Том 3. Глава 1: «Белый ликорис» (часть первая)
«Если рыба захочет, вода уступит».
* * *
Тяжелый, шумный вздох разнесся протяжным эхом по каменному залу. Массивные, украшенные перстнями пальцы мерно постукивали по подлокотникам резного трона, а золотая корона изредка поблескивала в полутьме. Темно-алое вафуку зашевелилось, потянувшись за рукавом. Сведя вместе густые брови, бог смерти задумчиво подпер рукой щеку.
— Вернулась. Оттаяла, покрытая льдом, безрадостная душа. Жить движимой местью — слишком жалко для тебя?
Как любой человек в этом мире, проводница не избежала судьбы своих подопечных. Заведенное заново по злой причине сердце, исцелившись, утратило цель и силу биться.
Если бы прошлой зимой Эмма не вмешался в последний момент, призрак этой девушки годами скитался бы безутешным без шанса на упокоение. Или, что ещё вероятнее, несмотря на свою чистоту — обратился бы демоном, который унёс бы множество жизней: так её ненависть была велика.
Так уж работала обратная сторона несломленного духа. Человека, чьё сердце после всех испытаний только-только переполнилось счастьем, чтобы всё равно его потерять.
— Но хватит ли этого, чтобы утешиться? — Эмма задавался вопросом, поглаживая угольно-черную бороду.
«Ему. Тебе. Мне».
В ушах древнего божества зазвучали её полные яда слова:
— Я не могу умереть… пока жив ты!
Полные шершавые губы растянулись в блаженной улыбке. Эмма в бронзовом зеркале наблюдал каждый шаг своей подопечной с азартом и любопытством. Одно его маленькое вмешательство привело к череде захватывающих перемен, похожих на игру.
— Ты могла бы зайти ещё дальше. Переписать написанный конец. Или…
Даже Он не мог знать, чем обернется выбор смертной. И не мог, не учтя все возможные варианты, любой из них одобрять.
— Или окончательно сломаться и сломать, низведя старания до праха…
Взмах деревянной таблички, символа власти, потушил огни божественной обители. Его бессмертный хозяин впервые за долгие двести лет прикрыл вечно пристальные к долгу очи. На минуту для сна, в нетерпении, какой же редкий цветок, его белый ликорис, примет выбор.
* * *
Белоснежное поле паучьих лилий окаймило спящую гостью, окруженную ещё одним алым цветочным костром. Нежные лепестки источали слабый сладкий аромат.
Распущены волосы. Пальцы на груди крепко сложены в замок. Кимоно — белее белого, как её незапятнанная душа. Ничего при себе. Ничего лишнего.
Приоткрывшись, глаза девушки вместо синего неба отразили бесцветную пустоту и покрытую ликорисами даль. Плывущие у самой земли облака. Хмурую реку, старую лодку… и знакомого старика, скрестившего на груди цветочные рукава.
Суровый учитель, но надежный товарищ её друга, знакомого Коханэ с горячих источников, не показался ей удивленным. Старый Ликорис, как всегда, ждал молча и терпеливо без намека размышлений на лице.
— Добро пожаловать в Пограничье. Мидзуно Коханэ.
«Ты рано. Не ожидал увидеть до весны».
Умудренный опытом жнец нес свою верную службу так долго, что с первого взгляда на смертного мог заключить, сколько дней ему отведено.
«Может, оно и к лучшему. Не всякий откажется от соблазна разрушить свою единственную жизнь».
Он сделал шаг в сторону, открывая обзор на серый хилый пирс. Без эмоций, вполголоса объявил:
— Я провожу тебя в последний путь.
Но вовремя чутко заметил, как в глубоких глазах напротив беззвучно плескалось одно беспокойство.
— После отплытия проводник должен хранить молчание. Спрашивай.
— Почему… вы провожаете меня?
«А не Хотака...»
Шинигами не смел быть с покойной слишком честным. Не дело тревожить уходящий дух.
«Он не справился так, как это сделала ты».
И ответил ей, будто не было особой причины:
— Это моя работа.
«Которую он не сумел заслужить».
— Вот как...
Девушка понурила голову. Поразмыслив, что просила о многом, приняла отсутствие выбора и сделала шаг вперед. Окинув лодку задумчивым взглядом, она подала Ликорису знак и заняла своё, последнее в этой жизни, место.
Обычно старик был немногословным с людьми, но остатки собственной человечности заставили шинигами чуть заботливее добавить:
— Будь спокойна. Дальше не будет ни страха, ни боли.
Необязательный жест заслужил улыбку:
— Спасибо, господин Ликорис.
Весло оттолкнулось от пирса. Растворившись в тумане, их тени безмолвно скользили по водной глади.
Предсказуемый путь. Неизменный пейзаж. Только тихие звуки гребли заполняли собой абсолютную тишину. Никогда ещё время Коханэ не текло так безмятежно.
«Нет. Так уже было…»
В такой же лодке, но по обнятой ивами речке. Будто вчера девушка с удовольствием любовалась видами Огаки и смотрела Хотаке в спину, пока робко не пожелала, чтобы этот покой никогда не кончался.
В воде отразилось её мягкое выражение, но быстро сошло на нет, как будто она пробудилась от ложного сна.
Кажущиеся далекими воспоминания, счастливые и не очень, не желали отпускать. Как сорвавшись с цепи, они боролись друг с другом за место, за разум, за сердце.
Новый всплеск от весла напомнил ей звук погружения. Нырок на дно озера, шум пены и брызг. Страх и ужас за другого, сковавшие легкие свинцом.
«Он обещал мне не прыгать в воду…»
И девушка верила. Однако не оставила ему ничего, что могло бы избавить даже от мысли об этом. Сама освободилась от земных забот, а его… просто бросила, не дав тому опоры.
Ладони, крепко сжатые в кулаки, потерлись о бедра. Лицо покрыла испарина. Внутри похолодело и застыло.
«Он столько мне дал, а я… оставила самому дорогому только пустые слова?»
Лодочник-шинигами только делал вид, что он якобы не заметил каждой её перемены:
«Много думает…»
Не говоря ни слова, он раньше положенного зачерпнул белой чашей воды из реки и поставил на скамью перед собой. Поднял на гостью недвусмысленный взгляд, лишенный какой-либо теплоты:
«Пей».
Не сразу, но покорно девушка взяла наполненную чашу за края. В прозрачной жидкости помешивался туман, не давая увидеть в ней собственное отражение. Даже подобная мелочь не смела напоминать людям их лица и прошлую жизнь.
У безвкусного на вид напитка было говорящее название — «дар забвения». Любой, даже смертный, слышал о нём. Как только покойный выпивал «дар» до дна, от воспоминаний о прожитой жизни не оставалось следа.
Вместо звука глотка прозвучал неуместный, не лезший в головы покойников, вопрос:
— Что, если я не выпью?
По Старому Ликорису всё было ясно без слов:
«Ты пожалеешь».
Не то, чтобы ей не было это ясно и так. Иногда требовались слова подтверждения, чтобы что-то принять.
«Пути обратно не будет».
Когда край фарфоровой чаши коснулся приоткрытого рта, к ней пришло осознание:
«Обратно… не будет…»
Отодвинув сосуд от губ, она замерла на мгновение.
Ещё поразмыслив под тяжелым взором, отвела руку в сторону. Развернула ладонь.
И медленно вылила «дар забвения» за почерневший от сырости борт.
Посуда беззвучно нырнула в священную реку.
— Я не буду пить.
Ликорис ничего не сказал, как положено, но его лицо и морщины потемнели:
«Если будешь нести в себе хоть малейшее сожаление, то не сможешь переродиться».
Он грозно осудил непокорную взглядом. Вслед за этим, с прищуром, добавил:
«Или сможешь, но не справишься с неизлечимым, имя которому — безумие».
Беспокойная подопечная не оставила проводнику ни времени, ни выбора. Она встала на обе ноги и решительно показала ему неслыханную дерзость:
— Спасибо за труд, господин Ликорис. Но мне ещё нужно увидеться… с Эммой.
И, развернувшись, прыгнула в реку, покачнув вспехе брошенную лодку. Исчезая в пучине, как камень, не оставив после себя водной ряби.
«Что?!»
Лодочник выпустил весло из рук и, наклонившись, схватился за борт. На эмоциях, которых давно не испытывал, ударил о лодку с набухшими венами кулаком:
«Дура! Взять и встретиться с Эммой? Да ты заблудишься и канешь в небытие раньше, чем сделаешь это!»
«А если и сумеешь... за отказ от высшего дара навлечешь на себя его огромное зло».
Тело не слушалось и тяжелело, погружаясь всё больше на речное дно.
Руки, как тряпки, беспомощно колыхались над головой. Чем меньше глубины достигал фальшивый свет, тем темнее и гуще становилась пучина, и тем вязче и хуже у неё получалось связать мысли вместе.
Освеженная память о всей её жизни выбила из легких воздух, а стертая часть пронзила грудь гвоздем. Проводница вспомнила, как ночью у костра неведомая сила запретила ей говорить.
Ещё немного, и девушка почти проглотила бы священную воду.
«Нет! Проглочу, и моей цели — конец!»
Задавшись этой целью — найти встречу с Эммой — она никак не могла принять иной исход. Только сил не осталось. Даже сил, чтобы просто открытыми держать глаза…
* * *
Просыпаясь, Коханэ наконец ощутила всем телом земную твердь. Сперва откашляла воду, и лишь после этого попыталась встать.
В нос резко ударил запах гари и серы. Накалившийся воздух обжег вдохом грудь. Её ударило в жар. Смахнув слезы от рези в глазах, беглянка с трудом обвела обжигавшие лёгкие места взглядом.
Земля дыма и пламени. Стенаний и греха.
«Преисподняя…»
Вокруг — иссушенная горящими недрами почва. Ни цветка, ни травинки. Даже темные скалы враждебно торчали и нависали шипами. Неясные очертания остального попрятались за клубами едкого дыма.
Она не успела как следует всё рассмотреть, осознать. Надломленный голос простонал за спиной:
— Помоги… мне…
Коханэ не знала, чего ожидать. Промолчать ли, ответить ли.
А если бежать, то куда бежать? Ей легко не уйти, не столкнувшись со страхом лицом к лицу.
И столкнулась. Ноги предательски подогнулись, только стоило ей оглянуться.
Из озера кипящего масла к рухнувшей девушке потянулась живая, всё чувствующая плоть. Мягкая, будто глина, она, истончившись, срывалась с потемневших костей. Оголяла отвисшую челюсть, разбитые ребра, дрожащие фаланги…
Снова голос, но громче. Звериный, утробный, пронзительный крик:
— Помоги!!!
Безликая масса без единого сходства с чем-нибудь человеческим потонула в собственном соку. Чтобы мгновение спустя уже снова отращивать мышцы и кости, молить палача о пощаде, источать трупный яд, тлеть в синем пламени, крошиться и гнить.
Вновь и вновь.
Вновь и вновь…
Грудь Коханэ не переставала вздыматься. Куда ни иди и куда ни глянь — было, есть и бесконечно будет происходить то же самое.
Бежать. Хоть куда, но ей надо бежать!
Столбы черного дыма, пылающая земля, тени грешников — слились в тошнотворное полотно. С каждым шагом становилось всё громче. Всё жарче. Страшнее и невыносимее.
«Не могу… больше!»
Что-то хрустнуло под ногами. Запнувшись, девушка подогнулась и прокатилась. Если бы не покрытое сажей и копотью кимоно, она бы слилась с одетой в лохмотья толпой. Бездыханные грешники, сваленные хуже мусора, в неестественных позах лежали у неё под спиной хаотичным ковром.
Задыхаясь от жара, оцепенев от усталости, но не поддавшись гнету, потерянная душа подняла на небо, налитое кровью, взор:
«Но я должна… бежать».
Миг спустя краем глаза Коханэ заметила знакомое одеяние. Свой единственный шанс.
Крепкий на вид шинигами с густой шевелюрой бесстрашно шагал навстречу другому жнецу. С покрытой головой палачу, чьё нечистое тело было полуобнажено, но лицо по неясной причине скрывала лоскутная маска.
Молодой ликорис с почти бронзовой кожей без церемоний вручил палачу перед ним табличку:
— Этого — в самое пекло. Чтобы я его мерзкую рожу не видел!
— Принято, — только голос и выдал, что с ним говорил старик.
На табличке написана тушью лишь самая суть:
«Дзиро Курои. Убил свою жену, пятерых детей и себя. Раскаленный металл».
И тут разморенную пеклом голову Коханэ осенило. Он судья и товарищ. Он может помочь!
Только стоило ей шелохнуться, как у её головы в чью-то ногу вонзилось копье.
— Потерялась?
За приподнятой маской нависшего палача вместо глаз, носа, губ — были только покрытые кожей полости. Следы долгих, повторявшихся пыток, которые он пережил и теперь проводил над себе подобными.
Ну конечно. Все жнецы — грешники.
— Идем со мной.
Тихо, вкрадчиво, но каждое слово — лёд:
— Я покажу дорогу…
К девушке в белом потянулась покрытая рубцами и запекшейся кровью рука, но была отброшена раньше. От прямого удара не обнаженной катаной к картине добавилась сломанная кость.
— Руки прочь, — процедил Ликорис между ними и с отвращением пнул в мужскую грудь.
Палач, не настаивая, молча поднялся на ноги. Рядом с крупным и бескомпромиссным жнецом даже такой пугающий человек уже не казался внушительным.
Несмотря на услугу, спаситель окинул спасенную далеко не заботливым взглядом:
— Эй, потерянная душа! Тебе нельзя быть здесь!
Но замолчал и замер, когда увидел девушку вблизи. Будто встретил её не впервые… а отчетливо вспомнил.
— Ты?..
Душу Коханэ встряхнуло странное даже для проводницы чувство. Незнакомец узнал её, а она, в неком смысле, — его.
— Нагумо?..
Давящая неизвестность, как нависший над горлом клинок… похоже, пугала её одну. Ткнув себе пальцем в широкую грудь, шинигами спросил с самым глупым, каким только можно, лицом:
— Кто? Я?
«М-м…».
— Неважно.
Их молчание и неловкость нарушил приближающийся звук шагов:
— Не утруждайтесь, судья. Мы позаботимся о ней, — произнес заискивающий голос. Старый палач невинно играл с приговорной табличкой костлявыми пальцами.
Приняв это к сведению, Нагумо хорошенько и звучно харкнул ему под ноги:
— Знаю, как вы позаботитесь. Швырнете невинную в кипяток, и поделом.
На что получил лишенный эмоций, кроме странного возбуждения, ответ:
— А у заблудшей души есть выбор?
Из сумрачной дымки подошли палачи. Теперь четверо окружили двоих.
Лишенные до скончания времен возможности сгинуть, они желали и умели лишь губить. Их намерения ощущались даже сквозь плотные маски с выжженным «смерть».
Неутолимое желание… запятнать.
«Будет ли «чистая» особенной… или мучиться вечно в агонии, как любой другой?»
— Безмозглые отморозки… — жнец принял боевую стойку и вынул из ножен клинок.
— Нагумо-сан!
Чутье в нутре жнеца сказало о засаде, но тело не поспело. Если бы его не подтолкнули, их спины полоснуло бы копьем.
— Не лезь, смертная!
Уязвимая смертная напугала Нагумо больше, чем палачье копье.
— Берегись!
Он только и смог, что прикрыть от удара обоих мечом. Руку с клинком обездвижила черная, с крупными звеньями, цепь. Ухмыляясь в душе, старый палач сделал ход и уступил другим грешникам следующий.
— Ну их в пекло! — выругался шинигами и совершил немыслимое. Схватил девушку рядом за плечо одной рукой… и распорол себе живот клинком в другой.
* * *
Новое неизведанное оказалось противоположностью предыдущего. Холодным воплощением равновесия и сдержанности.
Над головой светло-серое небо без облаков. Под ногами гравийные с примесью гальки дорожки. А посреди идеально симметричного комплекса из крытых переходов и сооружений — большой павильон. По воле Нагумо их вышвырнуло из Преисподней неподалеку.
Резкое перемещение из одной части Пограничья в другую словно вырвало внутренности, а вернуть в том же виде забыло. Хватаясь ладонью за больной живот, Коханэ схватилась сильнее, увидев, что меч Нагумо остался торчать.
Жнец сидел, прислонившись к торцу здания канцелярии и раскинув руки и ноги как труп.
— Н-нагумо-сан! — уже хоронила его Коханэ.
— Какой ещё Нагумо?.. — подал признаки жизни Нагумо и кровавая струйка побежала изо рта.
Девушка не отвела от него виноватого взгляда. Ещё корчась от боли, подползла и протянула руки:
— Вытащить? Меч…
Сплюнул в сторону кровь:
— Обойдусь.
«Обой… дусь?»
— Вам же совсем… неудобно.
— Ха-ха… — смех чистый и искренний. Ему стало смешно.
«Он ещё и смеется…»
— Неудобно будет, когда сюда придут за отчетом… — Нагумо кинул темнеющий взгляд исподлобья. — И увидят, как потерянная душа держит над поверженным шинигами его собственный меч.
Начиная осознавать, в каком положении оказалась, она стиснула пальцы и спрятала глаза:
— Меня скоро схватят, не так ли?
«Недолго… продлилось моё путешествие».
— Иначе вы просто не стали бы так рисковать.
Так и было. Он просто следовал долгу. Молодой ликорис кивнул и нахмурил лихие брови.
Девушка не сказала ему ничего, чтобы чувствовать в себе недовольство. Тогда почему же чистая правда так его уязвила? В какое пекло делась его бескомпромиссность, которой он так гордился?
Туда же, что в прошлый, когда Нагумо отчитали, раз:
«Какой из тебя шинигами, если следуешь правилам, но на главное — волнения своего подопечного — закрываешь глаза?»
Им двигали слова Хотаки, чья любовь по случайному совпадению теперь зависела от него.
— …Смотря что за причина, чтобы тебя отпускать.
Проблеск надежды озарил затуманенный горечью взор:
— Я хочу… найти Эмму.
Утолив своё любопытство и прикрыв тихо веки, Нагумо машинально кивнул:
— Значит, Эмму.
Пока его… работающий с передышками ум потихоньку не начал что-то подозревать.
— Эм-му…
И наконец, осознал:
— Эмму-у-у?!
Нагумо громко захохотал. Смех шевелил торчащую катану, вызывая болезненный вздох, а у Коханэ болезненный вид, но он не переставал смеяться:
— Ну, попробуй! Смешно! Если, ха-ха… если сможешь… — уняв несдержанный хохот, главное жнец произнес с заверением. Хоть что-то — всерьез. — Получу за твой удивительный побег любую трёпку с гордостью.
От смешанных впечатлений о надежном, но чудном и нелепом жнеце, на ликующей душе Коханэ не осталось следа:
— Спасибо… Нагумо-сан…
Всем измученным сердцем испытав облегчение, она сама не заметила, как заплакала. Под влиянием момента даже грубый тон Нагумо потеплел:
— Не лей слезы, смертная. Раз уж решилась, иди.
Шорох бумаги. В следующий миг на лоб Коханэ прилетел зачарованный талисман. Бросив указания через плечо, жнец головой прислонился к стене:
— Этот огромный, как мои неприятности, павильон — наша канцелярия. Найди судью с четырьмя хвостами. Оммёдо скроет твой иноти, а мой шикигами укажет путь.
Снова шорох. Вторая бумага повисла в воздухе и сложилась в белую бабочку.
Это было взаправду? Кто-то в чужой и далекой стране, рискуя собой, ничего не ожидая взамен, просто взял и помог ей?
Почти каждая встреча в жизни Коханэ кончалась ничем... Оборванной алой нитью, не оставив после себя ничего, кроме призраков сожалений и долга.
Ей хотелось, хотя бы на самую малость, выразить свою благодарность. С шикигами в ладонях девушка присела на колени и чуть коснулась губами холодной щеки:
— Я в вашем вечном долгу. Прощайте.
Сдержанная напоследок усмешка:
— Не ищи со мной встречи, чтобы отдать. Прощай.
Вслед за бабочкой неупокоенная душа проводницы упорхнула за тяжелые двери канцелярии. Жнец остался один, но вскоре был окружен толпой, крайне заинтересованной его одиночеством.
— Как ты мог её отпустить?! — судья старшего поколения пнул лежачего в проткнутую грудь. Судьи рядом не шелохнулись, поглядывая на носилки, которые остались лежать.
Нагумо проглотил приступ боли и небрежно повел плечом с плутовской улыбкой:
— Кто знает!
Получив от Старого Ликориса весть о заблудшей душе, которая могла оказаться в беде где угодно, жнец не ждал, что именно он встретит её. Нагумо вытащил Коханэ из Преисподней и сделал бы то же самое для любого. Молодой ликорис знал беглянку в лицо задолго до этого… но она сама дала ему причину для одолжения.
Осторожно оглядывая полутемные коридоры, скрываясь за несущими балками незнакомого павильона, девушка все ещё задавалась вопросом:
«Нагумо-сан... не представляю, где и когда мы встречались раньше?»
Он совершенно случайно застал обоих слуг Эммы в момент их запретной близости. Ему сильно не нравилось увиденное, однако распространяться об этом шинигами не стал. Именно его силуэт тетя Коханэ, Цубаки, видела в долине за пеленой дождя.
«Ваше имя… не знаю, откуда оно поселилось в моей голове, но я запомню его».
Что до смертного имени Нагумо, которого шинигами не помнил, а проводница не могла знать… она просто знала. Поняла, только увидев его лицо. Время, проведенное в Пограничье, сделало девушку восприимчивее, чем хотелось бы Эмме.
Шелковые покровы глубоко и надолго забытых тайн, слой за слоем, начинали срываться.
Продолжение: https://vk.com/@magifel-tom-3-glava-2-belyi-likoris-2