Том 3. Глава 2: «Белый ликорис» (часть вторая)
«Сомнения рождают истины».
* * *
Бесконечные коридоры, как не смотри, не имели отличий. Однотипные перекрёстки. Идентичные балки. На том же месте, с того же пьедестала всегда возвышалась одинаковая ваза с цветами. От этой ничем не разбавленной схожести у беглянки рябило в глазах. Если бы бабочка-шикигами не указывала ей путь, она бы давно заплутала без шанса вернуться обратно.
«Это место гораздо больше, чем казалось снаружи…».
Но что-то казалось… не так. Прошло уже столько времени, а от канцелярии лишь было название и пустые, без дверей куда-либо, полутемные коридоры.
Девушка проследила за бабочкой взглядом: её полет стал медленным, неуверенным.
«Просто идти не получится. Нужно выбираться отсюда».
Предчувствие было верным. Уже всё Пограничье знало о ней. Более сильное, чем у Нагумо, оммёдзюцу не давало шикигами пробиться сквозь невидимый барьер.
Послышались голоса, и Коханэ спряталась за балкой. Две девушки в цветочных хаори скрылись за углом в отдалении, не сбавляя шаг.
— Больше провожать не стану! Давай сама!
— Да я в последний раз, правда!..
Терпеливо выждав, когда шаги ликорисов затихнут, душа проводницы проскользнула за ними. Она вошла в темноту, за вуалью которой девушки исчезли, и вышла из неё в новом месте.
Холодный свет зеленоватых ламп сменился тепло-оранжевым, а изысканная резьба — дверными разрисованными полотнами. В сухом, но не затхлом воздухе витал плотный аромат старой бумаги и туши. Из каждого кабинета доносились тихие шорохи кисти.
Бабочка стала бодрее, и дух Коханэ приободрился вместе с ней. Половицы под ногами скрипели, и ей приходилось идти аккуратно, неторопливо. Всё было бы бесполезно, если бы она попалась.
За дверями каждого проносящегося мимо кабинета тысячи раз на тысячах пергаментах рождались досье. В них, от начала до конца, описывались, ломались и обрывались человеческие жизни. Проносились через сердце и разум шинигами-писца, запечатлевались на бумаге и относились на хранение в архивы.
Одно из полотен сдвинулось в сторону:
— Заблудшая душа где-то здесь! Ищите! — один ликорис свернул налево, остальные — направо. Коханэ затаила дыхание за украшенной соснами ширмой, держа в руках шикигами.
Пронесло.
То самое полотно осталось слегка приоткрытым. Из кабинета послышались голоса:
— Как оконченное досье могло продолжиться дальше?
— Как — как? Неупокоенная она! И бродит у нас под носом из-за неучей как ты! — отчитал один ликорис другого и дал подзатыльник.
— Снова пишет, учитель! «…она скрылась за сосновой ширмой в старой канцелярии»… А?
Взгляды ученика и наставника обратились на пустующий коридор. Досье выдало убежище девушки, но к тому времени оно уже было покинуто.
Далеко отсюда, в божественной обители прозвучал громкий щелчок пальцами.
— Пропало! — жнецы обернулись на возглас сидящего писца. Бумага выскользнула из рук, свернулась обратно в тонкий белый свиток и растворилась в пепельной дымке.
Сердце Коханэ стучало так громко, что от пульса шумело в ушах. Прикрыв ладонью ноющую грудь, та ускорила шаг. Её собственный смешался с шагами других, эхом отскакивал от глухих стен и раздавался повсюду. Казалось, в любой момент все дороги пересекутся, и ей уже будет некуда деться.
Женский силуэт скрывался с чужих глаз в последний момент. Она заворачивала за угол, силилась затаить лихорадочное дыхание, прикрывала от напряжения и усталости глаза… чтобы через секундную передышку снова перебирать ногами, с опаской поглядывая за спину.
Вдруг бабочка остановилась, и Коханэ тоже. Полотно кабинета отворилось прямо у неё под носом. Держась за него, молодой ликорис уставился на дух перед собой и с шумом выронил всю свою ношу:
— Потерянная душа!
Выйдя из оцепенения, она не придумала ничего лучше, чем пихнуть шинигами в грудь и закрыть полотно, чтобы выиграть время. Открыв его снова, юноша чуть не упал, стараясь не наступить на ценные свитки, и последовал за ней. Сначала свернул не туда, но вовремя замер, заметив оброненную у поворота туфлю с оборванным шнурком.
«Мне надо оторваться!..»
На второй развилке по звуку шагов было сложно сказать, куда ушла беглянка, но у правого поворота лежала вторая туфля. Туда и поторопился жнец, не подозревая, как сильно ошибся.
Левый поворот в конце исчезал за очередной черной вуалью. За ней и пропала отчаявшаяся душа, не желая быть пойманной.
На смену теплому свечению ламп пришел полумрак. Только холодный свет с потолочных решеток отбрасывал строгие резкие тени на грубо сделанный пол и едва видные стеллажи, уставленные рукописями и книгами.
Шкафы с ящиками и полками складывались в полукруглые длинные ряды. Манили, запутывая и заводя непрошенную гостью в глубины неизведанного лабиринта. Их вид сверху вниз складывался в рисунок из ликорисов. Большинство стеллажей много лет стояли нетронутые, покрытые толстым слоем пыли.
«Архивы…»
Либо шинигами не хватало свободных рук, либо записи в этом месте были такой давности, что уже никому никогда не понадобились бы. Никому, кроме одного человека, за которым увязалась бумажная бабочка, и трепеща желтоватыми крыльями неслась в самую глубь.
— Где-то рядом!.. — сорвалось с губ Коханэ полушепотом.
Судья с четырьмя хвостами. Её последняя надежда.
Шикигами привел проводницу в самое сердце лабиринта. Свет единственного синего фонаря окаймил цветочные хаори и волосы, отливавшие серебром. Четверо судей, но ни один — не искомый, развернулись со спокойными лицами:
— Далеко же ты забралась, мышонок, — мужчина чуть выше других выступил вперёд. — Обошла всю нашу канцелярию. Тебе больше некуда бежать…
Пропустив угрозу мимо ушей, девушка скинула перед собой самый легкий стеллаж, поднимая облако пыли. Синхронный взмах четырех клинков уложил пыль обратно на землю резким порывом. Хоть она и попалась им на глаза, ещё несколько стеллажей попадало у неё за спиной. Жнецы разделились и побежали в обход.
«Где же ты?!» — обращалась Коханэ внутри себя, сама не зная к кому. Сколько ещё она могла бежать?
Свист ветра над головой поставил на вопросе точку. Самый ловкий и остроглазый из шинигами встал перед ней с полуприседа, перекрыв своим телом единственный путь к отступлению: дорогу назад закрывал ей же скинутый на бок стеллаж.
— Может, хватит? — молодой ликорис старался быть вежливым и милым, каким на самом деле не был. — Ты ведь та-ак устала. Тебе пора отдохнуть…
Он сделал шаг вперед, она — два назад:
— Не получится, — уже знала Коханэ. — Я не найду покоя.
— Ты права, — жнец не стал отрицать, зато становился всё ближе. Бездонные очи залезли ей в самую душу, сжали в тиски её нутро. — И раз ты у нас ни туда, ни сюда… тебе в одно место дорога.
Шинигами с лисьими чертами и повадками был не из тех, кто много думал и хоть раз вспоминал своих подопечных. Перед ним, отступая и дрожа, стояла лишь «ошибка». Глупенькая, непослушная смертная, и немного забавная сверхурочная работа.
— Отпусти! — она тщетно попыталась разжать ледяные пальцы, оковами сжавшие её вскинутое запястье.
— Или что? — взгляд жнеца стал острее и пристальнее, почти говоря: «Позабавь меня!»
Скри-ип.
Внимание обоих приковал будто оживший пол. Разломанные некой силой половицы с рыком раскрыли широкую пасть и девушка в крепкой хватке зависла над ней, в испуге болтая ногами.
— Хах? — даже жнец был удивлен. — Так и просишься в небытие?
В глубине синих глаз застыл тихий ужас:
«Нет…»
В его же, хищника, глазах, вопреки внешнему равнодушию — плескался восторг:
— Ну так иди.
Потерянная душа исчезла во мраке развернувшейся бездны. На месте, где ещё недавно та стояла, снова лежал деревянный и ровный, без сломов и трещинки, пол.
Игра в догонялки закончилась, не начавшись. Скучающий взгляд шинигами задержался на досках и подернулся легким туманом. Только голос слегка выдавал каплю жалости в переполненной чаше безжалостности:
— Без обид, мышонок. Покойся с миром. Вдруг и это ты сумеешь…
* * *
Ощущения притупились. Собственное тело казалось ей чужим. Обессиленный разум погрузился в безмолвие, не способный вдохнуть хоть единую мысль. Подхваченная незримым потоком, душа проводницы неслась в мрачную неизвестность.
«Коханэ…»
Сломленный, но всё равно знакомый голос.
«Коханэ, ты спишь?»
Тихий. Осторожный. Каждое слово наполнено нежностью, тоской и дрожью.
«Если ты спишь, не застревай в кошмаре. Не доверяй мороку…»
Его голос!
«Проснись, Коханэ!»
Она распахнула глаза, не зная, как дышать. Слезы текли по лицу и срывались со скул, оставляя на покрытой пылью коже дорожки, но причина для слез… уже была позабыта.
— От чего мне так пусто в душе?.. — Коханэ смахнула сырость с щек, но осадок продолжил сжимать заполненное комом горло.
Бумажная бабочка на голове проснулась вместе с ней и захлопала крыльями, упорхая всё выше — под разрисованный потолок, окутанный алым светом подвешенных свечей. На ней изображалась Преисподняя: как судьи и палачи подталкивали мечами и копьями скованных вместе грешников в кипящее масло. По центру Эмма: табличка в одной руке указывала на чистое небо, а другая — на объятую пламенем землю.
Ради встречи с Эммой неупокоенная проделала весь этот путь. Раздирающий душу сон был последним, о чем ей сейчас следовало вспоминать.
— Где я? — спросила она в пустоту, приподнимаясь на локтях.
Пытаясь привыкнуть к темноте, девушка встала и пошла на ощупь, пока не столкнулась с препятствием. Снова стеллажи и полки, но с цилиндрическими бронзовыми сосудами, которые издавна предназначались для сутр.
— Ещё досье? Может… особенные?
В темноте было всё равно не проверить. Сделав по залу полный круг, Коханэ лишь пришла к заключению, что упала на дно не то башни, не то подземелья без лестниц и дверей. Однако отбросила эту мысль, вновь устремив взгляд наверх. К потолку, свет которого падал на вышину рядов бесчисленных досье.
Сделав новый круг и поискав ладонями ещё, её руки нащупали между полок скрытый за дверкой рычаг. Она потянула с усилием рычаг на себя и смогла развернуть. Что-то под полом сделало скрипучий оборот, привело в движение невидимый механизм и щелкнуло.
Не выдвижные по началу ящики, огибающие полки дугой, оказались не ящиками вовсе, а деревянными выступами, по которым любой мог подняться на самый верх. С радостью и тревогой на сердце, девушка отправилась в путь.
На середине подземелья темнота под ногами начала отступать, а на кёдзуцу для хранения досье — проступать имена. Имена людей, чьи истории или бережно хранили…
«Или пытались… спрятать?»
Давно витающая в воздухе догадка, яркая роспись и неприступность этого места — всё слилось воедино, когда появилась ключевая деталь.
Последняя, ещё незаполненная свитками доверху полка. Рядом, стык к стыку, лежали пока не покрытые пылью досье:
— Дикий Нагумо… Камисиро Риса… Ясуи Хотака…
И неподалеку от его, тоже рядом:
— Мидзуно… Коханэ.
«Тудум». Сердце заколотило.
— Я могу… вспомнить всё!
Неуемная жадность затмила Коханэ глаза. Медленно, но верно рука потянулась к заветному.
Ко всем вопросам. Ко всем ответам.
Что на самом деле связывало их? И что, на самом деле, разделило?
«Тудум» застучало в ушах.
Полусогнутые пальцы остановились в неопределенности. Замерли в воздухе вместе с девушкой, чьи зрачки разбегались по сторонам.
— Нельзя. Меня, возможно, обнаружат…
Резко сжала руку в кулак, злясь на трусость в решающий миг:
— Но мне нужно! Я успею, если выберу только одно!
«Всего одно…»
«Какое?»
Досье Хотаки, совершившего непростительный грех, зловеще поблескивало. Отбрасывало тень на её, проводницы, досье, где бесстрастно записаны последние мгновения жизни… мгновения, способные возродить даже в зыбкой памяти Коханэ лицо своего убийцы.
В худшем случае подозрениям суждено было сбыться. В лучшем, их с Хотакой трагичное воссоединение — совпадение. Вот только её досье не давало гарантий на полную ясность. И могло подтвердить только то, чего оба больше всего опасались.
Это мог быть единственный шанс. Вспомнить всё про себя. Узнать всё про него.
А ведь где-то на земле навсегда потерял покой человек, чьи руки обнимали Коханэ так крепко, что заставили растаять её сожаления. Разве выбор не очевиден?
«Я возьму… твоё».
Кёдзуцу со свитком жнеца лег в ладони. Холодные стенки бронзы обожгли морозом кожу. Словно касались не их, а отчаяния друга, оставленного далеко позади…
Приобнятое на миг, досье Хотаки коснулось трепещущей груди. Тьма за спиной Коханэ зашевелилась, когда пальцы коснулись закрученной крышки.
Ей осталось решиться. Решиться… на грех.
— Не могу! — зажмурив глаза и прижавшись кёдзуцу ко лбу, девушка присела на колени. — Что если, стоит мне прочесть, — я только его погублю?!
— Дошло, наконец-то?
Строгий, лишенный всякой мягкости голос прозвучал за спиной.
Красивый женский силуэт выступил из тьмы и встал напротив. Две пары тонких хвостов росли из короткой стрижки и развевались с обеих сторон, на концах заплетенные в косы.
Бабочка Нагумо опустилась на её плечо. Коханэ встала с колен:
— Вы привели меня сюда?..
— Да, — девушка сощурила и без этого маленькие глаза. — Я не ищу прямых столкновений. Меня накажут.
Проводницу спасла, заточила, и, сверх всего, испытала та, кого она искала. Какой перед ней человек и зачем ему всё усложнять? Проводнице хотелось понять:
— Вы друг господина Нагумо, Риса-сан?
Позабытое обращение тут же отозвалось в душе ликориса:
«Не открыв досье, узнала наши имена?»
«Откуда? Эмма — знает?»
— Нет у ликорисов никаких друзей, — зажав между пальцами трепыхающегося шикигами, Риса помахала им и сожгла. — Кроме одного дурака, чье досье ты держишь.
— Хотака не дурак, — Коханэ заверила твердо, прижав досье к себе. — И в доверии, верности, выручке между людьми — нет ничего дурного.
«Хотака… наверное, сказал бы также».
— Иногда это так. И раз так, доверишься первой встречной? — спросила Риса и протянула пустую ладонь.
Досье друга вернулось к незнакомке-судье со словами:
— Конечно.
— Как глупо… — вышло из шинигами со вздохом.
Прошлое Хотаки вернулось на место. Коханэ приложила усилие, чтоб отвести свой потерянный взгляд.
Последняя в архиве ступень упиралась в голую, покрытую галькой стену. Камни перед ними расступились, разверзнув новый вход в очередную бездну. Одной ногой шагнув в эту темень, Риса бросила через плечо:
— Не передумаешь? Доверять.
Вопрос касался не только её, но и Хотаки. Потерянная душа слегка улыбнулась:
— Как сказал мне ваш недруг: «Раз уж решилась, иди».
Любопытство судьи было легко удовлетворить:
— Хоть раз сказал что-то путное.
* * *
В этот раз переход походил на прогулку по дну глубокого моря. Плотный как толща воды воздух не давал шагать легко и свободно, но хотя бы не мешал дышать.
Похоже, излюбленный Рисой способ перемещаться и скрываться — или был сложен для других в исполнении, или не в большом почете. Она смело пользовалась им, зная, что ни с кем не столкнется в пути.
— Тц. Что за хиленький талисман? — рука жнеца сорвала с головы девушки оммёдо. — Колдовать — не махаться, пустоголовый.
Коханэ отметила в ворчании Рисы нечто забавное:
«У ликорисов нет друзей, но перепалки, понятные только им — есть».
— Нам не нужен новый?
— Там, куда мы идем, он уже не понадобится.
Коханэ кивнула. Поняв, что девушка рядом оказалась Хотаке и Нагумо близким товарищем, она могла вздохнуть спокойно. Ни бояться пустоты под ногами, ни ждать от незнакомки подвоха. И впрямь — доверять.
Идти было ещё далеко, и Риса, молча отметив, что рада такому доверию, спрятала полуулыбку и нарушила тишину:
— Ну и? Что ты забыла в Пограничье? Только не говори мне, что отказалась от «дара забвения» из-за него.
— Вы правы, — ответила смертная твердо, не смущаясь решения, которое каждый назвал бы глупым.
Темное хаори и грязно-белые рукава медленно развевались без ветра. Коханэ спрятала за ухо непослушную прядь и продолжила:
— Но во многом из-за себя. И я, и моё прошлое не раз причинило Хотаке боль. Кому, как не мне нести за это ответственность…
— Думаешь, Эмма позволит? — Риса не давала выбору смертной оценку. Её больше интересовало, возможно ли это.
— Не знаю. Но я не успокоюсь, пока не избавлюсь от всех подозрений и тайн.
Подобная степень упрямства была Рисе присуща. По причине него шинигами и стала судьей, и рисковала не стать им.
— Что ж, их тебе Он вряд ли расскажет. Надеюсь, поднятый тобой переполох того стоит.
Впереди вспыхнул свет. Чем ближе становился свет звезды, тем шире и длинней во все стороны простирались её серебристые лучи.
— Риса-сан…— пальцы Коханэ сжались на ликорисовом рукаве. — Если можете, ответьте на один вопрос. Что бы было, прочти я досье?
* * *
Легкая, будто облако над старой канцелярией, проводница спустилась на землю с небес цвета пролитой туши. В объятиях песчаных дюн и ликорисовых полей раскинулись длинные здания казарм.
Огонь в уличных чашах потушен. Тишина. Ни души.
— Никого, — лишний раз подтвердил шинигами, чтобы развеять тревоги своей подопечной. — Все тебя ищут.
— Это место…
— Наши казармы. Для лечения, сна и отдыха.
Перечисление фактов закончилось тенью на бледном лице с оттенком подступающей рвоты:
— Не для нас, послушненьких рабов…
Смертная, далекая от жизни в Пограничье, с жалостью на сердце заключила:
«Не шутка. Крик души».
Высокая фигура взмахнула цветочными рукавами с хлопком, отворачиваясь от казарм:
— Осталось немного. Идем.
Две тени прошли по тропинке из каменной кладки посреди бесцветного мягкого песка. Пустынные, неухоженные и неуютные для прогулок окраины только на словах считались садом. Паучьими лилиями был аккуратно покрыт один единственный холм, а за ним еле-еле слышался шелест волн.
Риса остановилась напротив холма. Коханэ встала рядом.
Мягкий свет исключения бросался в глаза. Посреди алого буйства цветочных корон на ветру колыхался белый ликорис.
— Старик рассказывал мне… — завела беседу Риса, не сумев пройти мимо цветка, навевающего воспоминания. — Когда у Эммы появляется новый слуга, в этом саду вырастает ещё один ликорис.
Никто не высказал того, о чем подумал.
— Мы, ликорисы, не должны ничего желать и ничем обладать. Но этот цветок… стал очень важен. Для него, а потом — для меня.
Когда Нагумо, Риса и Хотака ещё учились на судей, чтобы сдать экзамен, все трое были холодны и безразличны к другим и земному. Но всё изменилось, когда Хотака встал посреди глубокой ночи. Что-то безудержно тянуло его в ликорисовый сад.
Жнец распахнул на находку бездонные очи. На невиданный ранее, не налитый кровью, чисто-белый ликорис. Исключительный в мире без вкусов и запахов цветок источал чуть сладкий, слабый аромат. Касаясь нежных, хрупких лепестков, он впервые что-то почувствовал. Немного — радость, и чуть больше — боль.
Жить по-старому: с пустотой вместо сердца и с клеймленной душой — шинигами не мог и не очень хотел. Как итог, он навещал свою первую после смерти привязанность с таким рвением и частотой, что все заметили его походы.
Как-то раз в Пограничье поднялся сильный ветер и разнес по обителям береговой песок. Хотака не пришел на занятия, и нетерпеливая к таким выходкам Риса вызвалась его поискать. Не последняя злость на миг уступила её первому удивлению.
Самый бесстрастный человек, которого она знала, закрывал своим телом драгоценный цветок от бури.
— Что ты делаешь? — голос Рисы разрезал сухой воздух, царапающий мелким песком даже прикрытое рукавом лицо.
Ответом был его поступок.
— Глупость какая! Это просто… трава! Просто ветер, — Риса, поначалу, растерялась. Чуть не забыла его отругать. — Выкинешь подобное снова, сам знаешь, что будет!
— Мне страшно, — прозвучало сквозь бурю внутри и снаружи.
— Боишься? Чего? — она еле услышала голос, что становился всё тише.
— Я боюсь потерять. И его, и себя…
Признание жнеца ошарашило.
«Страх? Привязанность? Сожаление?..»
И разозлило Рису только больше.
«У шинигами не должно быть ничего из этого!»
— Хах! Ликорису не следует даже думать об этом. Мы же грешники, забыл?
Было поздно взывать к измененному разуму. Они уже жили в разных мирах.
— Пожалуй. Но, как по мне, пройти мимо слабого — не меньший грех.
Те слова потрясли и изменили Рису. Не будь они правдой, которую девушка хотела, но боялась разделять, она ушла бы сразу.
Почему помочь и утешить, не ценой осуждения, можно лишь смертного? У грешника нет сердца? Не может быть проблем?
Семя сомнений, без которых из шинигами не вырастить хорошего судью, дало первые всходы:
«Забота о ближнем — не грех».
— В сторону! — ноги Рисы шагнули в глубокий песок, а руки взялись за форменный верх. — Снимай своё хаори.
Шинигами связали широкие рукава в тугие узлы, покрыли хаори на ликорисовый холм и уложили по краям камнями. Злой ветер кусал и дербанил его, но зря тратил силы на их оберег.
Из сотен цветов не пострадал ни один.
— Где ваша форма, опоздуны и голодранцы? — ругань учителя завершали удары от ножен по пустым головам. — Наказаны оба!
Позже наказанные очищали от песка казармы. Восемь вытянутых, внушительных зданий, только вдвоем.
— Ты виноват, сердобольный, — ползала по полу Риса с иглой, убирая грязь и песчинки из стыков половиц.
— Извини… — Хотака стаскивал с лестницы наметённое, до отказа набив большие мешки. — И спасибо.
— Хм! Будет надо — зови.
С тех пор девушка-ликорис перестала быть категоричной и отчетливо видела две стороны не стертого «даром» упрямства: верить во что-то и стоять на своём. А твердолобый Нагумо так завидовал её успехам в понимании человеческой души, что поразил всех, когда только их буйная, нелюбимая учителями троица — сдала экзамен.
Новые судьи спускались на землю по очереди. Чтобы в паре с наставником упокоить свои первые души, вернуться, передать этот опыт и эстафету другим. Когда Риса провожала Хотаку в дорогу, пока Нагумо обижался на свою очередность в казармах, с неё взяли обещание:
— Приглядывай за садом за меня.
В настоящие дни, вместо Рисы, но с её тяжелой, убедительной руки, каждый новенький проходил боевое крещение. Любой ценой защищал это место и наказывал то же делать остальным.
Новые семена давали новые всходы. С молодыми ликорисами, мало-помалу, Пограничье начинало меняться.
Белый ликорис засиял сильнее. Будто почувствовал, что причина его рождения — здесь. Он замерцал, отвечая на биение сердца, глубоко тронутого услышанным:
«Он всегда был таким… Хотака».
Чаша Коханэ переполнилась счастьем. Ей казалось, что не зная его прошлого, она всё равно знала Хотаку. А тот, не зная Коханэ, всегда, во всех смыслах оберегал её.
От желания увидеться хотя бы один только раз больно сжалось в груди.
Ещё раз поразмыслив, шинигами опустилась на колено:
— Твой… наш друг не жалел себя ради этого, — Риса аккуратно сорвала цветок и протянула.
Изумленная Коханэ распахнула глаза.
— Ты — его белый ликорис. А он — тот, кто помог мне усвоить урок. Прими.
— Я точно… могу?
«Принять нечто столь драгоценное…»
— Он твой.
Девушка взяла подарок дрожащими пальцами. Тепло тонкими струйками побежало по венам.
— Как странно… — она коснулась белых лепестков, мягко улыбаясь. — Я не чувствую ни тревоги, ни усталости.
— Хм… Ну, значит мы старались не зря.
Слуги Эммы спустились с песчаного склона к морскому берегу. Удивительно ровная водная гладь отражала беззвездное небо и их силуэты. Коханэ шагала по ней, словно зеркалу, и только ноги Рисы, как надо, утопали в воде. Она пояснила:
— Море Скорби. Как видишь, мне не о чем скорбеть.
В воздухе с печалью повисло, что пора прощаться.
— Это море бескрайне, но говорят, божественная обитель на его краю. Я не покажу тебе дорогу к Эмме. Ты найдёшь, если удостоишься чести.
— Риса-сан…
Бледной щеки мимолетным теплом коснулся кроткий поцелуй.
— Спасибо. Я в вашем вечном долгу.
Проводница сошла с берега. Пристальный взгляд устремился в бескрайнюю тьму. Но осталось ещё кое-что. Вещь, которую непременно ей надо было сказать…
— Не оборачивайся! — воскликнула Риса, не объяснив, почему. И всё-таки выслушала проводницу, смотря в её ровную спину.
— Если встретите Господина Ликориса, передайте ему мою благодарность. Вы все… замечательные.
В какой-то момент её озарило, что он попросил Рису с Нагумо приглядеть за ней. Лишь в одном Коханэ оказалась не права: его просьба была слишком мала, чтобы так рисковать. Ряду условий пришлось наложиться, чтобы дать им на это причины.
Никто после встречи с ней об этой встрече не жалел.
— Счастливого пути, — пожелала Риса ей вслед. Плотным кольцом окруженная знакомыми хаори.
Ночь стала темнее. Только синяя дымка на горизонте разделяла тонкой каймой Море Скорби и воздух.
Осталась ли Риса уже далеко позади? Мерно шагая по зеркалу вод, девушка и желала, и боялась проверить. Вдруг море накажет, приняв чувство тоски за глупую нерешительность.
Бесценный цветок потянул девушку за собой. Своей белой короной, он как будто указывал путь. К счастью или нет, Коханэ не догадывалась, что в глубине и по водам скиталась не только она.
Позабывшие всё и позабытые всеми. Сломленные неудачей и течением времени. Заблудшие столетия назад души тоже искали божественную обитель. Один Эмма помнил, как и кого настигло небытие.
Белый ликорис не знал дороги, но не давал сойти с своей. И заставлял хозяйку идти только тем путем, который не закончится для девушки погибелью. Не зная об этом, она всё равно чувствовала: пока этот цветок ведет её, всё будет хорошо.
Хорошо…
Впервые за всё пребывание в Пограничье, девушка радовалась, что осталась одна. Что не станет показывать никому своих слез после всего пережитого.
Она вытерла слезы, но те не переставали капать. Ускорила шаг. Решив: «Недостаточно» — перешла на бег. Не обращая внимания на мокрую пелену, бежала и бежала, чтобы оставить всё позади и смотреть только вперед.
«Я ничего не знаю об Эмме, не знаю твой мир... Но даже вдали от тебя, я под твоей защитой».
Продолжение: https://vk.ru/@magifel-tom-3-glava-3-pered-bogom