Том 3. Глава 3: «Перед Богом»
«Когда бежит сумасшедший, за ним бегут и разумные».
* * *
Взмах широких, темно-алых рукавов божества всколыхнул пламя свечей по обе стороны от трона. Руки, ранее строго сложенные на груди, легким движением легли на колени.
— Чудно, — не скрывая своей радости, произнес Эмма с улыбкой. В бронзовом зеркале отражалось Море Скорби и бегущая по его глади душа проводницы.
Пока всё Пограничье ломало головы, как поймать беглянку, его повелитель был очень доволен, как ожидания оправдались.
— Чудно, чудно! — чтобы отметить это, он даже скупо похлопал в ладоши. Его руки застыли, не сделав новый хлопок. — Но рано радоваться. Войти в мою обитель, не следуя приказу, могут лишь достойные.
Взмах деревянной таблички — и многоярусный дворец с его живописными окраинами осветили бесчисленные огни фонарей.
— Ты можешь добраться сюда как угодно, но этого мало: упрямиться, стоять на своём, — зеркало отразило его немигающий взгляд. — Докажи. Что твои намерения сильны, а твоя душа — чиста.
* * *
Веки Коханэ невольно сомкнулись от вспышки, озарившей искомые ею владения. Вдалеке показались алые врата, зеленые крыши и пляс золотистых огней. Место, чьё великолепие и сила чувствовалась издалека, было не перепутать ни с чем.
— Обитель! — вырвалось из неё с клубом пара, растворившемся в воздухе. С каждым шагом становилось холоднее.
Не только она отозвалась на этот призыв. Темнота с глубины и поверхности скорбных вод зашевелилась, пробудившись от сна. Заблудшие души, уставшие от бесполезных скитаний, потянулись к заветному, спасительному свету…
Подобно мотыльку, влекомая им, Коханэ потянулась тоже.
Минул первый час.
Сколько бы смертная ни бежала, сколько бы петель ни заставил её сделать белый ликорис, цель не становилась ближе.
Дворец Эммы, сияющий, будто солнце, манил и дразнил. Приглашал гостью внутрь, а сам не хотел приближаться — только подгонять мучительной надеждой.
Время тянулось как глина. С разлуки с Рисой прошли часы.
Она остановилась на мгновение. Пронизывающий мороз заползал в рукава и утомленные легкие. Взгляд полуоткрытых от усталости глаз упал на лежащий в руке ликорис, ставший в дороге единственным другом:
— Идти… ещё далеко… но нужно. Некогда отдыхать!
«Хотака… ждет».
И девушка побежала дальше.
В какой-то момент очертания обители начали размываться. Его еле-еле различали глаза. Ничего, кроме этого, не желало меняться. Ни время суток, ни погода, ни расстояние.
«Само время застыло? Или всё это время… застывшей на месте была я?»
Изнурительный бег сменила тяжелая, медленная ходьба.
Часы превратились в дни, а дни — в неделю.
Приветливый свет фонарей походил на насмешку. То, что когда-то дарило девушке надежду, отныне стремилось её уничтожить. Без всякого сожаления, прекрасно осознавая, что выбора нет.
Много дней Коханэ отгоняла мрачные мысли. Искала в погоне за ослепительным миражом и смысл, и причину. Старалась списать свою неудачу на правила этого мира, пыталась никого в ней винить. Но какой человек способен притворяться сильным вечно?
Вместо нового шага она вскинула голову к чернильному небу, обращаясь неизвестно к кому:
— Может, мне всё это снится? Или может, и эта обитель… и этот цветок… и люди вокруг мне только привиделись?
В голове вновь прозвучали услышанные когда-то слова:
«Если ты спишь, не застревай в кошмаре».
«Не доверяй мороку…»
За неё заговорила слабость и уныние:
— Какой в этом смысл, если я гонюсь за мороком?..
Что-то выскользнуло и сорвалось с окоченевших пальцев. Опомнившись, Коханэ посмотрела вниз...
И ахнула.
Её драгоценный подарок, друг и товарищ — белоснежный ликорис — медленно ушёл под воду.
— Нет…
Потерянная душа осела на колени. Ладони уперлись в водную гладь:
— Нет, нет!
Свечение цветка угасло, а он сам растворился во тьме. Горькое осознание пришло к ней в самое трудное время и застыло в стеклянных глазах:
— Я сама… виновата…
Ещё одно подтверждение. Её цель и оазис, божественная обитель — отдалилась. Превратилась в мелкую точку, до которой никому не добраться вовек.
С потрескавшихся губ сорвался смешок:
— Я права?
Что-то внутри надломилось. Оборвалось, как натянутая струна. У неё ничего не осталось. Ничего, кроме чувства вины.
В отравленном обвинениями разуме вдруг ожил диалог...
— Что было бы, прочти я досье?
Единственный раз шинигами замедлила шаг, повременив с ответом, а решившись, предупредила:
— Ты узнала бы всё, что не следует знать, а он вспомнил бы всё, что не следует помнить. Вы оба… точно не справились бы с этим.
Плеча растерянной девушки коснулась холодная ладонь:
— Забвение — дар. Задумайся дважды, прежде чем его лишаться и лишать.
С тех пор, капля за каплей, в проводнице копились сомнения. У Коханэ не было плана. Не имелось и знания, как вспомнить прошлое, как не навредить никому. Она могла лишь идти вслепую, без полной уверенности, что не сделает всё только хуже.
Прямо сейчас… девушку в собственном отражении, взирающую на неё с раздражающей трусостью и отчаянием, она искренне презирала и ненавидела:
— Это всё, что ты можешь? — спросила смертная своё отражение и поморщилась от собственных слов.
Легко говорить, что старания вознаграждаются. Коханэ старалась. И вот, где она оказалась — на краю чужого мира без надежды на возвращение. А если бы по глупости открыла и досье…
— Только и можешь, что опускать руки!
И они опустились. Завязли в воде, словно в топи болота, не желающей отпускать. Осознав силу слов, проводница пожалела о неосторожности, и погрузилась в Море Скорби по самые локти.
Только тогда она заметила тени. Бесформенные души врассыпную метались под морской водой. Леденящий кости холод исходил от них.
Девушка много раз силилась вырваться — бесполезно.
— Успокойся, успокойся! — велела Коханэ себе и тонула только больше. — Подумай…
Она прикрыла веки, пытаясь замедлить судорожное дыхание. Знакомые лица одно за другим воскрешались в памяти.
Выручившие её ликорисы. Более сильные духом, чем она сейчас, подопечные. Озабоченный взгляд тети Цубаки. Потухшие глаза матери. И в самом конце — его лицо. Все возможные выражения: серьезные и глупые, ободряющие и добрые.
Сердце стучало всё тише: спокойно и мерно. Когда Коханэ приоткрыла глаза, почти всё её тело ушло под воду, но наконец остановилось.
— Морок — не отдаляющаяся обитель, а отчаяние, которому я поддалась…
В голове вновь прозвучало:
«Не доверяй мороку…»
— Отныне — не буду.
Смертную вынесло на водную гладь. Заблудшие души по-прежнему рыскали в поисках покойной, но скованные темной глубиной, больше сделать не сумели.
Ещё неуверенно и с тревогой, девушка подняла взгляд на синеющий горизонт. Обитель осталась на прежнем, бесконечно далеком от проводницы месте.
Прилегла ненадолго, не огорчаясь увиденному. Набираясь сил, чтобы снова отправиться в путь.
За спиной послышались шаги. Широкие и уверенные. Почти бесшумно ступающие по чернеющей глади.
Когда над ней нависла тень, глаза, сквозь силу, приоткрылись. Мужская фигура виделась смутно. Став отчетливее, её очертания воскресили иное — не человека перед собой, а дорогой сердцу образ.
Ложь, принятая за истину, показала другое лицо. Старый Ликорис стоял перед ней, и очень недовольный.
«Абэ… Кацухая», — имя мужчины пришло в её мысли, как само разумеющееся. Но прислушавшись к Рисе, проводница раскрывать его не стала.
— Посмотри на себя, — вполголоса указал Кацухая. — Ты и шагу сама сделать не сможешь. Тебе так не хочется жить?!
Вопрос прозвучал с нажимом. Только Коханэ не пугала его злость. В хриплом голосе отчетливо слышалось беспокойство.
— Я совсем не устала... я могу идти, — отрицала она и попыталась встать. Но застыла в промежуточном положении, доказав свою неправоту.
— Не можешь, — он был непреклонен. — Если попросишь, мы ещё можем вернуться. На лодку.
И получил ответ, который претил ему больше всего:
— Не хочу.
«Не хочет!» — почти сокрушался внутри, казалось бы, повидавший всё на свете ликорис.
— Прежде чем кануть в небытие, хотя бы назови причину своего упрямства! — в нетерпении рявкнул мужчина.
После всего они оставались по разные стороны баррикад. Не зная, что камнем их преткновения было кое-что общее. Чувство ответственности не давало им сдаться, и, вместо того чтобы подавить свои интересы, заставляло их защищать.
— Как можно уйти на покой, навсегда лишив его кого-то?! — рука Коханэ для ясности «отбросила» предмет разговора в сторону. — Хотите остановить? Попытайтесь! Я не боюсь!
Ликорис замолчал, усмирив свой беспомощный гнев. Было в девушке, выбравшей сопротивление, что-то дикое, непокорное. И не существовало более пустого занятия, чем препираться с таким человеком.
— Вот как. Ты даже хуже, чем он… — сделал Кацухая вывод, вышедший из него со вздохом.
Едва уловимые на хмуром лице перемены выдавали упорную внутреннюю борьбу. Успокоившись, жнец сделал выбор.
Следующие слова поразили Коханэ больше, чем что-либо до этого в Пограничье:
— Хорошо. Я провожу тебя к Эмме, но при одном условии.
«Условие» напомнило смертной, как дорого обходятся ей сделки и выходят боком. Перед каким количеством людей она теперь находится в долгу…
— Ты уже потеряла свой шанс переродиться, — заключая с прискорбием, шинигами присел на колено, чтобы сказать это прямо в глаза. — Постарайся… не сделать то же самое дважды.
Лицо девушки, скованное от напряжения, постепенно разгладилось.
Откуда в слуге Эммы такие перемены? Как кто-то особенно верный ему, мог ему и перечить? А самое главное… к кому был обращен столь заботливый взгляд?
Таким взглядом рыбак смотрел на свою дочь, Камомэ. И когда-то, очень давно, так смотрел на Коханэ один человек. Ещё не затворник, милый с ней отец.
Она согласилась почти неосознанно:
— Я постараюсь…
* * *
Старый Ликорис молча нес проводницу на спине. Обессиленной Коханэ долго было неловко от такой доброты. Садясь с ним в одну лодку, она представить себе не могла, что однажды настолько на него положится. Ей стало стыдно за хлопоты, которые стольким пришлось причинить…
Наконец-то владения Эммы начали приближаться. Не по воле хозяина и не от желания впустить Кацухаю. Потерянная душа лишь едва походила на «достойную». Её сердце ещё колебалось. Но она не сдалась. Не захлебнулась отчаянием, привела свои чувства в порядок, и проклинать, и клясть — не стала.
Девушка осмотрелась по сторонам. Как оживший дым, ползущие по волнам тени не смели приближаться к идущим, опасаясь, обходя. Неужели ворчун-шинигами настолько пугал их?
«Абэ-сан только с виду пугающий».
— Колючий снаружи, но мягкий внутри. Как дикий крыжовник, — шальная мысль вырвалась вслух.
— Что, нервы железные, по дороге к Богу о крыжовнике думать? — Кацухая еле слышно прыснул.
— Не о крыжовнике, а о вас.
— Прекращай.
Незнакомая большинству сторона шинигами проявлялась не всегда и предназначалась не всем. В основном ликорисовой троице, но для каждого выражалась по-своему. И его подопечным, когда это было необходимо.
Коханэ не относилась ни к тем, ни к другим. Ей пока предстояло узнать, в чем же дело.
Сейчас мысли смертной занимало иное:
— …О чем вы скорбите, Господин Ликорис?
Преследование жнецов в цветочных хаори оборвалось на Море Скорби. Только люди с глубокими сожалениями могли пересечь неприступные, иссине-черные воды.
Если бы девушка видела его лицо, замеченное замешательство сбило бы с толку. Немногие вещи могли выбить ликориса из колеи. Он резко подавил неприятные воспоминания:
— Так я тебе и сказал, — помолчав, беззлобно оборвал Кацухая. — Переживай о себе. Мы уже близко.
Жнец и проводница застыли у главного входа в обитель. Алые тории возвышались над ними, поражая своей высотой и габаритами владыки Пограничья. Вблизи всё оказалось в разы больше обычного.
— Встать сможешь? — спросил шинигами, бросив через плечо.
— Попробую.
Скатившись по изгибу крепкой спины, Коханэ встала на ноги. Сил явно прибавилось.
— Большое спасибо за помощь, — девушка глубоко поклонилась. — Дальше я сама.
В ответ — суховатые, но важные сейчас слова:
— Давай. Удачи.
Перед тем как уйти, она слегка улыбнулась и поклонилась ему ещё раз:
«Пусть вам будет не о чем скорбеть…»
Смотря вслед Коханэ, исчезнувшей за вратами, Кацухая пожелал и ей:
«Пусть тебе будет не о чем сожалеть».
* * *
Сразу за тяжелой и рельефной дверью входящую встретил необъятный зал. Нефритовые колонны. Обсидиановый потолок. Дорожка свечей освещала ей путь до следующей двери.
Затаив дыхание, Коханэ проходила мимо внушающих ужас скульптур. Под пристальным взглядом тридцати богов гнева, заточенных в камень, но вполне живых, смотреть выходило только вперед.
Новый вход снизу доверху был изрисован мучениями грешников. Рядом, на пьедестале, располагалась чаша для огня.
К дверному полотну было страшно даже прикасаться. Казалось, за ним её ждет нечто непостижимое. Сердце часто, трусливо забилось. Будто за дверью ждала и сидела смерть.
«Эмма здесь».
Потерянная душа растерялась. Какие приличия и как соблюдать, когда предстаешь перед Богом?
Ни плен Тамашигуру, ни несколько мгновений с Хибигами-но-Микото не казались ей ответом.
«Была ни была…»
Сцепив и сжав нервозные ладони, она сделала вдох. Глубоко поклонилась. И объявила во весь, насколько можно, голос:
— Эмма-о! Прибыла ваша покорная слуга, Мидзуно Коханэ. Прошу, позвольте мне войти.
Ответом была тишина.
Коханэ задумалась. Всему — своя цена.
— У меня к вам большая просьба. Если выслушав, заключите, что она чересчур велика… отклоните её и я приму свою судьбу.
В чаше рядом вспыхнуло синее пламя. Метая, как бисер, горячие искры на мраморный пол, огонь издал львиный рык и дверь отворилась.
Пресекая страх и тревогу, помня о том, для кого же проделала весь этот путь, девушка сделала шире шаг и вошла.
Фигура по центру круглого зала — было первым, что бросалось в глаза. Даже в густой полутьме ощущался масштаб.
Крупное лицо, покрытое морщинами и густой бородой, еле выступило из темноты. Взгляд пронзительных, будто кукольных глаз впился в гостью раскаленной иглой, как на прибитое насекомое.
Хотел он того или нет, только так себя чувствовали люди перед своим владыкой.
— Заблудшая душа, — обратился ничуть не удивленный голос.
— Эмма-о... — гостья отвесила новый поклон, касаясь пола лбом.
Взор божества тяжелел вместе с воздухом. Горячее дыхание из раздутых ноздрей оттолкнулось от потолка и расползлось по напольной плитке: даже его слабые остатки обжигали оголенную кожу.
— Ты отказалась от перерождения, — чеканил бог смерти каждое слово. — Избавилась от моего высшего дара. Перевернула всё Пограничье вверх дном! Твоя жизнь перестала быть тебе дорога?
Эмма не ошибался ни в чём. Что ещё она могла сказать?
— Я не смею…
«…разбрасываться своей жизнью, но рисковала ей не без причины,» — пыталась сказать проводница, но её перебили.
— Не смеешь, но не живешь новой жизнью. Мертвой хваткой цепляешься за старую и ещё споришь со мной. За твое место многие могут убить.
В одном только Море Скорби за ней уже выстроилась бы толпа. Эмма явно не желал больше слушать никаких оправданий.
— Я признаю это, — согласилась Коханэ, не поднимая лба.
Её ставки — высоки, а цели — безумны, но она не была неразумна. Что лукавая смертная, что не бесхитростный Бог — терпеливо готовили друг для друга почву.
— Признайся мне в этом в глаза, если сможешь. Что движет тобой? Даю единственный шанс объясниться.
Его пронзительные очи видели всё. Лукавство и ложь, намерения и истину. Он и сам бы хотел пойти слуге навстречу… Но если бы Эмма хоть на миг усомнился бы в её искренности, девушке было бы… несдобровать.
В своей просьбе Коханэ не могла осторожничать. Чтобы быть понятой, перешла к самой сути:
— Да, я перешла все границы. Однако… я просто не могу спастись в одиночку.
Руки комкали одежду, под которой в груди, разрываясь, билось и болело сердце:
— Позвольте... мне взять Хотаку с «собой». Найти, в чем же истина, избавить его от тревог и вернуться. Дабы не оставить в мучительном неведении, укрепиться не в своей вине!
Слова девушки разносились по залу раскатистым эхом. Затихнув, развеялись в пыль в оглушительной тишине. Глаза Эммы округлились, будто две луны:
— Это всё?
Божество ожидало от человеческой жадности большего:
— Ни грех, ни покой моего слуги — не твоя вина и забота.
Коханэ, не соглашаясь, покачала головой:
— Мне нужно быть благодарной и вам, и ему.
«Я перед многими… в неоплатном долгу. Особенно перед Хотакой».
— И сделаю всё, если от муки вины его можно спасти!
Бог смерти взирал на неё, не моргая, с задумчивым прищуром:
«Хо-о?»
Вот почему эта девушка была им избрана. Поэтому он, изменив непреложный порядок, возложил на неё свои надежды. И так, ради маленького, но шанса, связал вместе оборванные, разлученные смертью нити.
Но, будучи справедливым, Эмма должен был убедиться. Что покойная сама придет к этому и сама сделает выбор.
— Пути обратно не будет. Как прежде — не будет. Ты пожалеешь…
С тех пор как дух проводницы вошел в Пограничье, все только об этом ей и говорили.
— Сидеть здесь, сложа руки, не избавит от сожалений.
Есть ли более желанные слова? Довольный смертной Эмма разразился неистовым смехом:
— Ха-ха-ха! — владыка смеялся с такой искренностью, что потратил весь воздух. — Ха-а…
Эмоции Эммы сменялись со скоростью слетающей маски:
— Посмотрим, как ты заговоришь в конце.
Звук удара кулаком по подлокотнику. Весь дворец, с его гостьей, сотрясло от раската грома.
— Я возвращаю тебе твоё время. До следующей весны.
Пол под ногами развалился на части. Внизу открылся вид на острова и океаны. Её родину, укрытую облаками.
Пока потерянная душа бессознательно падала с небес на землю, до неё, затихая, доносились слова:
«Попробуй, Мидзуно Коханэ. Попытайся развеять потемки души, обреченной на вечные муки, но помни...»
«Над чужим сердцем никто, даже Я не имеет власти».
«Ты поймешь. Иногда, желая сделать добро, мы причиняем другому зло».
* * *
Веки девушки приоткрылись. Затуманенный взор упал на незнакомый потолок. Скользнул по окну, опустился по стене. Наконец, прояснившись, обвел старенькую комнатушку целиком.
Это был чей-то дом. Не её дом.
Нового жителя окружало лишь самое необходимое, и никаких изысков. Зато вокруг было чисто: даже одеяло выбито от пыли и пропитано солнцем.
Не сразу, но у Коханэ получилось присесть. Всё тело болело после возвращения души, и проводнице всё больше казалось, что не только поэтому. Тощие руки едва поднимались. Непослушные пальцы не сжимались в кулак.
— Сколько я «спала»?..
Она обернулась на звук упавшей на пол кадки. Вода из неё растеклась мокрой лужей под обутыми в сандалии ногами. Туда же со стуком отправился ковш для питья.
Неподвижный и в ступоре, Хотака встал на пороге. На бледном лице — тень усталости. В широко распахнутых глазах — отпечаталась тоска.
Напрочь забыв о воде и про обувь, он пересек этот дом с трех шагов.
Только Коханэ опомнилась, как её заключили в объятия. Загребли и прижали к груди от желания стать ближе. Прильнуть, да покрепче, и не отпускать… Вспомнив про осторожность, он не поддался ему. Жнец, вместо силы, вложил в этот миг только нежность.
Хотака не забыл, а Коханэ вспомнила их небольшой и робкий уговор:
«Если тебе снова станет грустно… обними меня, как сейчас».
Только сейчас, сердцем к сердцу, она потихоньку возвращалась в реальность. В мир без преследований и палачей. К жизни с рассветами и закатами, лазурными небесами, звуками, запахами и, разумеется, с ним. Уже только от этого чаша девушки наполнилась счастьем.
— Здравствуй… — поздоровалась Коханэ, обвивая друга руками и ласково касаясь.
Казалось, он больше неё слабо верил своему счастью:
— Это правда ты?.. — спросил Хотака, будто бы сомневался. Она, не задумываясь, подтвердила.
— Кто же ещё?
— Слава Эмме…
Шинигами в облике смертного прижался лбом к её плечу. Почувствовав сырость на рукаве, Коханэ тоже дала волю чувствам и сама потихоньку заплакала.
Не от тяжести на душе. С облегчением.
Пусть позже их слезы и высохли, они так и остались в утешающих объятиях.
— Ты вернулась… — Хотака заверял себя вновь и вновь, ибо не верил глазам. — Как у тебя только вышло?
Кончики пальцев жнеца едва касались теплой кожи, пока не легли на её щеку. С нежной улыбкой она мягко накрыла его ладонь своей:
— Помнишь, я как-то сказала…
Ночью в Огаки, за домом Акари жнец и проводница рассуждали о помощи духам, и всегда ли стоит это делать. Её старое убеждение не ослабло, и даже превратилось в цель:
«Я думаю, вашу душу нужно спасти».
— Ты заслуживаешь милосердия. Ни твои опасения, ни твоя тайна не заставили меня думать иначе. Поэтому я пришла.
Оба всё понимали. Бега в Пограничье от всех и повсюду не были прогулкой по пляжу, а убедить в чем-либо Эмму — главный в жизни Коханэ экзамен. Даже любимому человеку всего о том времени она не расскажет.
Может быть, не напрасно. Одна только мысль, что она пережила, заставила Хотаку схватиться за голову:
— Ты просто... невероятная.
— Это же хорошо? — беспокоясь за то, что он про неё подумал, Коханэ насупила брови. Их взгляды встретились: взяв смущенное лицо в ладони, жнец приподнял её подбородок.
— Угу. Очень хорошо…
Опустившись чуть ниже, его цепкий взгляд задержался на губах.
— Спасибо, что вернулась ко мне.
Сердце девушки, попав в западню, пропустило удар. Веки прикрылись, томясь в ожидании… как вдруг всё оборвал звук в низу живота. С головы до пят она сгорала от стыда:
— Ха-ха… Я немного проголодалась.
Однако, недолго. Спустя миг дикий стыд уступил удивлению. Самым неловким здесь была не она, а лицо напротив: пораженное, словно молнией, тем как грубо и глупо он не заметил свой просчет:
— Я сейчас!
Запинаясь на каждом шагу и переворачивая всё на своем пути, Хотака выбежал за порог и свернул к пристройке, служившей дому кухней.
Легкое разочарование из-за упущенного как рукой сняло от вида этой суеты. Посмеявшись над этим и самой собой, Коханэ не сразу услышала шелест бамбуковой занавески. Сняв с порога обувь, Хотака снова уверенным шагом направился к ней.
— Ты что-то забы..? — она не успела уточнить.
И снова взяв лицо в ладони, её увлекли в задолженный поцелуй.
С ним развеивались тревоги. Безудержно таял весь внутренний лед. Ей отчаянно захотелось сделать то же для него…
— Да... Забыл, — ответил он с опозданием, отстранившись от губ ненадолго. — Как следует отблагодарить.
Щеки девушки вспыхнули. Их теплый оттенок придавал здоровый вид почти меловой коже. Минуту спустя, улыбнувшись невесело этой мысли, жнец небрежно бросил у порога:
— Никуда не ходи без меня, ладно? Я ненадолго.
— Не беспокойся, — заверила Коханэ, ещё унимая волнение. — Не уйду…
Хотака кивнул одобрительно и исчез за занавеской. Девушка осталась одна: в глубоком смущении, но в радости.
Вернуться к жизни проводницы оказалось непросто. Исполнить последнюю роль — будет сложно вдвойне. Ладонь на груди превратилась в кулак.
«Я постараюсь. Сделаю так, чтобы прошлое перестало тебя беспокоить».
«Чтобы в будущем… пусть ты и грешник, даже ты обрел покой».
Багровое солнце садилось за далеким склоном. Запели первые сверчки.
Поздний ужин пришелся Коханэ по вкусу. Она закрыла глаза на скорую сытость, и от него не осталось ни крошки. Слова благодарности и похвалы пролетели мимо предназначенных им ушей. Хотака уже крепко спал у девушки на коленях. Впервые за много, много раз пролетающих мимо дней.
После долгой разлуки столькое хотелось обсудить. Но спокойствие этого вечера и побыть с милым рядом было им всего дороже. До завтра для них не виделось проблем. Не было ни мрачного жнеца, ни обреченной на погибель проводницы. Только обычные, соскучившиеся друг по другу люди.
В Пограничье минуло семь дней. На земле — сорок девять. Безрадостных и мучительных, безнадежных и серых дней.
Продолжение будет по ссылке