Социально-экономические прогнозы марксизма Часть I: Абсолютное и относительное обнищание пролетариата

В заключительной части цикла о марксистской политэкономии мы рассмотрим социально-экономические прогнозы марксизма. В том числе и о том, насколько справедливы перечисленные нами выводы марксистов об обнищании пролетариата.

А) Абсолютное обнищание

Трактовать описанное Марксом обнищание пролетариата, как мы увидим позже, можно по-разному, но, в первую очередь, под абсолютным обнищанием понимается снижение уровня жизни пролетариата и падение его заработной платы, выступающие в роли тенденции. Абсолютное обнищание пролетариата было не только теоретической моделью развития промышленного капитализма, в которой описан рост производительности труда и развитие экономики при неизменности оплаты труда рабочего класса, но и реальной картиной происходящей в то время промышленной революции:

После билля о правах 1832-го года наиболее значимые социальные изменения в Англии произошли и сказались на положении рабочего класса – большинства в английском обществе… Что случится с этими неимущими миллионами, которые ничем не владеют и ничего не потребляют сегодня, что они будут зарабатывать завтра?.. Английский средний класс предпочитает игнорировать мучения рабочих – и это можно назвать особенностью индустриализации, увеличение числа богатых, зарабатывающих на горе и страданиях масс, зарабатывающих мизерную зарплату.

Ситуация с заработными платами рабочих стала кардинально меняться только к середине 19-го века, когда, спустя полвека стагнации, заработные платы стали расти вместе с дальнейшим ростом производительности труда. Связано это с тем, что промышленная революция позволила радикально снизить стоимость товаров широкого потребления, тем самым делая их доступными для масс населения. В историю первая половина 19-го века, с точки зрения доходов рабочих, вошла под названием «Пауза Энгельса». Но почему же рост производительности труда не сразу же привел к росту реальных заработных плат? Предоставим слово Роберту Аллену:

Первый этап роста неравенства, выросший разрыв в доходах наемных работников и капитанов капитализма, углубился из-за быстрого технического прогресса после 1800-го года, в сочетании с низкой эластичностью замещения между капиталом и трудом в агрегированной производственной функции. Быстрый темп технического прогресса в экономике проявил себя, как серия технических новшеств, увеличивших производительность труда (labour augmenting). Технический прогресс в первой половине 19-го века в чем-то стал похож на быстрый демографический рост: прогресс уменьшил отношение капитала к «улучшенному», более производительному труду.

Низкое соотношение капитала и труда подразумевает высокий предельный продукт капитала - дополнительное оборудование дает больше продукции. При эластичности замещения меньше единицы, более высокий предельный продукт капитала можно “перевести” в показатель доли капитала в национальном доходе. И эта доля высока и растет, как показано на Графике 9. Растет и неравенство, а реальные доходы стагнируют.

Однако первый этап неравенства нёс в себе и семена собственного уничтожения. С ростом доли прибыли в национальном доходе повышалась и норма сбережений, в масштабе всей экономики. Капиталисты сберегали от своего дохода некую постоянную норму - и с ростом прибыли увеличились и сбережения. Они же потенциальные инвестиции, которые дополнительно “подстегивали” прибыль и накопление капитала.

Это видно на Графике 10, где я отобразил фактические и смоделированные инвестиции для 1770-1860 годов. Рост реальных исторических инвестиций воспроизводится в модели[12].

В конце концов, накопленный капитал достиг того уровня, который требовался для значимого повышения производительности в экономике. Как только капиталисты проинвестировали в новые технологии, начался устойчивый рост производительности – быстро стали расти и другие показатели. Рост производительности наконец повысил и реальные доходы, которые принялись расти с той же скоростью, что и ВВП на одного работника. Эти изменения произошло в середине 19-го века.

Британия, по модели Льюиса, перешла от первого этапа неравенства ко второму. Этот переход, который совпал по времени с публикацией «Коммунистического манифеста» (1848), позволяет нам критично прокомментировать ожидания и прогнозы Маркса.

Ускоренный рост производительности труда, возникший, как ответ на технический прогресс, в самом деле привел к перераспределению доходов от рабочих к капиталистам. Это соответствует идеям Маркса. В результате, однако, обнищание не стало постоянным, поскольку увеличившаяся прибыль позволила капиталистам инвестировать часть своих сверх-доходов. Увеличение основного капитала, рост накоплений, в конечном итоге, позволили повысить производительность труда настолько, что она помогла повысить реальные доходы рабочих.

История также и продемонстрировала «стадиальную эволюцию», но за стадией стагнирующих «плоских» реальных доходов последовала стадия самого устойчивого роста доходов, когда-либо виденного в истории. Капиталистического роста, а не социалистической революции.

Интегрированная модель экономического роста отражает логику истории.

Таким образом, технологический прогресс стал важным фактором повышения уровня жизни трудящихся масс. Другим, не менее важным фактором стало рабочее движение, которое в той или иной степени присутствовало в России, США и европейских странах. Следовательно, мы можем выделить два фактора роста реальных заработных плат, социальной защищенности и уровня жизни широких масс населения. Промышленная революция выступила в качестве необходимого условия, в то время как классовая борьба закрепила её плоды, став достаточным условием для изменения положения рабочего класса в лучшую сторону.

Нам представляется, что возникший во второй половине 19-го века марксистский «ревизионизм» был вызван именно неоправдавшимися прогнозами классиков марксизма относительно концепции абсолютного обнищания пролетариата. В подтверждение данной точки зрения мы упомянем Эдуарда Бернштейна и его работы: «Проблемы социализма» и «Условия и возможности социализма и задачи социал-демократии», где он подвергает концепцию обнищания пролетариата жесткой критике. В этой работе проявились противоречия, которые копились между «коммунистическим» и «социал-демократическим» крылом марксизма. Спустя какое-то время Бернштейн и сам подвергся критическим замечаниям со стороны Карла Каутского в работе «К критике теории и практики марксизма» 1899 года, которая была также приятно оценена Владимиром Лениным. Мы не будем вдаваться во все тезисы и выводы обеих сторон, поскольку нам было важно показать наметившееся расхождение по этому вопросу. С другой стороны, реальная практика успешного развития социал-реформизма в Европе показывает, что реформисты, скорее, были правы относительно прогнозов по абсолютному обнищанию. В связи с этим, мы обратим внимание на те тезисы Каутского, которые были посвящены абсолютному обнищанию пролетариата:

А между тем даже сами буржуа констатируют факт возрастания социальной нищеты, но называют ее другим именем—требовательностью. Об имени мы спорить не станем. Важен тот факт, что противоречие между потребностями наемных рабочих и возможностью удовлетворения их заработком, а, следовательно, и противоположность между наемным трудом и капиталом все более возрастает. В усилении этой нищеты сильных телом и духом пролетариев, а не в растущем отчаянии потерявшей в значительной степени образ человеческой золотушной орды усматривал автор «Капитала» самый могучий рычаг социализма. Повышение жизненного уровня рабочих не ослабит его действия.

То же у Ленина:

Бернштейн объявляет всеми оставленной «теорию нищеты» или «теорию обнищания» Маркса. Каутский показывает, что это опять извращенная утрировка противников Маркса, который подобной теории не выставлял. Маркс говорил о росте нищеты, унижения и проч., указывая наряду с этим и противодействующую тенденцию и те реальные общественные силы, которые одни только и могут порождать эту тенденцию. Слова Маркса о росте нищеты вполне оправдываются действительностью: во-первых, мы действительно видим, что капитализм имеет тенденцию порождать и усиливать нищету, которая достигает громадных размеров при отсутствии вышеуказанной противодействующей тенденции. Во-вторых, растет нищета не в физическом, а в социальном смысле, т. е. в смысле несоответствия между повышающимся уровнем потребностей буржуазии и потребностей всего общества и уровнем жизни трудящихся масс.

Разумеется, мы не будем спорить с тем, что отсутствие противодействующих тенденций действительно может снизить уровень жизни масс, как, например, это происходит в результате войн, экономических кризисов или иных катаклизмов. Другое дело, то, что вышеописанные нами факторы как раз и нивелировали тенденцию к обнищанию, описанную Марксом. Трактовка обнищания пролетариата как «социальной нищеты» представляется нам малообоснованной по той причине, что несоответствие потребностей рабочего и возможность их удовлетворения не имеет заданных критериев сравнения. В конце концов, у каждого человека есть некий набор базовых потребностей, который в развитых странах вполне удовлетворен, в то время как собственные субъективные потребности могут носить самый различный характер от поездок на иностранные курорты до еженедельного питания в ресторанах. Если копать глубже, то во все времена и эпохи существования человечества средний человек всегда хотел чего-то большего, чем могли позволить его наличные ресурсы. С этой точки зрения, социальное обнищание населения можно пронаблюдать даже в СССР как несоответствие потребностей трудящихся и их заработных плат, особенно если вспомнить позднесоветский период. Упоминаемая в книге растущая степень эксплуатации и неудовлетворенность труда в связи с машинизацией кажутся также малообоснованными, поскольку продвинутая техника и оборудование позволили существенно сократить затраты мускульной силы работников (на примере СССР) и повысить безопасность на производстве, скорее повышая эту самую удовлетворенность. Однако разберем другой тезис:

Все усиливающаяся распространенность детского и женского труда уже сама по себе — несомненный симптом возрастания нищеты рабочего класса, опять-таки не в смысле обязательно усиливающейся физической нищеты; это означает, что все менее становится возможным удовлетворить потребности семьи рабочего одним заработком мужа. Совсем не безразлично, происходит ли это от падения заработной платы или от роста потребностей; в последнем случае нищета скорей вызывает возмущение, и это возмущение дает более прочные результаты; но в обоих случаях можно говорить об увеличении нищеты. Если заработок мужа недостаточен для содержания жены и детей, то это ведет, с одной стороны, к тому, что жены и дети наемных рабочих идут на фабрику для подсобного заработка, а с другой стороны, к тому, что мужчины воздерживаются от брака и ищут утешения в проституции. Благодаря этому, увеличивается число незамужних девушек, которые в свою очередь вынуждены взяться за наемный труд. Так капиталистический способ производства разрушает унаследованную нами буржуазную форму семьи, не заменяя ее другой формой, и таким образом создаст один из важнейших источников обнищания и вырождения.

Далее:

Распространение женского труда—верный признак увеличения нищеты. Порожденное ею, оно ее усиливает, потому что капиталистическое общество не создало новых, высших форм домоустройства, которые могли бы заменить индивидуальное домоустройство. Наемный труд женщины истощает ее силы так как не избавляет ее от домашних работ; домашняя обстановка пролетариев становится все более запущенной, дети лишены присмотра, кабачок получает большую притягательную силу, чем собственный дом; работница, не приученная к ведению домашнего хозяйства, заваленная работой, не умеющая ни шить, ни готовить, не умеет стало быть ни в чем сберечь, отчего увеличиваются расходы. Какая польза рабочему от повышения заработной платы, от падения цены на хлеб, если жена его не умеет приготовить из муки экономные, питательные и вкусные блюда? Что ему от падения цен на одежду, если жена его не умеет чинить изношенное платье, так что он вынужден покупать его вдвое больше, чем раньше? Как легко ведет женский наемный труд не только к социальной, но и к физической нищете!

Следует отметить, что женщины и дети были заняты в производстве на постоянной основе. В допромышленную эпоху торговля и товарное производство были развиты относительно слабо, а люди трудились для удовлетворения собственных потребностей самостоятельно (т.1 гл. 5). Домохозяйство зачастую представляло собой локальную мануфактуру, где затраты даже на приготовление пищи (поймать дичь, ощипать её, разжечь костёр, не говоря уже о работе в сельском хозяйстве или производстве одежды) были просто колоссальными. С развитием промышленной революции и формированием товарного рынка, люди приобретают необходимые для себя товары на рынке вместо их самостоятельного изготовления. Так, женщины и дети идут в промышленное производство, где наравне с мужчиной зарабатывают себе деньги на покупку промышленных товаров. И хотя первое время заработки рабочих были довольно низки и практически не росли (что было показано на примере «Паузы Энгельса»), в дальнейшем, ситуация изменилась в лучшую сторону. Следовательно, говорить об обнищании пролетариата в связи с переходом женщин и детей в промышленное производство несколько надуманно. Теперь семейство мужчины просто сменило вид деятельности, которое, следует отметить, стало окупаться в разы сильнее, чем в допромышленную эпоху и в период «Паузы Энгельса», если мы вспомним год написания книги Каутского. Наконец, обратимся к заключительной части аргументации Каутского:

Тенденция капитализма к обнищанию масс проявляется с особенной силой и особенно экстенсивно в тех областях (мы употребляем здесь слово «область» как в его экономическом. так и географическом смысле), куда недавно лишь проникла капиталистическая промышленность, или в ее порубежных областях. Она, проявляется там, повторяем, с такой силой, что порождает самую глубокую нищету в физическом, а не социальном смысле,— голод, отсутствие самого необходимого, вымирание населения. Это — явление общеизвестное и общепризнанное. Но буржуазный экономист и здесь утешает себя соображением, что это — временное зло, переходная стадия, за которой следует подъем благосостояния обнищавшего населения.

Далее:

Но еще быстрей, поразительней и неоспоримее растет нищета в странах, куда капиталистическая система производства проникла еще недавно. Можно было бы думать, что немецким, английским, французским, американским рабочим не должно быть дела до того, что происходит за границей. Они должны быть образцовыми людьми в духе этической школы политической экономии, т.е. проникнутыми здоровым и близоруким эгоизмом. Какое им дело до того, что в венгерских и в славянских землях Австрия, в Италии, на Балканском полуострове, в Китае, в Ост-Индии голод и нищета все увеличиваются? Только бы их собственное положение улучшалось; тогда они могут примириться с капиталистическим обществом.

Здесь мы снова сошлемся на Броделя:

В Китае мясо было редкостью. Мясного скота не было, или почти не было. Домашняя свинья, откормленная на кухонных отходах (иногда с добавлением небольшого количества риса), птица, дичь, даже определенные породы собак, которых предлагали в особых мясных лавках или вразнос «обритых или со слегка пробивающейся шерстью», а то и в ивовых плетеных клетках-вроде того, как перевозят в Испании молочных поросят или козлят, писал отец де Лас Кортес,-все эти немногочисленные животные не смогли бы удовлетворить аппетиты определенно плотоядного населения. За исключением монгольских народов, где вареная баранина -—в порядке вещей, мясо никогда не выступало в качестве самостоятельного блюда. Нарезанное маленькими кусочками, «на один укус», порой даже рубленое, оно входило в состав цай-этих бесчисленных небольших добавок, в которых мясо или рыба смешаны с овощами, соусами и пряностями и которые традиционно сопровождают рис. Какой бы рафинированной и сбалансированной ни была на самом деле эта кухня, она поражала европейцев, в чьих глазах она казалась бедной.

Далее:

В Египте, житнице первостепенной важности, «образ жизни турок,-как писал один путешественник в 1693 г., сплошное наказание. Их трапеза, даже у самых богатых, состоит из скверного хлеба, чеснока, лука и кислого сыра. Когда же к этому добавляется вареная баранина-это для них хороший стол. Никогда они не едят ни кур, ни прочей птицы, хотя они и были бы дешевы в этой стране».

Как мы и описывали ранее, жизнь среднего человека в допромышленную эпоху (коими оставались колонии стран Западной Европы) была весьма незавидной (стр. 12). Зависимость от роста численности населения, обгоняющая производительность труда, влияние климатического фактора, низкая технологическая база и прочие неприятные вещи были спутниками человечества в эти столетия. Если Великобритания и Западная Европа смогли успешно индустриализироваться и вырваться из «ловушки нищеты» (стр. 15), то менее успешным государствам была заготовлена участь стать колониями развитых промышленных держав.

Из этих рассуждений следует важное замечание. Бесспорно, развитие большинства европейских колоний (за исключением переселенческих) шло крайне медленно, а голод и «физическая нищета», описанные Каутским, действительно были спутниками колониальных владений европейских государств. Другое дело, что голод и «физическая нищета» были неизменными атрибутами этих стран (и, в некоторой степени, стран Европы до промышленной революции) и все прошедшее время их существования. Из этого следует закономерный вопрос: «а многое ли изменилось после прихода европейцев и капитализма на земли неразвитых государств мира?»

К тому же, как мы видим из данной таблицы, нельзя сказать, будто бы колонии не развивались. Да и современные постколониальные государства показывают какой-никакой рост благосостояния.

В связи с этим разберем также рассуждения Иммануила Валлерстайна, приведя полную цитату (стр. 132):

Я хочу защитить одно марксистское утверждение, которое даже ортодоксальные марксисты склонны хоронить с позором, — тезис об абсолютном (а не относительном) обнищании пролетариата. Я слышу дружеский шёпот: конечно же, вы это не всерьёз, конечно же, вы имеете в виду относительное обнищание. Разве сегодня промышленный рабочий не живёт несравнимо лучше, чем в 1800 г.? Промышленный рабочий — да, или по меньшей мере многие промышленные рабочие. Однако промышленные рабочие до сих пор составляют относительно малую часть мирового населения. Подавляющая часть мировой рабочей силы, которая живёт в сельской местности или перемещается между нею и городскими трущобами, живёт хуже, чем их предки пятьсот лет назад. Они хуже питаются, и их диета, безусловно, менее сбалансирована. Хотя у них больше шансов, чем у их предков, выжить в первый год своей жизни (благодаря результатам социальной гигиены, главная цель которой — защитить привилегированные группы), я сомневаюсь, что жизненные перспективы большинства мирового населения старше одного года лучше, чем раньше; думаю, правильно утверждать противоположное. Несомненно, большая часть мирового населения работает интенсивнее — больше часов в день, в год, за жизнь. И поскольку они делают это за меньшее общее вознаграждение, норма эксплуатации увеличилась весьма резко.

Конструирование исторического капитализма предполагало, как все мы знаем, постоянное сокращение, даже полное уничтожение роли этих небольших общинных структур. Но что заняло их место? Во многих зонах и на долгое время прежнюю роль общинных структур взяли на себя «плантации», т.е. широкомасштабные политико-экономические структуры угнетения, которые контролировались «предпринимателями». Вряд ли можно сказать, что «плантации» капиталистической мир-экономики — основанные на рабстве, тюремном заключении, издольшине (принудительной либо по контракту) или наёмном труде — обеспечивали больший простор для «индивидуальности». «Плантации» можно рассматривать как исключительно эффективный способ изъятия прибавочной стоимости. Несомненно, они существовали и раньше в человеческой истории, но никогда прежде их не использовали так широко в сельскохозяйственном производстве — в отличие от горного дела и строительства широкомасштабной инфраструктуры, которые, однако, имели тенденцию к охвату гораздо меньшего числа людей в глобальном масштабе.

Сексизм представлял собой вытеснение женщин в сферу непроизводительного труда, вдвойне унизительное тем, что от них требовали более интенсивного труда, а также тем, что производительный труд стал в капиталистической мир-экономике — впервые в человеческой истории — основой легитимации привилегий. Это создало двойной узел, неустранимый внутри системы. Расизм не был ни ненавистью, ни угнетением чужака, кого-то извне исторической системы. Напротив, расизм представлял собой стратификацию рабочей силы внутри исторической системы, целью которой было удержание угнетённых групп внутри этой системы, а не исключение их. Он оправдывал низкое вознаграждение производительного труда, несмотря на его решающее значение в определении права на вознаграждение. Расизм обеспечивал это, определяя работу с самым низким вознаграждением как вознаграждение за самую низкоквалифицированную работу. Поскольку это делалось ех definito, никакие изменения в качестве выполняемой работы уже не могли привести к чему-то большему, чем изменение формы обвинения; в то же время идеология провозглашала, что вознаграждения за индивидуальное усилие вознаграждается индивидуальной мобильностью. Этот двойной узел был так же неустраним.

Как сексизм, так и расизм были социальными процессами, в которых «биология» определяла положение. Так как биология в любом непосредственном смысле была социально неизменима, казалось, налицо структура, которая, будучи социально создана, не поддавалась, однако, социальному демонтажу. На самом деле это, конечно же, было не так. Верно, что структуры сексизма и расизма не могли и не могут быть демонтированы без демонтажа всей исторической системы, которая создала их и которую их функционирование поддерживало весьма активно. Поэтому и с материальной, и с психологической (сексизм и расизм) точек зрения имело место абсолютное обнищание. Это, конечно, означало, что существовал увеличивающийся «разрыв» в потреблении излишка между верхними 10-15% населения в капиталистической мир-экономике и остальными.

Прежде всего, стоит сказать, что сравнивать промышленных рабочих с крестьянским населением не совсем корректно. Как показано выше, тезис о том, что сельское население в странах третьего мира живет хуже, чем ранее по потреблению благ, достаточно спорен. Как показывает реальная история, пролетаризация сельского населения не подразумевает «обнищание» пролетариата. Менее стабильная жизнь, зависимая от природной стихии, а также более низкий уровень потребления весьма характерны для селянина, в то время как переезд в город и его занятость в промышленном производстве все же увеличивают его социальную стабильность и обеспечивают относительно достойный заработок. Именно по этой причине сельское население активно идет в промышленность самостоятельно.

Схожие тенденции мы увидим в Китае и Индии, где происходит активная пролетаризация сельского населения.

Мы уже сказали своё слово относительно женского труда, но стоит также рассмотреть утверждение об обнищании на почве расизма. Низкая оплата труда негров была связана с тем, как верно подметил Валлерстайн, что негры выполняли низкоквалифицированные работы. Для капитала нет различий по расе и полу, капиталист стремится минимизировать издержки каждому рабочему в зависимости от его нужности и квалификации. Следовательно, сам по себе расизм вряд ли может служить иллюстрацией абсолютного обнищания, поскольку имеет смысл сравнивать не заработки негра с заработками белого, но уровень жизни негров образца 19-го века и негров сегодняшних.

Б) Относительное обнищание

Напомним, что относительным обнищанием пролетариата считается социальное расслоение между классом наемных работников и классом буржуазии. Несмотря на всю глубину данного вопроса (можно буквально утонуть в методиках расчета, а чем дальше в историю — тем хуже статистика), мы наберемся смелости и попробуем рассмотреть динамику уровня неравенства с 19-го века и до наших дней. Для этого мы обратимся к исследованию Тома Пикетти «Капитал в XXI веке». Та самая нашумевшая книга, обратившая взор ученых на проблему мирового неравенства.

Если верить данному графику, то распределение доходов между трудом и капиталом стало сокращаться ближе к концу 19-го века, значительно сократившись в середине века двадцатого. В 80-ые годы по наши дни неравенство вновь стало нарастать, хотя и значительно более низкими темпами, чем в 19-ом веке.

Схожие тенденции мы можем пронаблюдать и во Франции, наблюдая сокращение роста неравенства в конце 19-го века, которые доходят до своего логического завершения в двадцатом веке, вновь сменяясь растущим неравенством в 80-ые годы.

Более обобщенные показатели по росту неравенства в развитых странах в конце 20-го века мы можем найти здесь.

Менее всего растущее неравенство наблюдается в Европе в связи с мощной «социалкой», которое в значительной степени сохранилось со времен «золотого века капитализма», но на деле в разных странах Европы рост неравенства достаточно неоднороден.

Обратим внимание также и на доклад ОЭСР, который бьет тревогу по поводу растущего неравенства.

Среди тенденций, ведущих к росту неравенства, авторы выделяют глобализацию, сокращение традиционных рабочих мест, снижающуюся роль государственного регулирования и доходного перераспределения.

Как мы и говорили выше, показатели неравенства — это достаточно сложная тема, которая требует детального и тонкого метода учёта (что, без шуток, было достаточно исчерпывающе продемонстрировано Ростиславом Капелюшниковым). Впрочем, как показывает реальная практика (кстати, засветился даже генсек ООН), экономическое неравенство все же растет, имеет место лишь расхождение в оценках этого самого роста.

Подведение итогов

Таким образом, марксистская концепция абсолютного обнищания пролетариата в виде ухудшения уровня жизни пролетариев и падения их заработка и роста пауперизации была справедлива лишь для начала 19-го века вплоть до ~1840-ых годов. Развитие технологий в лице промышленной революции, а также рабочее движение смогли переломить стагнацию уровня жизни пролетариата на заре индустриализации. Данный факт требует от нас некоторого переосмысления выводов классиков марксизма. Нам представляется разумным сместить акцент со всей истории капиталистического развития (который все же продемонстрировал свою способность повышения уровня жизни широких масс) и обратить внимание на современные капиталистические тенденции последних пятидесяти лет. Со времен окончания «золотого века» капитализма изменилось многое. Несмотря на растущую (пусть и относительно скромно) экономику западных государств, перенос промышленного производства в страны третьего мира, сокращение государственного регулирования и общая глобализация способствуют появлению нового (или не очень) социального класса, который экономисты назвали прекариатом. В связи с вышеописанными причинами и развитием цифровых технологий, прекарная (неполная) занятость становится новым трендом в современном трудоустройстве. Прекарная занятость подразумевает собой формирование «гибкого рынка труда», что значительно ухудшает положение наемных работников, на которых оказывается куда более серьезное давление работодателей в связи с распространенностью практик аутсорсинга и «гибких» трудовых договоров, которые оставляют работодателю куда больше пространства для маневра:

Самым примечательным элементом аутсорсинга в таких платформах является привлечение работников. В США юридически зафиксировано, что на таких платформах работают «независимые подрядчики», а не «наемные работники». Что позволяет компаниям экономить до 30% на затратах в сфере оплаты труда, связанных с выплатой премий, внеурочных, больничных и проч.90. Это также означает, что расходы на обучение тоже выведены вовне, поскольку обучать можно только своих работников. Такие процессы породили альтернативные формы контроля — системы репутации, которые зачастую транслируют расистские и гендерные перекосы общества. Подрядчики получают оплату сдельно, по выполненным заданиям: долю от каждой поездки с Uber, от каждой аренды на Airbnb, от каждого задания на Mechanical Turk. Если учесть, какие возможности по сокращению расходов на оплату труда открывает такой подход, неудивительно, что Маркс писал: «…поштучная плата есть форма заработной платы, наиболее соответствующая капиталистическому способу производства».

Относительное обнищание пролетариата также вписалось в эту тенденцию, показывая сокращение разрыва неравенства в конце 19-го века до 80-ых годов века 20-го. Рост и сокращение неравенства за весь период существования капитализма, которое вновь сменилось ростом, демонстрирует нам неоднозначность концепции относительного обнищания. Вероятно, что капитализм проходит своеобразные этапы роста социального расслоения, которое сменяется его сокращением, которое затем сменяется ростом и так далее. Мы можем утверждать, что, в данный момент, человечество находится на не самом приятном этапе развития капитализма, который, как уже было до этого, вновь сменится эпохой сокращения экономического неравенства и стабилизации трудовой деятельности современных рабочих. Проблема состоит в том, что тенденций к улучшению общей ситуации пока не предвидится.