо на производство в качестве учеников. Если воспитанники ремесленных училищ за два года успевали закончить семилетку, то все остальные пускались в свободное плавания и продолжали учебу, если позволяли условия. Из детприёмника, меня направили на завод, где пришлось осваивать азы производства и самостоятельной жизни, а вот для продолжения повышения общеобразовательного уровня, условий почти не было.

Перейдя на работу электриком, я стал ощущать нехватку знаний. Несмотря на то, что условия для учёбы за эти годы не улучшились, я решил пойти учиться в вечернюю школу. Живя на жилой площади 8м2, у меня фактически не было места даже для выполнения домашних заданий. Поздно вечером, когда я возвращался из школы, вся площадь пола была занята под спальные места. Письменные работы приходилось выполнять на полу на коленке. Если появлялась необходимость, взять какой-то предмет на расстоянии далее протянутой руки, то приходилось шагать чуть ли ни по головам спящих. Для освещения, пришлось смастерить светильник мощностью чуть больше карманного фонарика, чтобы не мешать отдыхающим.

1-го сентября 1961 года я был зачислен в 6-й класс Ковдорской вечерней школы, которая располагалась в одном из бараков по улице Кирова, почти напротив продуктового магазина «Деревяшка». В класс было зачислено более тридцати учащихся самого разного возраста. Разница в возрасте между некоторыми учениками достигала до двадцати и более лет. Кому-то война не дала окончить школу, а кто-то в дневной не захотел учиться и перешёл в вечернюю. Бóльшую часть составляли ученики мужского пола. Из женского, несколько девчонок. Кроме рабочих из разных организаций посёлка, были служащие, и даже руководители среднего звена. Так, например, в восьмом классе учился начальник тогдашней милиции.

Мой тринадцатилетний разрыв между школами, давал о себе знать. Многое было забыто до такой степени, что я не всегда на уроках понимал, о чём идёт речь. Особенно тяжело мне давался русский язык и раньше, а после стольких пропущенных лет, были забыты почти все правила и исключения. Это стало наглядно видно после первого же диктанта, который был проведён вскоре после начала учебного года. Я его написал на единицу. Страницы моего диктанта были почти сплошь красные от учительских поправок. Я умудрился наделать кучу ошибок не только в каждом предложении, но даже в некоторых словах ни по одной. Стало ясно, что придётся вспоминать все правила, чуть ли ни с первого класса.

С 1-го сентября моя жизнь стала походить на марафонца, преодолевающего длительную и напряжённую дистанцию. После напряжённой работы под открытым небом, я прилетал домой, быстренько ужинал, хватал сумку с книгами и бежал в школу. Очутившись в тепле, после дня, проведённого на морозе, постоянно тянуло в сон, и стоило приложения немалых сил, чтобы преодолеть это состояние и сосредоточиться. Вечером, когда мои домочадцы укладывались спать, я возвращался из школы, забирался в свой угол и часов до двух ночи, под дружный храп спящих, при слабом лучике самодельного светильника, разложив учебники и тетрадки на полу, повышал свой общеобразовательный уровень. В шесть утра, я уже был на ногах, в восемь, получив задание на предстоящую смену, отправлялся на участок текущих работ.

В школе, никаких скидок не делали, ни на мороз, ни на усталость, ни на недосыпание, ни на плохое настроение…. Наш классный руководитель, Ефимова Валентина Николаевна, могла отчитать любого ученика за неуспеваемость или плохую посещаемость, невзирая на возраст. Обычно перед тем, как отчитать прогульщика уроков, она говорила: «Я вижу тебя последнее время в классе, как солнышко в Мурманской области». После этих слов, если не было уважительных причин, прогульщик получал по полной программе. Ученикам – малолеткам доставалось ещё и от родителей, которых извещали о проступке их чада.

В нашем классе обучались два Владимира и оба Кузнецовы. Только отчества у них были разные. Оба уже были женаты и оба имели детей. Чтобы как-то их различать, Валентина Николаевна присвоила им номера: Кузнецов первый и Кузнецов второй. Однажды один из них не выдержал этой нумерации, и заявил протест, мотивируя это тем, что подобным образом отмечали людей только в концлагерях. Ссылка учительницы на то, что даже некоторые императоры кроме имён имели номера, не успокоили Владимира, и она стала их именовать: Кузнецов слева и Кузнецов справа.

Ковдор был объявлен Комсомольско-молодёжной стройкой. И как на всех подобных стройках, очень часто были перебои в торговле с алкоголем. Но когда он появлялся, то в магазине творилось самое настоящее столпотворение. В очередях толпились и толкались не только часто выпивающие, но и все язвенники и трезвенники. Пролезь к прилавку без очереди, было почти невозможно.

У особо страдающих и жаждущих, стоять в очереди не хватало терпения, и они поднимали своего компаньона почти до потолка и бросали в сторону прилавка, прямо на головы стоящих в очереди. И этот летун, приземлившись на головы впередистоящих, бросал коллективные деньги на прилавок продавщице, затаривался бутылками и, сияя от счастья, выбирался к своим собутыльникам. Частенько, на обратном пути этот товарищ получал немало тумаков, но это его не огорчало. Ради этой охапки бутылок, которые он крепко обнимал своими руками, можно было перетерпеть подзатыльники, пенки и нелестные выражения, высказанные чисто русскими словами в свой адрес.

Я уже писал, что вечерняя школа находилась напротив деревянного магазина, так называемого «Деревяшка». У одного из наших одноклассников, в этом магазине работала какая-то родственница. В один из вечеров, придя в школу, он по секрету нам шепнул, что сейчас в магазин привезут вино. И предложил: пока в посёлке об этом мало кто знает, собрать в шапку деньги и через его родственницу, приобрести необходимое количество бутылок. Это предложение было встречено на «ура», шапка почти моментально была заполнена необходимым количеством «бумажек», и небольшая классная делегация, во главе с инициатором этой затеи, в ускоренном темпе, понеслась через дорогу в магазин.

Возвращение добытчиков было встречено ликованием и радостными возгласами. Принесённые бутылки почти мгновенно были разобраны одноклассниками и расставлены по партам. Ещё не успели мы разобраться со своими бутылками, как раздался звонок на первый урок, и почти сразу же в класс вошла Валентина Николаевна. Едва переступив через порог, она, не доходя до учительского стола, плотно прижала к груди, принесённые с собой тетрадки и классный журнал, и вместо обычного: «Здравствуйте», тихо произнесла: «Что это такое?».

Положив на стол свою поклажу, выпрямилась и уже своим обычным голосом громко приказала: «Немедленно уберите со столов эти бутылки. Вы, очевидно, забыли, где вы находитесь». Все схватились за свои покупки и судорожно стали искать место, куда их пристроить. Многие второпях, не найдя им подходящего места, поставили на пол возле своих ног. Немного успокоившись, некоторые так увлеклись выполнением классных заданий, что начали заваливать свои бутылки ногами набок, которые с шумом выкатывались из-за столов в центр класса. Каждое такое падение вызывало неудержимый смех. Одним словом, этот урок был сорван, и наше поведение разбиралось на классном часе, где нам всем здорово попало.

Примерно через месяц, наш класс заметно «похудел». Некоторые товарищи, не выдержав навалившейся нагрузки, бросали школу. К таким беглецам наведывались учителя домой и на производство, где они работали и уговаривали вернуться. Кто-то поддавшись учительскому давлению, возвращался, а кого-то не удавалось убедить, и мы их больше не видели.

В ГРП был один буровой мастер, которой просто «издевался» над учениками вечерней школы. Когда мы шли в школу, он всегда спрашивал: «А вы куда направились?» Мы отвечали: «В школу». В таких случаях он говорил: «Правильно! Дураков учить надо». А когда узнавал, что кто-то из учеников бросал школу, то всегда говорил: «Правильно! Дуракам там делать нечего». В том и другом случаях мы оставались в дураках.

Несмотря на большой объём работы на производстве, где приходилось вертеться, как белке в колесе, и не совсем благоприятные бытовые условия дома, я продолжал заниматься в школе. Хотя каждый вечер шёл туда почти, как на каторгу. После многочасового висения на столбах и на деревьях, при неблагоприятных погодных условиях, было желание растянуться на мягком матрасе и, согревшись, храпнуть минут шестьсот для пробы, а тут надо было бежать в школу, и что-то рассказывать из заданного на дом.

Первое время казалось, что долго такой нагрузки я не выдержу, но постепенно стал втягиваться, и по многим предметам стал получать троечки, а иногда и четвёрки. Для меня это было большим достижением. На одном из классных часов, меня даже похвалили, несмотря на то, что я в отличники ещё не пробился. Услышать такую оценку от классного руководителя было приятно, а вот второй вопрос этого собрания меня вовсе не обрадовал. После короткого обсуждения и единогласного голосования, несмотря на мой самоотвод, меня избрали старостой класса. Мои возражения и доказательства почти не слушали. Все голосовали единогласно не потому, что увидели у меня какие-то организаторские способности, просто каждый был рад, что назвали не его фамилию. Вот так я заработал на Севере свой первый «портфель», не подозревая, что впереди меня ждёт ещё не один.

1-го марта 1961 года я заработал первую «Полярку», и моя зарплата увеличилась на 10%. Вместе с районным коэффициентом стал получать около 150 рублей, но нам этого явно не хватало. После переезда на новое место, каждый раз приходилось начинать почти с нуля. Брали с собой не более того, что могли увезти, а всё остальное приходилось продавать, отдавать или просто бросать. Подрастающий сын, каждый год требовал обновки потому, что ежегодно вырастал из старых штанишек. Да и Северный климат требовал немало тёплой, добротной одежды.

Устройство Вали на работу.

Где-то в середине мая, к нам пришла моя сестра Фая с радостным сообщением о том, что детскому садику, который прямо от нас через дорогу, требуется няня. Она разговаривала с заведующей, которая сказала, что может взять Валю на эту должность и вместе с ней принять в этот садик нашего сына. Лучшего варианта для нас просто нельзя было и придумать. Не откладывая в долгий ящик, Фая с Валей быстренько сбегали к заведующей и та, просмотрев Валину Трудовую, без лишних слов, тут же подписала заявление.

25-го мая 1961 года, она собрала утречком Сашку, и они ушли в садик. С выходом Вали на работу, наша месячная зарплата выросла на 63 рубля. С первого взгляда вроде бы и не на много, но учитывая те цены, которые существовали в те годы на продукты и коммунальные услуги, эта прибавка для нас была очень заметна.

Несмотря на то, что Саша впервые оказался вне дома, в таком многолюдном коллективе, изменения в своей жизни перенёс вполне спокойно потому, что Валя стала работать нянечкой в их группе. Как дома он был с мамой, так и в садике, мама была рядом.

Переезд в 18 м2 комнатку по ул. Строителей.

Через какой-то промежуток времени, Вале на работе сообщили, что ей садик выделяет 18 метровую комнату в бараке по улице Строителей, 7 комната, 2. Этот момент, вообще можно было приравнять к какому-то великому празднику. К тому времени, Валина сестра Марина перешла от нас жить в общежитие и 18 метров на троих вместо 8 на четверых казались роскошью. Как только Вале вручили ключи, мы в тот же вечер побежали смотреть наше новое жильё. По сравнению с нашей восьмиметровой, новая комната нам показалась огромным залом. У нас даже не было столько мебели, чтобы её обставить. Пришлось сразу же покупать стол, табуретки, кровать, оттоманку.

Это была угловая комната площадью 18 м2. Часть комнаты была отгорожена дощатой перегородкой, на площади которой была сложена плита, и этот уголок назывался кухней. Барак был типовой и состоял из двадцати комнат. Комнаты отделялись одна от другой тонкими деревянными перегородками, покрытыми с двух сторон сухой штукатуркой. Обустраиваясь на новом месте, я на кухне прибил к стенке шкафчик для посуды хорошими длинными гвоздями.

На следующий день к нам заявился сосед, проживающий за этой стенкой с вопросом: «Вы для какой цели прибили гвоздь в моей комнате? Я пробовал вешать шапку, она на нём не держится, и штаны тоже сваливаются». Всё это он говорил с юмором, без какой-то злобы. Я не сразу понял, о каком гвозде идёт речь. Только придя к нему в комнату, убедился, что один из моих гвоздей, действительно торчал в его стене. Гвоздь я, конечно, убрал. На прощанье, он в шутейной форме попросил, чтобы я брал гвозди покороче, особенно когда буду вбивать их напротив его кровати, чтобы не прибить его к стене. Я, естественно, пообещал. Мы пошутили, посмеялись и на этом инцидент был исчерпан.

После замены обоев и покраски пола, мы сразу же переехали на новую для нас жилплощадь. Первое время не могли нарадоваться теми просторами, которые появились у нас в этой комнате. Я теперь мог делать уроки не на полу, как до этого, а на кухонном столе. За этим же столом, мы стали обедать, а не на чемодане, как в землянке и в восьмиметровке. Да и спать стали на кроватях, а не на матрасах, разложенных на половых досках. Валя развесила на окна занавесочки, постелила на кухонный стол красивую клеёнку, застелила кровать покрывалом, я поставил на загородку лампу дневного света, и наше жилище стало походить на уютное гнёздышко.

С наступлением зимних холодов, к нашей радости стала примешиваться горечь. Несмотря на то, что барак был сравнительно молодой, в сильные морозы его стены промерзали насквозь. Так как наша комната была угловая, две стены выходили на улицу, при сильном похолодании под кроватью образовывались сосульки. Приходилось печку топить два раза в сутки, а на ночь включать электро-духовку. Со стороны улицы, я стал засыпать стены снегом по самые окна, что в какой-то степени уменьшило количество сосулек. Температура в комнате напоминала слоёный пирог: на полу была Арктика, а наверху Африка. Народная мудрость рекомендует держать ноги в тепле, а голову в холоде, а у нас было всё наоборот. Босой ногой простоять долго на полу было невозможно.

Нам явно везло с соседями. Вот и в этом бараке народ подобрался в основном дружный, спокойный, трудолюбивый и компанейский. С некоторыми, мы стали друзьями и встречались ещё долго, живя уже в других местах. Так, например, с Борисом Евтушенко из первой комнаты, мы дружили до самой его смерти. К сожалению, судьба отвела ему слишком мало дней, и он ушёл из этой жизни совсем молодым. Его родители погибли во время войны, и он воспитывался в грузинской семье. Однажды вернувшись из отпуска, он привёз из Грузии бутылочку двадцатипятилетнего вина. В один из вечеров, мы её распили. Ничего подобного ни до, ни после, мне пробовать не доводилось. Вкус – необыкновенный. Долго дружили с Адасонами, Кузнецовыми. Кузнецовы вперёд нас получили квартиру в благоустроенном каменном доме, и мы, какое-то время, ходили к ним мыться в ванной. А Адасоны наоборот, ходили к нам, когда мы переехали в каменный дом.

В те годы, основная масса людей жила в бараках, и все ходили мыться в общую городскую баню. Иногда приходилось стоять в очередях часами, чтобы попасть помыться. Работало сразу два отделения: мужское и женское. За время ожидания можно было наслушаться множество интересных рассказов и анекдотов, а иногда стать зрителем целого концерта. Однажды мне довелось быть зрителем одного из таких представлений.

Один из клиентов, прихватил с собой в баню так называемого «мерзавчика». После нескольких заходов в парилку, и неоднократного прикладывания к вожделенному сосуду, ему стало настолько весело, что он даже забыл, где находится и зачем сюда пришёл. Стал бродить по залу, приставать к присутствующим с нелепыми вопросами и какими-то рассказами, о своих былых подвигах. Не найдя среди мужчин подходящего собеседника, и получив несколько шлепков по голому заду, он направился в служебную дверь, ведущую в женское отделение.

Войдя в моечную, заполненную голыми женщинами, он громко крикнул: «Бабы, вставайте в очередь…» Женщины, при виде в своей моечной голого мужика, повели себя по-разному, но большинство так закричали, что было слышно в мужской моечной. Довольный своей выходкой, этот мужик вернулся в мужское отделение, какое-то время ещё покуражился и пошёл в раздевалку. Одна женщина запомнила этого субъекта, быстренько помылась и по служебному телефону вызвала милицию. При выходе, этого товарища повели под белы ручки в милицейскую машину и целых пятнадцать суток не давали похмелиться.

Во всех бараках, в которых нам довелось пожить, все жители настолько доверяли друг другу, что уходя из дома за водой, дровами или в магазин, не закрывали свои комнаты на ключ. В связи с таким обычаем, у нас было два комических случая.

Однажды я ушёл на колонку за водой, дома никого не было, и я, как водится, не стал закрывать дверь на ключ. Когда вернулся, на кухне у нас уже сидел какой-то человек. Можно сказать, даже лежал. Он сидел на табуретке, а голова была положена на руки, которые были сложены кренделем на столе. Я дотронулся до его плеча, но он никак не среагировал. Только после того, как я начал его трясти так, что его голова вместе с руками стала ползать вдоль стола, он поднял голову, посмотрел на меня мутными ничего не видящими глазами и изрёк пьяным, заплетающимся языком: «А ты кто такой? И что тебе здесь нужно? Я пришёл к Ивану, а ты что здесь делаешь?» На мои объяснения о том, что я здесь живу, и никакого Ивана здесь нет, он никак не реагировал. Положив снова голову на скрещённые на столе руки, он заявил, что сейчас придёт его друг Иван и вышвырнет меня отсюда, как собаку. Пришлось насильно оторвать его от стола, вывести в коридор и закрыть дверь на замок.

Через какое-то время произошёл точно такой же случай, с той только разницей, что обнаружила такого же «товарища» Валя. И он не сидел за столом, как в первом случае, а лежал на кухне на полу. Хорошо, что я вошёл в комнату почти вслед за ней, и этот «друг» долго не сопротивлялся.

Но это всё были случайно заблудшие люди, допившиеся до потери сознания, и не в состоянии ориентироваться в пространстве. Забегая немножко вперёд, мне вспоминается один случай, когда два друга, ещё в состоянии что-то соображать, долго искали квартиру своего товарища. Этот товарищ был семейный и жил на пятом этаже каменного дома. В этих домах уже и днём держали свои квартиры взаперти.

Они подошли к дому, где, как они предполагали, их друг должен проживать, и долго вспоминали, в каком подъезде его квартира. Вспомнив, поднялись на пятый этаж, нажали на кнопку звонка одной из квартир, и к ним вышла бабуля с вопросом: «Вам кого?» «А мы пришли к Миргородскому» - ответили они. Получив ответ о том, что в этой квартире никакой Миргородский не проживает, они спустились во двор, отсчитали от края дома нужный подъезд, поднялись на пятый этаж, нажали кнопку звонка, и к ним вышла опять та же бабулька с таким же вопросом. Они снова спустились во двор, снова поднялись на пятый, снова позвонили в квартиру. Когда открыла дверь всё та же бабулька, они тут не выдержали и набросились на неё с претензией: «Почему ты везде живёшь, а наш Миргородский нигде не живёт?»

Это были хотя и нежданные, но в конечном итоге безобидные посетители. Вместе с тем, в это же время появился какой-то «крот», который по ночам подбирал ключи к нашим замкам, пытаясь проникнуть в комнаты. Не совсем понятно, какую цель он преследовал, зная о том, что жильцы в это время находятся дома и их кровати расположены рядом с дверью. Только в многокомнатной квартире спальня может располагаться вдали от прихожей, а в бараке, прихожая, кухня, комната, и спальня, располагались в одном флаконе.

Впервые мы узнали, о существовании этого «крота», когда у нас среди ночи ключ, вставленный в дверной замок вдруг упал на пол, а в коридоре, после его падения послышался топот ног, убегающего человека. Когда я открыл дверь, и заглянул в коридор, то там уже никого не было. Как говорят: «Жить в соседях - быть в беседах». При разговорах с соседями выяснилось, что этот субъект пытался подобрать ключи и к другим комнатам. Многие стали предлагать самые различные способы, чтобы изловить этого возмутителя спокойствия.

Я, как электрик, решил проучить его при помощи электрического тока. Уже начал было приводить свой план в действие. Достал необходимый длины электрический провод, металлический коврик. К ключу я планировал подключить фазу, а к коврику нулевой провод. Если, стоя на занулённом коврике, вставить ключ в замочную скважину, то попадёшь под напряжение. Хорошо, что до завершения своего плана, я встретил людей, хорошо знающих Уголовный Кодекс, которые мне разъяснили, к чему может привести меня это моё «изобретение». Из-за отсутствия желания очутиться за решёткой, пришлось отказаться от этой идеи. А так хотелось отучить этого ночного «гостя» от ночных визитов в чужие комнаты. Однажды один из жильцов, чуть было не поймал этого крысятника, когда он в очередной раз пытался подобрать ключи к его двери. Этот товарищ гнался за ним по ночным улицам, но стервятник сумел скрыться и больше в нашем бараке не появлялся.

На сей раз всё обошлось без жертв. Но спустя какое-то время, в нашем бараке произошло трагическое событие, которое потрясло не только жителей нашего жилища, но и всех здравомыслящих граждан, как посёлка, так и всего района. В одной из комнат, расположенной в так называемом большом коридоре, проживала молодая семья с трёхлетней дочкой. Жена работала прорабом на стройке, а муж там же, но только по какой-то другой специальности. В один из дней, жена с утра ушла на работу, а Юрка (так звали мужа) по какой -то причине остался с дочкой дома. Когда жена вернулась, то увидела дома ужасную картину. Юрка, с окровавленным лицом, лежал на кровати, а маленькая дочка, вся в крови и с откусанным ухом, в своей кроватке, мёртвая. И что удивительно: в это время, рядом с их дверью, мужики играли в домино и ничего не слышали.

Если учесть, что девчушке было нанесено несколько десятков ранений различной тяжести, то она могла кричать, но мужики заявляли, что никаких криков не было. Всё тельце было искусано зубами. Юрку, вполне естественно, сразу же арестовали и увезли в Кировск. Через какое-то время, под усиленной охраной его привезли в Ковдор, на суд. Судя по количеству охранников, можно было предположить, что приговор будет суровый.

Клуб «Искра», где проходил суд, был заполнен зрителями до отказа. Казалось, что сюда пришли все жители посёлка. Когда судья зачитала приговор, где было сказано, что подсудимый приговаривается к смертной казни, Юрка даже ухом не повёл. Он настолько был внешне спокоен, словно речь шла не о нём, а о ком-то другом. Когда его выводили из зала, то он даже улыбался и посылал приветы своим знакомым и бывшим сослуживцам. Привезли его на суд на грузовой машине. Меня особенно поразило, как после суда двое охранников взяли его за плечи и ноги, раскачали и бросили в кузов машины, словно мешок с картошкой, даже не открыв заднего борта. Юрка, возможно, рассчитывал на какое-то снисхождение, но через несколько месяцев, начальник милиции, который тоже учился в вечерней школе, на одном из перекуров сообщил, что пришла бумага с уведомлением о том, что такого то числа, такого то месяца, приговор приведён в исполнение. Так что Юра напрасно улыбался.

Прошло не так уж много времени, как в посёлке произошло ещё одно убийство. Около столовой, на улице Кирова, убили солдата срочной службы. Но здесь всё было настолько засекречено, что мы ничего так и не узнали: кто его убил, и чем закончилось это дело. Меня удивило только то обстоятельство, что солдат очень долго лежал на земле укрытый каким-то брезентом и рядом не было никакой охраны. Можно было, ради сокрытия улик, совершить с трупом всё что угодно.

Посёлок строился, и многие улицы для прокладки подземных коммуникаций были перекопаны канавами, которые очень подолгу не закапывались. Одна из таких канав проходила почти через всю улицу Строителей, где мы в то время жили. Однажды в утренние часы, когда честной народ спешил на работу, в канаве, рядом с нашим бараком был обнаружен труп молодого парня. Впоследствии было установлено, что этот молодой человек, под хорошим подпитии, ночью, провалился туда, не смог выбраться и в конечном итоге замёрз. Вот так, наряду с ростом посёлка, начало расти и поселковое кладбище.

Обычно я брал на работу с собой так называемый «тормозок» и обедал прямо в лесу. А в тот памятный день, у меня появилась возможность пообедать дома. Войдя в коридор барака, я почувствовал запах горелой резины и почти сразу увидел, как под потолком длинного коридора, по проводу электропроводки движется огонь, пожирая изоляцию.

Пожар, видимо, только начался потому, что провод обгорел не более метра своей длины. К счастью, сухие потолочные доски ещё не успели воспламениться, хотя от пламени до них было всего несколько сантиметров. Находясь на работе, я всегда носил с собой в кармане пассатижи с изолируемыми ручками. Понимая, что стоило только загореться потолку, и потушить барак было бы очень сложно, я выхватил из кармана инструмент и перекусил горящий провод. В данном случае, промедление было смерти подобно. Пламя почти тут же погасло. Не зря в народе говорят, что вор что-то украдёт, но хоть стены оставит, а пожар не оставит ничего. Можно сказать, что меня в тот день сам Бог послал домой на обед, чтобы спасти наше общее небогатое жилище.

Переезд Левшаковых из Пинозера в Ковдор.

Не зря в народе говорят, что на одном месте даже камень мхом обрастает. Переехав в Ковдор, мы стали обрастать родственниками. Помимо моей сестры Фаины, которая уже жила здесь, к нам приехала Марина, через какое-то время из Пинозера переехали в Ковдор моя тётушка с мужем, дядей Стёпой.

Дядя Стёпа устроился в ЦТТ (цех технологического транспорта) Ковдорского ГОКа в качестве плотника. По одной из своих специальностей, он был столяр – краснодеревщик. Из-за отсутствия свободного жилья, их поселили прямо в гараже, где стояли двадцати пятитонные самосвалы МАЗ - 525, работающие в карьере. Сам гараж находился с Западной стороны посёлка, на месте впадения реки Верхняя Ковдора в озеро. На правом берегу речушки находилась небольшая деревушка, комендатура и пятая застава пограничников. Несмотря на то, что речушка была мелководна, в ней было столько рыбы, что некоторые умельцы умудрялись ловить её прямо руками.

Приезд в Ковдор Вити Белова

Через какое-то время, мы получили письмо от Валиных родителей с вопросом: нельзя ли у нас устроить на работу брата Витю? Вполне естественно, мы ответили, что можно, и отправили ему вызов для получения пропуска для въезда в погранзону. Месяца через полтора, он был уже у нас и почти сразу же устроился на работу на рудник «Железный» в качестве грейдериста. На руднике свободных мест в общежитии не было, и Виктор поселился у нас. Таким образом, наша семья снова возросла до четырёх человек.

Рождение дочки.

19 августа 1963 года у нас родилась дочка Татьяна. На сей раз не пришлось искать транспорт, чтобы добраться до роддома. Это заведение находилось в бараке на нашей же улице, примерно в сотне метров от нашего дома. 18 числа я отвёл туда Валю, а 19 августа мне показали в окошко какой-то свёрток с розовой мордочкой и сказали, что это моя дочка. Роды прошли без осложнений, если не считать того, что дочка родилась с пуповиной, обёрнутой вокруг шеи. Как известно, такие роды часто заканчиваются летальным исходом для ребёнка, но к счастью, врачи сработали оперативно, и наша дочка осталась жива.

С рождением дочери нас уже стало пятеро. Те 18 м2 жилой площади, которые при переезде нам казались необъятными стали даже малы. Пришлось немножко поразмыслить, чтобы разместиться всем на ночлег. Помог опыт, который мы успели приобрести, проживая на 8 м2 площади с таким же количеством душ. С появлением дочери, закончилась и наша спокойная жизнь. Она почти сразу же отказалась от груди и почти круглые сутки рыдала как заведённая. Никакие соски, укачивания, и убаюкивания на неё не действовали.

Врачи, при неоднократных осмотрах, продолжали утверждать, что ребёнок здоров и развивается нормально, а почему всё время плачет, затрудняются сказать. Я целый день находился на работе, вечером в школе, после школы до полуночи сидел за выполнением домашних заданий и все домашние заботы легли на плечи Вали. Только в выходные дни старался разгрузить её как можно больше. Особенно тяжело было по ночам. Я засыпал почти мгновенно, как только голова касалась подушки, или что-то её заменяющее, и разбудить меня можно было только при помощи пушки. Плач Татьяны на меня не действовал, и когда Вале становилось невмоготу, она расталкивала меня, и я в полусонном состоянии пытался успокоить ревущую дочку.

В отличие от меня, Виктор не мог уснуть и частенько, устав от детского плача, срывался и начинал кричать на Валю, чтобы она успокоила Татьяну соской. Никакими сосками её невозможно было успокоить почти полгода. Только ближе к весне постепенно стала успокаиваться: стала подольше спать, получше есть и вскоре почти перестала кричать без причины.

Вступление в кандидаты КПСС.

В один из дней, в мастерскую, где мы получали по утрам наряды на предстоящую работу, зашла секретарь начальника ГРП Алексеева Маргарита Николаевна с сообщением о том, что меня хочет видеть начальник. Меня это очень удивило потому, что Серафим Сергеевич обычно не приглашал к себе в кабинет по пустякам. Направляясь в сторону конторы, я подумал, что в его домике, где он проживал с женой что-то случилось с электричеством, и на всякий случай прихватил с собой сумку с инструментом. До того дня в канторе, а тем более в кабинете начальника я бывал очень редко.

При случайных встречах, Серафим Сергеевич обычно отвечал на мои приветствия кивком головы. А на сей раз, стоило мне только переступить порог кабинета, как он встал из-за стола, подошёл ко мне, подал руку и усадил на стул рядом со своим креслом. Это меня очень удивило и насторожило. Начал он разговор с восхищения погодой, которая стояла в те дни на дворе. Его восхищали те узоры, которые нарисовали сорокоградусные морозы на деревьях и ближайших к конторе кустах. Я не разделял его восхищений потому, что на эту красоту я целыми днями смотрел не из окна тёплого кабинета, а в холодном лесу, с высоты деревьев и электрических опор.

Потом он поздравил меня с рождением дочки, которой к тому времени уже исполнилось полгода. Долго расспрашивал: где мы сейчас живём, здорова ли жена, как чувствуют себя дети? Спросил, можно ли будет зайти к нам в гости? Я отвечал, и никак не мог понять, к чему все эти расспросы. Только когда он спросил о моём отношении к КПСС, всё стало ясно и понятно. Я понял, что меня сватают в партию. Я ответил, что отношение моё к КПСС положительное, но о вступлении я как-то ещё не задумывался. Он предложил мне подумать, тем более что мне хотят дать рекомендации заслуженные люди и назвал фамилии этих товарищей.

Оказалось, что такое предложение поступило не только мне, но и непосредственному моему начальнику, главному механику, Никифорову Виктору Сергеевичу.

Первичная партийная организация приняла решение о принятии нас в Кандидаты членов КПСС, и через какое-то время мы поехали в Апатиты. В отличие от первичной партийной организации, где все были на виду и лишних вопросов не задавали, на партбюро Управления вопросов было задано немало. Не всем товарищам понравилось, что мой отец во время войны пропал без вести, и что я в своё время покинул целинные земли. Тем ни менее, за принятие меня в кандидаты проголосовали единогласно. На этом партбюро Виктор Сергеевич тоже был принят, и через короткий промежуток времени, мы снова поехали, но уже в Кировск, в Кировский Райком партии.

Эта организация шуток не любила и некоторым товарищам устраивала там настоящий экзамен. Мы были свидетелями, когда двоим товарищам, было отказано в приёме. Почему отказали мужчине, я уже не помню, а женщине задали вопрос: поедет ли она на работу в колхоз, если туда её направит Райком партии? Она ответила: «Ни за что на свете». На этом разговор с ней был закончен. Виктор Сергеевич не сумел ответить про государство Занзибар, с которым наша страна только начинала какие-то отношения. Несмотря на это, он был принят единогласным голосованием. Меня кроме биографии ни о чём больше не спросили. Позже я узнал, что партия была заинтересована принять в свои ряды, как можно больше рабочих, поэтому к нам особо не придирались. И так, мы с Виктором Сергеевичем с марта 1964 года стали кандидатами в члены КПСС.

Серафим Сергеевич слов на ветер не бросал и в один из вечеров пришёл к нам в барак посмотреть, как мы живём. Пробыл у нас очень недолго. Перед уходом заявил, что комнатка, конечно, маленькая, но чистенькая. Валя действительно содержала комнату в чистоте, и это заявление не было просто комплиментом вежливости. Кровати заправлены, все вещи аккуратно сложены и развешены на своих местах, чистая посуда расставлена в стенном шкафчике. На окнах чистые занавески. Пол заслан толстыми самоткаными половиками, присланными Валиными родителями. Кухонный стол покрыт чистой красочной клеёнкой. Следует отметить, что в этот день мы вообще никого не ждали и приход Серафима Сергеевича был для нас большим сюрпризом. Мы знали, что он обещал зайти, но что зайдёт обязательно, не очень-то верили и поэтому не прихорашивали к этому дню своё жилище.

Первое партийное поручение.

После получения Кандидатской книжки, на первом же партийном собрании, я получил первое партийное поручение: каждую среду в Красном Уголке проводить политинформацию для работников ГРП. Это мероприятие было новое не только для меня, но и для самой партийной организации и поэтому, я даже не представлял, что я должен информировать, где брать материал. Самое главное, к тому времени, я ещё не имел опыта выступлений на публике, и это меня очень пугало. Высказанные мною на партийном собрании по этому поводу опасения не были приняты во внимание, и это решение было утверждено.

Это было первое поручение, и я тогда даже не мог предположить, что через короткое время, у меня будет столько различных поручений, что это первое будет казаться мелочью. От основной работы, вечерней школы и семейных обязанностей, меня никто не освобождал, и на выполнение партийных поручений требовалось время. Я стал чем-то походить на свадебную лошадь, у которой голова в цветах, а спина в мыле. Кроме того, как староста класса, я ходил по баракам и интересовался, почему тот или иной ученик не посещает школу, а как член Народной дружины, принимал участие в патрулировании по улицам посёлка.

Благодаря тому, что в те годы подписные издания стоили буквально копейки, почти каждая семья выписывала по нескольку газетных и журнальных изданий. У многих каждый вечер почтовые ящики были забиты битком. Почтальоны с толстыми сумками на ремне походили больше на носильщиков, чем на работников связи. Почти у каждого в квартире или в комнате были установлены радиоточки, которые целыми днями сообщали слушателям зарубежные, союзные и областные новости. Каждый мог, не выходя из дома, узнать обо всех новостях, происходящих в мире, стране и в области.

С большими помехами, но уже можно было посмотреть одну телевизионную программу. При такой осведомлённости очень трудно было чем-то заинтересовать слушателей, тем более, что все новости я узнавал из тех же источников. На первых порах, я брал газеты, отмечал интересные, на мой взгляд, события, произошедшие за неделю, и зачитывал эти статьи собравшимся в Красном уголке слушателям политинформации. Я прекрасно понимал, что все эти события недельной давности никого уже не интересуют, но какими-то другими данными, я в то время не располагал. Все делали вид, что внимательно слушают, а на самом деле, каждый сидел и думал о чём-то своём, блуждая полусонными глазами по потолку и стенам небольшого помещения.

Со временем Райком партии стал нам, политинформаторам, изредка «подкидывать» интересные материалы, которые не публиковались в средствах массовой информации. Много интересного стала публиковать новая газета «Аргументы и факты», которая ещё не была в массовой подписке, иногда удавалось «выудить» что-то интересное из эфира по радиоприёмнику, и у слушателей постепенно появился интерес к политинформациям.

Стали даже задавать вопросы, на которые я не всегда сразу мог дать ответы. В таких случаях, приходилось искать источники информации, чтобы правильно на них ответить. Являясь рабочим, и каждый день, находясь в рабочих коллективах, я прекрасно знал интересы своих товарищей. И каждый раз, готовя материалы к очередной политинформации, стал стараться найти ответы на возникавшие в коллективах вопросы. Все эти новаторские мероприятия, заметно повысили интерес слушателей.

Избрание заместителем председателя Разведкома.

Не успел я, как следует освоиться с первым партийным поручением, как на очередном перевыборным профсоюзном собрании, меня избирают заместителем председателя Разведкома. Несмотря на мой самоотвод по причине того, что я почти не знаю устава профсоюза и по этой причине не могу замещать председателя, собрание проголосовало единогласно за моё избрание. Теперь вдобавок ко всему, я стал, обязан участвовать на всех заседаниях комитета.

Почти сразу же, после перевыборного собрания, председатель Разведкома, Богачёв Николай Яковлевич ушёл в отпуск, и вся профсоюзная работа легла на мои плечи. Я еле дождался его возвращения.

Избрание председателем Разведкома.

Не зря говорят: «Чем дальше в лес – тем больше дров». Через год, на очередном профсоюзном собрании, меня избирают уже председателем Разведкома. Побыв заместителем те два месяца, которые председатель был в отпуске, я понял, насколько нелегка и неблагодарна эта должность. Не зря говорят, что профсоюзный работник находиться между молотом и наковальней. Проще говоря: между начальством и рабочим коллективом. Не всегда интересы этих двух сторон совпадали, и в таких случаях профсоюзу, а председателю в первую очередь, приходилось испытывать определённое давление с двух сторон. Для этого, особенно председателю, нужно было хорошо знать законы, особенно КЗОТ. (Кодекс законов о труде). Уже, будучи избранным председателем, о КЗОТе я имел самое смутное представление, из-за чего, на первых парах, нередко попадал в неприятные положения.

Не прошло и пару месяцев после приёма дел у бывшего председателя Разведкома Богачёва Николая Яковлевича, как я получил документ из прокуратуры о том, что мы нарушаем такой-то закон и нам рекомендовано немедленно исправить положение. У одной работницы ГРП закончился Трудовой Договор, и она решила уволиться, а начальник её заявление не подписал. Эта работница, зная о том, что при окончании Трудового Договора предприятие не имело права её задерживать, обратилась в прокуратуру, которая незамедлительно прислала в адрес администрации и профсоюзной организации грозное письмо, с требованьем выполнить определённый пункт КЗОТа.

После этого случая, мне пришлось со всем вниманием обратиться к изучению законов о труде. Вскоре Мурманский ОБЛСОВПРОФ (областной совет профсоюзов) организовал недельные курсы для председателей профсоюзных организаций области по изучению Трудового Законодательства. Проучившись на подобных курсах несколько раз в Мурманске, потом в Апатитах и в Ленинграде, я стал меньше попадать в неприятные истории.

Познав законы, мы, члены Разведкома, чаще стали не соглашаться с какими-то решениями администрации предприятия, что приводило начальство к раздражению. Несколько раз Осипов Серафим Сергеевич приглашал меня на беседы, где пытался внушить мне, что у профсоюза и администрации единые задачи и поэтому нам надо жить дружно. К сожалению, не всегда так получалось. Особенно много разногласий было по поводу увольнения работников по инициативе администрации.

В отличие от промышленных предприятий, где состав работников не менялся годами, геологоразведочные партии очень часто, словно меха гармошки, то расширялись, то сокращались. Во время сокращения штатов, ни один работник не мог быть уволены без согласия профсоюзной организации. Такие увольнения проходили очень болезненно, как для самого увольняемого, так и для администрации и Рудкома. Приходилось очень тщательно изучать семейное положения каждого кандидата на увольнение.

К сожалению, не всегда предложения администрации совпадали с решением Рудкома и на этой почве возникали конфликты, особенно по поводу увольнения любителей выпить. Администрация предлагала уволить, а мы выступали против увольнения и давали этому выпивохе шанс встать на правильный путь. Бывали случаи, когда человек действительно «брался за ум» и исправлялся, но были и такие, которые не оправдывали наше доверие, и при повторном разборе, мы были вынуждены давать согласие на его увольнение. В первом случае можно было услышать слова благодарности провинившегося и недовольство администрации, а во втором, всё наоборот.

Простому обывателю могло показаться, что первичная профсоюзная организация кроме сбора профсоюзных взносов ничем больше не занималась. На самом деле, дел хватало. Нужно было избрать и организовать работу общественных инспекторов по технике безопасности. Держать под контролем обеспечение работников спецодеждой. Организовать соцсоревнование между бригадами. Через определённые промежутки времени провести подведение итогов и поощрить победителей. Распределить поступившие путёвки в дома отдыха, санатории, в пионерские лагеря и путёвки в зарубежные поездки. Оформить больничные листы. Если у кого-то рождался ребёнок, поздравить родителей и выделить деньги для приобретения подарка. Тут же вставал вопрос об устройстве этого ребёнка в детские ясли.

Эти вопросы решались нелегко, потому, что геологоразведка своего садика не имела, и каждый раз приходилось договариваться со сторонними организациями, о выделении места. Взамен проводили какие-то ремонтные работы или снабжали садик различными строительными материалами.

Так, например, в 1967 году, мы с большим трудом устроили в детский садик всего 3 ребёнка, а в 1968 после того, как мы провели электромонтажные работы в одном из садиков, и снабдили садик дефицитной краской, нам удалось устроить уже 29 ребятишек разного возраста. Причём, электромонтажные работы пришлось проводить мне. Необходимо было выделить деньги и организовать посещение к заболевшему работнику. Перед Новым годом отправить гонца в Ленинград за подарками, которые потом вручали всем детям на Новогодней ёлке. Помню, на одном из заседании Разведкома развернулась дискуссия на тему: до какого возраста детям вручать подарки. В конечном итоги приняли решение: вручать подарки всем детям на новогодней ёлке со дня рождения до окончания школы.

Не забывали и женщин. В праздник 8-го Марта вручали им цветы и различные скромные подарки. Особенно нелегко было весной в Заполярье раздобыть живые цветы, но каждый раз нас выручали школы, которые выращивали их в своих пришкольных теплицах. Но тоже не бескорыстно. Эту любезность, приходилось оплачивать какими-то работами или выделять школе те же краски, которые в то время были в большом дефиците, или какие-то строительные материалы.

Женщины, в основной своей массе были благодарны нам за то внимание, которые мы им уделяли. Но если одной попадался менее дорогой подарок чем другой, то можно было услышать неприятные слова в наш адрес. Чтобы как-то разнообразить быт геологоразведчиков организовывали спортивные секции, коллективные выезды на рыбалку, за ягодами, культпоходы загород, вечера отдыха типа «Огонёк». В 1966 году у нас была только одна секция: лыжная, а в 1967 уже работали: волейбольная, лыжная, стрелковая, городошная и легкоатлетическая.

Иногда приходилось «копаться в чужом белье»: восстанавливать в чужой семье прерванные супружеские отношения, предлагая дебоширу угомониться, прекратить пить и восстановить мирные супружеские отношения в семье. Такие рейды были крайне неприятны, но общественный долг обязывал это делать.

В работе с детьми, мы не ограничивались одними подарками к Новому году. По инициативе Осипова Серафима Сергеевича, организовали пионерский отряд, в который вошли почти все дети работников ГРП и назвали его «Комаровец» в честь погибшего космонавта СССР. Рядом с конторой очистили площадку от кустарника, укатали катком, который я пригнал с одной строительной организации, и соорудили детскую спортивную площадку с пьедесталом почёта, на котором вручали победителям различных игр и спортивных соревнований шоколадные медали.

Очень остро стоял вопрос с жильём. Геологоразведка если и строила жильё, то только типа времянок. Министерство Геологии средств на строительство жилья капитального не выделяла, ссылаясь на то, что геологоразведочная партия расположена на территории города и должна сама изыскать средства на долевое строительство, совместно с градостроительной организацией.

Потребовалось несколько лет, чтобы убедить вышестоящее начальство изменить своё решение. Даже мне, будучи избранным в вышестоящие профсоюзные организации, пришлось неоднократно ставить этот вопрос в своих выступлениях перед руководством министерства. Однажды Министр Геологии А.В. Сидоренко посетил нашу ГРП и его внимание в числе других, было обращено на неудовлетворительные жилищные условия работников ГРП. К нашей радости, наконец-то он пообещал рассмотреть этот вопрос на коллегии Министерства. В конечном итоге, деньги были выделены, и было построено несколько квартир в капитальном пятиэтажном доме. Выделенных денег на строительство целого дома не хватало, и поэтому вошли в долю и построили дом совместно с Ковдорским ГОКом.

Как говориться: «Лиха беда начало». С избранием председателем Рудкома, количество «портфелей» стало возрастать. Через короткий промежуток времени, меня избирают в Групповой профсоюзный комитет геологоразведчиков Кольского полуострова, расположенный в Апатитах при Кольском РАЙГРУ, а затем в профсоюзный комитет Северо-Западного Геологического Территориального Управления, который располагался в Ленинграде при СЗТГУ. Помимо поручений профсоюзных комитетов, куда я был избран, я должен был присутствовать на всех заседаниях этих организаций. А это очень частые командировки то в Апатиты, то в Ленинград. При этом, от основной работы электрика меня никто не освобождал.

Я продолжал обслуживать все электроустановки ГРП, учился в вечерней школе, и семье нужно было уделять должное внимание. Нагрузка была запредельная. Однажды у нас появился представитель ЦК профсоюза с проверкой работы нашей профсоюзной организации. Долго беседовал со мной, после чего за несколько дней обошёл все буровые станки, все шурфы и канавы, где работали буровые и горные рабочие, пообщался с жителями посёлка и уехал без ознакомления нас с результатами проверки. Единственно, он сказал, что ему понравился клуб и та работа, которая в нём проводилась. Через несколько недель пришла бумага из ЦК, где говорилось, что-такого-то числа на заседании Президиума Центрального комитета профсоюза рабочих геологоразведочных работ, работа нашей профсоюзной организации была признана удовлетворительной, а мне, как председателю, была объявлена благодарность.

Должен признаться, что эту бумагу читать было приятно. Не часто приходилось получать благодарности от столь высоких организаций. От непосредственных, более низких профсоюзных руководителей, доводилось получать и выговора. Особенно памятен выговор за несвоевременную сдачу годового финансового отчёта. Мы получали 45% отчислений от профсоюзных взносов, и каждый квартал должны были отчитаться в произведённых расходах. Поквартально, мы отчитались вовремя, а годовом отчёте никак не сходился дебет с кредитом. Уже давно прошли определённые сроки, а мы с казначеем никак не могли сверстать годовой отчёт. У нас получалась то недостача, то излишки. Началось с того, что в один из вечеров, когда я разбирался после смены с профсоюзными бумагами, ко мне в кабинет с испуганным видом и с какими-то бумагами в руках «влетела» казначей, с ошеломляющим сообщением о том, что в нашей профсоюзной кассе недостача.

В те годы за такие нарушения наказывали очень строго, вплоть до судебного разбирательства. Когда я подключился к разбору наших финансовых документов, то у нас получились излишки. Те и другие суммы были настолько мизерны, что было желание вложить свои деньги и завершить злополучный отчёт. Но этого, к сожалению, делать было нельзя и, несмотря на поджимающие сроки, пришлось докапываться до истины до конца.

31 декабря, люди уже начали готовиться к празднованию Нового года, а мы продолжали ковыряться в своих бумагах и выслушивать бесконечные звонки с угрозами из Апатитов от вышестоящего профсоюзного председателя Богомаза Леонида Петровича. Когда мы уже совсем запутались и пришли в отчаянье, вдруг неожиданно моя партнёрша соскочила со стула и радостно провозгласила, что она поняла причину, почему наш отчёт не сходится. В тот год в стране произвели замену денег, и она в одном месте производила расчёты новыми деньгами, а в другом старыми. В результате получился такой винегрет, что разобраться было почти невозможно. Когда мы стали считать свои доходы и расходы в одной валюте, то всё сошлось до копейки. Хотя и с большим опозданием, годовой отчёт был отправлен по адресу, а я получил взыскание от председателя группового комитета профсоюза Кольского РАЙгру Богомаза Леонида Петровича.

Летом 1960 года была завершена разведка Ковдорского месторождения вермикулита и геологи принимают решение, что теперь следует заняться флогопитом. Вся техника и все силы были переброшены на Северо-Западный участок предполагаемого месторождения. И первые скважины показали, что на глубине 100 – 150 метров от поверхности земли залегают огромные залежи слюды флогопита. После детальной разведки было определено, что данное месторождение превосходит все известные на тот момент мировые залежи этого минерала.

После успешной защиты месторождения в Государственном комитете по запасам, было принято решение о выдвижении кандидатов на соискание Ленинской премии. В 1966 году за открытие и разведку Ковдорского месторождения флогопита были удостоены Ленинской премии: Сидоренко Александр Васильевич – академик, Министр геологии СССР; Голуб Юрий Михайлович – заместитель начальника производственного управления Министерства геологии СССР; Никитин Пётр Михайлович – начальник Северо-Западного геологического управления; Терновой Владимир Иванович – главный геолог Ковдорской ГРП; Осипов Серафим Сергеевич – начальник Ковдорской ГРП; Сулимов Борис Иванович – старший геолог Ковдорской ГРП; Сухачев Алексей Иванович – директор Ковдорского ГОКа. В те годы эта премия составляла семь тысяч рублей, так что каждому Лауреату досталось по одной тысяче.

За открытие и разведку флогопитового месторождения несколько рабочих были удостоены Государственной премии в размере 100 рублей. В их число попал и я. В то время моя зарплата была чуть больше полученной суммы. Для получения данной премии было оформлено и отправлено в Москву целая куча различных бумаг и характеристик. После полугодового рассмотрения, мы получили эти деньги.

Лауреаты получали свои награды в Москве. Вручал им эту премию Академик Келдыш. Как потом рассказывал Осипов Серафим Сергеевич, на банкет, который они устроили в одном из ресторанов Москвы, Келдыш прийти отказался, сославшись на большую занятость.

Вернувшись в Ковдор, Осипов, Сулимов и Сухачев решили ещё раз «обмыть» свои награды в Ковдорском ресторане. На этот банкет были приглашены в том числе: Никифоров Виктор Сергеевич как парторг Ковдорской ГРП и я, как председатель Разведкома. В самом начале этого торжества, официантка ресторана немножко попортила настроение участникам банкета. У старшего геолога Сулимова Бориса Ивановича была привычка морщить лицо и выворачивать губы. В такие минуты, он очень походил на нетрезвого человека. Когда старшая официантка, Мария Николаевна вышла из своей коморки и, увидев Бориса Ивановича с такой гримасой, категорично заявила, что обслуживать нас не будет потому, что среди нас сидит пьяный.

Все были настолько удивлены таким заявлением, что Сухачев Алексей Иванович даже вскочил со своего стула, удивлённым взором осмотрел всех сидящих и, не увидев не трезвых за столом, приказал немедленно обслужить нашу компанию. В те годы главным застройщиком в городе, да и в районе был Ковдорский ГОК и директор комбината фактически был выше председателя горсовета. Даже горсовет не мог решить многие вопросы без Сухачева потому, что основные средства находились у комбината.

Услышав такое приказание, Мария Николаевна несколько смутилась и начала накрывать наши столы. Бориса Ивановича, произошедшая сцена заметно покоробила, на какое-то время он перестал гримасничать, а успокоившись, продолжил в том же духе.

Следует отметить, что в Ковдорской геологоразведочной партии подобрался, в своей основе, дружный, честный, талантливый и трудолюбивый коллектив, во главе с прекрасным организатором, и талантливым геологом, Осиповым Серафимом Сергеевичем. Это был уже не очень молодой, с большим жизненным опытом человек, всю свою жизнь посвятивший геологии. Говорили, что в своё время, где-то на Севере, он возглавлял коллектив, состоящий в основном из заключённых. Видимо там он приобрёл огромный опыт, только по внешним признакам определять характер и деловые качества человека.

Уже, будучи председателем Разведкома, мне доводилось иногда присутствовать при беседах Серафима Сергеевича с соискателями рабочего места в ГРП. Некоторым товарищам он не давал добро на оформление, несмотря на то, что этот человек имел специальность необходимую коллективу. Как-то на одной из таких бесед, когда он отказал одному молодому человеку в приёме на работу, на мой вопрос: почему он принял именно такое решение? Он ответил, что по поведению, по внешнему виду и по тому, как он говорит, он определил, что этот человек не подходит для наших работ.

Инженерную группу возглавлял симпатичный, спокойный, уравновешенный, талантливый, сравнительно молодой Смирнов Альберт Александрович. По его предложениям было внедрено немало различных новшеств, которые значительно облегчили труд буровиков и горняков, и повысилась производительность труда. Так, например, по его предложению деревянные треноги были заменены на металлические мачты, которые стали крепиться прямо на буровой вышке, что значительно повысило технику безопасности и значительно сократило время на перевозку буровой вышки на новую точку.

Однажды Альберт Александрович показал мне ружье, на котором было выгравировано, что данное оружие было изготовлено по личному заказу Геринга. Обработка стволов была настолько идеальна, что в них можно было смотреться как в зеркало. На мой вопрос: где он его раздобыл? Он так и не ответил, сказав, что это – тайна.

После ухода Серафима Сергеевича на пенсию, Альберт Александрович возглавил Ковдорскую ГРП. К сожалению, он рано ушёл из жизни.

Главным механиком ГРП был молодой, недавно окончивший институт и работающий по направлению учебного заведения, Никифоров Виктор Сергеевич. При переводе меня электриком, мой непосредственный начальник. Это был худощавый, среднего роста, чернявый с небольшими усиками, очень подвижный, трудолюбивый человек. Он очень гордился, что имел звание инженера, но в то же самое время не гнушался самой черновой работы. Бывали смены, когда за один день я не в состоянии был выполнить все работы, он хватал когти и лазил вместе со мной по столбам и по деревьям при постройке электролиний. Во время моего отпуска, он из главного механика превращался электриком и полностью выполнял все электромонтажные работы. Мы с ним настолько сдружились, что однажды по его предложению даже выпили на брудершафт. Благодаря такой дружбе с непосредственным начальником, несмотря на большую нагрузку, работать было легко. Я всегда был уверен, что в трудную минуту, я получу как физическую, так и моральную поддержку.

Когда его перевели в Апатитский Райком партии инструкторам, он хотел и меня «перетащить» туда, но меня спасло то, что я не имел среднего образования. При одной из встреч, он рассказал, что моя кандидатура даже рассматривалась в Райкоме, но не прошла по вышеупомянутой причине, о чём он очень сожалел.

Немалую роль в открытие и разведке мировых запасов полезных ископаемых, сыграл старший, а в дальнейшем главный геолог ГРП Сулимов Борис Иванович. Каждую ночь почти до утра не угасал свет в окошке его небольшой комнатке во времянке. Всё это время, он рисовал какие-то чертежи и схемы и вёл какие-то расчёты.

Упомянутый мной ранее начальник горного участка Рейнберг Эдгар Карлович, хорошо знавший горное дело, всё время что-то мастерил и совершенствовал. Немало различных приспособлений было внедрено в производство, которые значительно облегчили труд горняков, но один из его агрегатов не только не облегчил, а наоборот утяжелил работу шурфопроходчиков. Вместо воротка, который обычно применялся при проходки шурфов, он изготовил какое-то подобие подъёмного крана, где кроме поднимаемой бадьи нужно было прокрутить вручную кучу шестерён. Мы какое-то время помучились с этим изобретением, а потом отказались от этого агрегата.

С бригадиром мастерской Ивановым Владимиром Петровичем, мы были знакомы ещё до того, как я устроился в геологоразведку. Работая в Ленинграде, я иногда приезжал в гости к моим родственникам в Пинозеро, где проживала в то время семья Ивановых. Моя тётушка крестила их детей, и они с моими родственниками были кумовьями и часто ходили, друг к другу в гости. Вполне естественно, находясь в это время в Пинозере, я тоже ходил вместе с ними к Ивановым.

В Ковдорской ГРП, мы встретились с Володей снова, но уже в качестве сослуживцев. Он работал слесарем по ремонту оборудования и в то же самое время являлся бригадиром слесарей. Это был, прежде всего, слесарь – универсал. Он мог работать на всех металлообрабатывающих станках, какие были установлены в мастерской. Он не просто отрабатывал свои положенные восемь часов, а к любому делу подходил вдумчиво и творчески. Иногда его премия за рационализаторские предложения превышала его месячную зарплату.

Он всё время находился в поиске, что-то изобретая и усовершенствуя. Одним словом - от скуки на все руки.

Насколько дорожили геологи своей честью можно судить по самоубийству Амахина Леонида Тимофеевича. Лёня, несмотря на свой молодой возраст, считался одним из талантливейших геологов ГРП. Он внёс заметный вклад в разведку Ковдорских месторождений. Был очень скромен, дисциплинирован, и умеренно пьющим человеком. Но однажды по какой-то причине напился так, что не мог выйти на работу. На следующий день, протрезвев и осознав, что совершил непоправимый проступок, который чернит его репутацию и затрагивает его незапятнанную честь, он взял и повесился. Может быть, кто-то и посмеётся над его поступком, но это показывает, насколько люди того времени свою честь ценили дороже жизни.

Почти каждое лето приезжали в Ковдор студенты Ленинградского университета, геологического факультета на практику. Несколько лет руководителем этих групп была О.М. Римская-Корсакова – доцент Ленинградского университета. Ольга Михайловна не только руководила этими студентами, но продолжала заниматься исследовательской работай на Ковдорском месторождении. Она начала изучать Ковдорский массив ещё в довоенные годы, и, работая преподавателем, продолжала заниматься научной работой. Соприкасаясь с этой женщиной по работе, меня каждый раз удивляла её простота в общении с окружающими, эрудиция, умение общаться с людьми любой категории от учёного до алкоголика. В то же самое время, в неторопливом, мягком голосе, неторопливых, спокойных движениях угадывался твёрдый и решительный характер волевого человека.

Долгое время я думал, что Ольга Михайловна однофамилица знаменитого композитора. Но однажды меня послали работать в домик, где она жила. Восстановив повреждение в электропроводке, мы с ней разговорились, и она сказала, что Римский Корсаков её родной дед. У неё был отличный, по тем временам, японский транзисторный радиоприёмник. Я как-то набрался нахальства и спросил у неё: не сможет ли она продать мне эго. На что она ответила, что это подарок внука, а подарки, как известно не продаются. Внук купил его в Японии, во время одной из командировок.

Лабораторию возглавляла жена директора Ковдорского ГОКа, Попова Галина Сергеевна. По сути дела, это была не просто лаборатория, а небольшой научно исследовательский институт, со своим штатом, с набором различных приборов и станков. Главной задачей лаборатории было разработка методов обогащения разведанных месторождений полезных ископаемых, определение их запасов, качества и мест применения, как в промышленности, так и в быту. Разведать какое-то месторождение ещё недостаточно. Нужно ещё доказать, что оно нужного качества, в достаточном количестве и может где-то использоваться. Так, например, долгое время специалисты придирались к качеству Ковдорского флогопита. Лаборатории пришлось изрядно поработать, чтобы доказать, что качество не только не хуже, но по некоторым параметрам даже превосходит знаменитые месторождения. Галина Сергеевна много часов провела за пультом кенотрона, испытывая тонкие пластинки флогопита на пробой высоковольтным электрическим током.

Мне частенько доводилось работать в этой лаборатории потому, что осветительная аппаратура, грохота, тигли, сепараторы, станки по обрезке слюды на различные фрагменты и многие другие агрегаты требовали постоянного технического обслуживания. Как-то меня заинтересовало: почему у Галины Сергеевны и Алексея Ивановича разные фамилии, хотя они являлись законными мужем и женой? На мой вопрос, Галина Сергеевна ответила, что они с Алексеем Ивановичем заканчивали один и тот же институт, по одной и той же специальности, и знали, что скорей всего придётся работать на одном предприятии. По Советским законам, супруги не имели право работать под началом один от другого. Чтобы не вызывать в таких случаях подозрений, при регистрации брака было принято решение, фамилии не менять. Галина Сергеевна не стала Сухачевой, а осталась при девичьей фамилии, - Попова.

Витя, (Валин брат) устроился на работу на рудник «Железный» в качестве грейдериста. Он не только успешно справлялся с возложенной на него работой, но и после смены успевал с начальником участка съездить на грейдере на рыбалку и на охоту. Один раз, при очередной такой поездке, они утопили в болоте свою машину по самую раму, и пришлось посылать на подмогу бульдозер.

Виктор, какое-то время переписывался с Хохловой Анной Фёдоровной, которая работала учительницей в деревне на его родине. По всему было видно, что дело шло к свадьбе. И доработав до отпуска, он поехал на родину и привёз уже Белову Анну Фёдоровну в Ковдор. Таким образом, количество родственников в Ковдоре продолжало увеличиваться. Аннушка, как мы потом её начали звать, сразу же влилась в наш родственный коллектив. Все её полюбили за мягкий, спокойный, уравновешенный, характер. Она никогда не выносила свои невзгоды и переживания на люди. При любых неприятностях оставалась улыбчивой и общительной, всем своим видом заряжая окружающих своим оптимизмом. Несмотря на то, что на её долю выпало немало неприятностей, окружающим казалось, что над её головой всегда светит яркое солнце, а все невзгоды проходят мимо неё.

В Ковдоре, она продолжила работу в школе с учениками младших классов. Вскоре у них родился сын Юрка, который после окончания военно-морского училища трагически погиб в автомобильной катастрофе. В Ковдоре, Виктор вначале получил комнату в бараке, а потом квартиру в каменном пятиэтажном доме, где прожив очень короткое время, они уехали в Осташков, где проживали Анины родители. Там родился у них ещё один сын: Игорь. В последствие, вначале умирает Виктор, а потом погибает Юра.

После выхода замуж моей сестры Фаины за Карпова Николая, число наших родственников возросло ещё на одного человека. Это был выходец из Беларусии, чуть выше среднего роста, худощав с густыми чёрными волосами на голове, с взрывным характером. Он старался не пропустить ни одной возникавшей драки, где принимал самое активное участие и почти всегда выходил победителем. В одно и то же время, он мог быть мягким, сговорчивым, и покладистым, а также суровым, мстительным и беспощадным.

В мае 1962 года у них родился сын Валерка, и через небольшой промежуток времени они уехали на Украину, в Кривой Рог. Николай частенько прикладывался к водочке и считал, что виноваты в этом его многочисленные друзья, которые каждый раз находят причины для очередной выпивки. Желая убежать подальше от крепко споенного коллектива, он решил уехать подальше и начать жизнь «с чистого листа». Сбежать от самого себя не удалось, и Коля допился на новом месте до «Белой горячки». Вдобавок ко всему начал погуливать. Не выдержав такой жизни, Фаина уже с двумя детьми (5.08. 66 года в Кривом Роге у них родилась дочь Елена) вернулась в Ковдор.

В нашем полку опять прибыло. Но на этом увеличение количества наших родственников не ограничилось. Примерно в 1965 или в 1966 году мы получили очередное письмо от Валиных родителей, где они сообщали, что вернулся со службы их сын Володя и ему нужно подыскать какое-нибудь местечко, чтобы не остаться на всю жизнь в колхозе. Город ещё вовсю строился, и подыскать работу было не очень сложно. Так появился в Ковдоре и Володя. Он устроился на работу на буровой участок рудника «Железный», где проработал до самой пенсии. Женился на Маше Туевой. У них родились две дочери: Ольга и Лена.

В городе, как и по всей стране, велась непримиримая борьба с пьянством и с различными нарушениями общественного порядка. В помощь милиции на каждом предприятии были созданы народные дружины. Такая дружина была и в ГРП, которая работала успешно и неоднократно признавалась лучшей в районе. Каждый раз, по утверждённому графику, мы патрулировали с красными повязками не только по улицам, но и бывали во многих неблагополучных семьях и злачных местах посёлка. Особенно сложно было разбираться с семьями, где процветало пьянство. Сплошь и рядом наблюдались случаи, когда жёны пьяных и буйных мужей вызывали милицию, а потом отказывались писать заявление о побоях.

В связи с этой борьбой, были и анекдотичные случаи. На одной из улиц поселка, барак стоял на одной стороне улицы, а туалет на противоположной. И чтобы воспользоваться этими «удобствами» нужно было перейти через дорогу. Один мужичок, после обильного ужина и нескольких стаканчиков «Столичной», решив воспользоваться удобствами напротив, ступил на дорогу. Проходивший по улице милиционер, завидев появившегося на дороге нарушителя общественного порядка, схватил его за шиворот и оттащил в отделение милиции. Жена задержанного, прождав какое-то время, кинулась искать потеряшку. После безуспешных поисков в туалете, близстоящих бараках и соседних канавах, на поиски подключились соседи и близкие друзья. Когда после безрезультатных обследований всех предполагаемых мест, где мог бы находиться пропавший, жена обратилась в милицию с заявлением, то ей сказали, что её мужа уже нашли, и он находится на нарах в вытрезвителе. После этого случая, нетрезвые мужички этого барака стали ходить в туалет с большой опаской, как в разведку.

Видимо, от количества задержанных на улице нетрезвых людей определялось качество работы милиции, потому, что очень часто доставлялись в отделение люди, слегка выпившие и спокойно шагавшие по улице по своим делам.

Во время нашего дежурства, мы стали свидетелями одного забавного случая, когда пьяный милиционер тащил в отделение совершенно трезвого гражданина. На наши предложения отпустить задержанного, милиционер никак не реагировал и продолжал тащить молодого мужчину в сторону милиции. Нас это всех возмутило, и мы решили последовать за ними. В отделении, дежурный отпустил задержанного, а молодого милиционера при нас распоясал и затолкал в камеру. Мы были рады, что на сей раз справедливость восторжествовала. Возможно, после нашего ухода он его выпустил, но после этого случая, мы с этим милиционером больше не встречались.

Несмотря на большую загруженность на работе и несметное количество общественных «портфелей», четвёртого июня 1964 года, после трёхлетнего обучения в вечерней школе, я успешно сдал экзамены за восьмой класс. Если просто сказать, что учиться было трудно, это значит, что ничего не сказать. Днём нужно было работать, зарабатывать деньги на прожитьё, а для повышения своих знаний оставался только вечер и ночь. На сон оставалось не более трёх четырёх часов в сутки. Иногда, при срочных перевозках буровых станков на новые точки и аварийных случаях, приходилось работать и ночью. В таких случаях приходилось пропускать занятия, а потом навёрстывать упущенное.

В полученном аттестате красовались: три – 5, четыре – 4 и три - 3. Это был далеко не «Красный диплом», но если учесть, с какими знаниями я пришёл в школу и в каких условиях учился, то смело можно сказать, что все эти три года прошли для меня не напрасно и за это время я приобрёл какие-то знания, которые очень пригодились в дальнейшей жизни. За эти три года я настолько втянулся к такому образу жизни, что решил продолжить обучение и дальше. Строящимся предприятиям района нужны были мастера различных специальностей, и вечерняя школа начала обучать таких специалистов. Помимо Аттестата о среднем образовании, стали вручать Диплом, о присвоении звания Мастера определённой специальности. Обучение шло по программе техникума. За два года получить сразу два Диплома было очень заманчиво, и я, без долгого раздумья, подал документы для зачисления в девятый класс.

Несмотря на то, что прошли более шестнадцати лет с тех пор, как я уехал от тёти Жени и за это время у неё уже выросли свои дети, она продолжала опекать меня своей заботой и вниманием. В 1963 или в 1964 году, когда она уже жила в Котласе, всё бросила и приехала к нам, чтобы посмотреть, как мы устроились на новом месте. В те годы проехать в Ковдор было не просто. Во-первых, нужно было оформить пропуск, который выдавался по вызову, приглашающей стороны. Да и добраться до Ковдора можно было только с пересадками. Несмотря на это, она преодолела все эти неудобства и добралась до нас.

Погостив короткое время, осталась довольна нашей жизнью, и стала собираться в обратную дорогу. Помимо поезда, из Ковдора в Ленинград можно было добраться самолётом. 45 минут на АН – 2 до Кировска, а оттуда всего за два часа на ИЛ – 14 до Ленинграда. Вместо полутора суток, на всю дорогу уходило всего несколько часов. Чтобы сократить время пребывания в дороге, мы стали уговаривать тётю Женю ехать до Ленинграда не поездом, а лететь самолётом. Какое-то время она и слушать не хотела о самолёте, ссылаясь на боязнь высоты. «Стоит мне увидеть, что земля уже далеко, так сразу же у меня сердце разорвётся» - говорила она. В конечном итоге, её удалось уговорить. Я взял на её имя билет, и в указанный в билете день поехал на автобусе провожать её до нашего аэропорта.

Десять километров нужно было добираться автобусом. Время было зимнее, дороги от снега не чистились, и проезжая часть напоминала корыто. Встречные машины взбирались на борта этого корыта и разъезжались с большим креном, с небольшим зазором между кузовами. Я сел в автобусе на заднее сиденье с левой стороны, а тётю Женю усадил справа. Уже за посёлком, мы встретились с самосвалом, который двигался в противоположную сторону. При сближении, обе машины взобрались на борта дорожного корыта и, не снижая скорости, с большим креном, стали разъезжаться. Крен был настолько велик, что я почти лёг на левый борт автобуса. Неожиданно, автобус дёрнулся, словно его кто-то схватил за заднее место, тут же раздался скрежет металла, в салон полетели осколки стекла, и мимо моего виса пролетела какая-то изогнутая, толстая железяка. Я еле успел отскочить от неё в сторону.

В корпусе машины образовалась сплошная щель, начиная от водительской кабины до самого конца автобуса. При сближении, одна из машин на несколько сантиметров соскользнула вниз со снежного уклона и крюк заднего борта самосвала, пробив левое боковое стекло, и очутившись в салоне автобуса, разорвал ему весь левый борт.

Так получилось, что с левой стороны у самого борта сидел я один, и после этой аварии, все пассажиры, как по команде повернули свои головы в мою сторону, чтоб определить, жив я или нет. Всё произошло настолько быстро, что я даже не успел испугаться. Осыпанный осколками стекла, я сидел в полуметре от образовавшейся дыры, и с изумлением смотрел на рваные детали, торчащие по всему салону автобуса. Мне повезло, что я успел быстро среагировать и вовремя отскочить в сторону. Пролетевший по салону крюк, прошёл как раз на уровне моей головы. Стоило мне замешкаться на какое-то мгновенье, и всё могло бы кончиться печально. Все пассажиры тогда говорили, что я родился в рубашке. Больше всех, конечно же, испугалась за меня тётя Женя, которая тут же бросилась в мою сторону и стала оглядывать меня со всех сторон. Убедившись в моей невредимости, она бросилась ко мне на шею, крепко обняла и громко разрыдалась. Уже, сидя в самолёте, она грустно улыбалась и продолжала вытирать глаза носовым платочком.

Проводив самолёт, я и еще несколько человек провожающих, сели в рваный автобус, и Алик Кузнецов повёз нас обратно.

С семьёй Кузнецовых мы были соседями по бараку. Они жили в комнате №1, где когда-то жил Боря Евтушенко, а мы в комнате №2, и двери наших комнат располагались напротив друг друга. У них, как и у нас, было тоже двое детей: сын Юра и дочка Наташка. Как правило, в те годы соседи жили между собой очень дружно. Не считалось зазорным забежать по-соседски за щепоткой соли, за горбушкой хлеба, за каким-нибудь советом или просто поделиться какой-нибудь новостью.

Наши комнаты были угловые и в зимнее время стены промерзали до такой степени, что под кроватями висели глыбы льда. На полу босиком было стоять невозможно. Приходилось переминаться с ноги на ногу. При жарко натопленной печи, температура в комнате была не однородна, а располагалась какими-то слоями: до пояса был экватор, а ниже - Северный полюс. За ночь, в комнатах так настывало, что вода в ведре покрывалась сверху тоненьким льдом, и прежде чем напиться нужно было кружкой или каким-либо другим предметом пробить в образовавшемся льду небольшую лунку.

Каждое утро приходилось прикладывать немало усилий, чтобы заставить себя вылезти из-под тёплого одеяла. В выходные дни, приходилось сразу же бежать в сарай за дровами и затоплять печку, а в будние быстренько одеваться, отводить детей в садик и бежать на работу. Даже после раскалённой с вечера плиты до красна, теплей, утром не становилось. Стоявшие в те зимы тридцати и более градусные морозы, к утру не оставляли в комнате и следа от вечернего тепла. По ночам, во время сна, дети частенько раздевались, простывали и очень часто болели. Нужно было искать какой-то выход. В конечном итоге, он был найден.

В нашем универмаге появились в продаже электрические духовки, и за короткий срок, они все были распроданы. Кто-то приобрёл их для приготовления пищи, а мы и многие другие жители бараков, для обогрева своих жилищ. По утрам вставать стало на много приятнее, но за ночь, этот аппарат сжигал столько энергии, что побуждал задуматься о целесообразности его дальнейшего применения. Но как говориться: «Голь на выдумки хитра». Многие нашли способы отключения электросчётчиков, и стали на ночь их отключать, а утром, перед уходом на работу, возвращать в исходное положение. Наши соседи, Кузнецовы, тоже спасались от холода подобным способом. Местные руководители, очевидно, пронюхали, о подобном методе спасения жителей бараков от холода и стали проводить выборочные, неожиданные, проверки работы счётчиков.

Однажды в нашу комнату не вошла, а можно сказать влетела Кузнецова Лида, жена Алика Кузнецова. Она улыбалась, но улыбка у неё была, какая-то не естественная, больше похожая на унылую гримасу. Щёки и уши горели ярким румянцем. По всему было видно, что она чем-то очень встревожена. На наш вопрос: «Что случилось?» она рассказала, что вечером Алик отключил счётчик и включил на всю ночь электрическую духовку. Утром очень торопился на работу, и забыл всё вернуть в исходное положение.

Как назло, в этот день нагрянули с проверкой электрики, и без труда обнаружили отключенный счётчик. Вполне естественно, закатили грандиозный скандал, стали уже оформлять протокол. Вначале Лида растерялась и не знала, как реагировать на всё случившиеся. На все Лидины слёзы, просьбы, и уговоры, электрики никак не реагировали. Спасла положение бутылка водки, которая, на счастье, оказалась на тот момент дома. Стоило этой бутылке перекочевать со шкафчика в карман электриков, как тут же, ранее написанный акт был разорван, брошен в топку топившейся печки и обе конфликтующие стороны, разошлись удовлетворённые по своим делам. Электрики, обмывать удачную проверку, а Лида к нам, с последними новостями.

В тот момент в посёлке наблюдался вино – водочный дефицит, и каждая бутылка водки ценилась дороже золота. Видимо поэтому, электрики безоговорочно пошли на сделку, а Лида, так дёшево отделалась.

До этого, в посёлке было зафиксировано несколько подобных случаев, которые были подвергнуты огласке, и виновные были оштрафованы на крупные суммы. Большинство оштрафованных попались на распилке дров. Длительные, морозные зимы, и тонкие дощатые стены бараков, требовали немало дров. Для их заготовки приходилось тратить много времени и сил. Чтобы как-то облегчить и ускорить эту работу, многие стали применять электрические пилы. Добиться официального разрешения на подключение этих агрегатов к электросети было непросто, и поэтому, многие подключались самовольно. Проделать эту работу скрытно было почти невозможно, поэтому, такие нарушители попадались на много чаще, чем жители, отключавшие электросчётчики.

(продолжение часть 4 по ссылке https://vk.cc/cgh9Ti)