Л.Н. Толстой. Охота пуще неволи в окрестностях Вышнего Волочка
Охота в семье Толстых была не пустой забавой, а настоящим культом, главным помещичьим делом. Маленькому Лёве с детства прививалось умение «всю энергию направить на молодечество охоты». Подготовка взрослых к охоте, их разговоры, собаки, лошади — все приводило его в восторг. Когда он подрос и сам стал принимать участие в охоте.Лев Толстой считал, что только охотник, как и земледелец, может испытать чувство восторга, даруемое красотой природы. Толстой любил это состояние, дарящее «радость жизни и ожиданья», позволяющее забывать про все на свете.
Толстой любил охотиться вместе со своими братьями. Иногда к ним присоединялись Фет и Тургенев, тоже заядлые охотники.
На некоторых изображениях Льва Толстого видно, что над левой бровью у него есть шрам. Этот шрам Лев Николаевич получил в 1858 году, когда ему было 30 лет. История шрама такова.
В декабре 1858 года знакомый А.А. Фета С.С. Громека организовал под Вышнем Волочком охоту на медведя:
Согласно вашей просьбѣ, спешу уведомить вас, милый Афанасий Афанасьевич, что на этих днях, около 18 или 20 числа, я иду на медведя. Передайте Толстому, что мною куплена медведица с двумя медвежатами (годовалыми), и что если ему угодно участвовать в нашей охоте, то благоволит к 18 или 19 числу приехать в Волочёк, прямо ко мне, без всяких церемоний, и что я буду ждать его с распростёртыми объятиями: для него будет приготовлена комната. Если же он не пріиедет, то прошу вас уведомить меня к тому же времени. Я полагаю, что охота состоится именно 19 числа. Следовательно, всего лучше и даже необходимо приехать 18-го. Если же Толстой пожелает отложить до 21-го,то уведомьте; дальше ждать невозможно.
С. Громека.
Охота проходила 21-22 декабря 1858 г. в окрестностях Вышнего Волочка. В ней, кроме Толстого, принимали участие брат его Н. Н. Толстой, С. С. Громека, П.А. Фет и вожак Осташков.
21 декабря 1858 года на охоте под Вышнем Волочком Л.Н.Толстой убил одного медведя. А вот охота 22 декабря навсегда останется в памяти великого русского писателя.
В своих воспоминаниях А.А. Фет (по видимому со слов С.С. Громека) опишет эту охоту так:
Для большей убедительности известный вожак на медвежьих охотах, Осташков, явился на квартиру Толстых. Его появление в среде охотников можно только сравнить с погружением раскаленного железа в воду. Всё забурлило и зашумело.
В виду того, что каждому охотнику на медведя рекомендовалось иметь с собою два ружья, граф Лев Николаевич выпросил у меня мою немецкую двустволку, предназначенную для дроби. В условленный день наши охотники (Лев Николаевич и Николай Николаевич) отправились на Николаевский вокзал. Добросовестно передам здесь слышанное мною от самого Льва Николаевича и сопровождавших его на медвежьей охоте товарищей.
Когда охотники, каждый с двумя заряженными ружьями, были расставлены вдоль поляны, проходившей по изборожденному в шахматном порядке просеками леса, то им
рекомендовали пошире отоптать вокруг себя глубокий снег,чтобы таким образом получить возможно большую свободу движений. Но Лев Николаевич, становясь на указанном месте, чуть не по пояс в снег, объявил отаптывание лишним, так как дело состояло в стрелянии в медведя, а не в ратоборстве с ним. В таком соображении граф
ограничился поставить своё заряженное ружье к стволу дерева так, чтобы, выпустив своих два выстрела, бросить свое ружьё и, протянув руку, схватить моё.
Поднятая Осташковым с берлоги громадная медведица не заставила себя долго ждать. Она бросилась к долине, вдоль которой расположены были стрелки, по одной из перпендикулярных к ней продольных просек, выходивших на ближайшего справа ко Льву Николаевичу стрелка, вследствие чего граф даже не мог видеть приближения медведицы. Но зверь, быть может учуяв охотника, на которого всё время шёл, вдруг
бросился по поперечной просеке и внезапно очутился в самом недалеком расстоянии на просеке против Толстого, на которого стремительно помчался. Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но, вероятно, промахнулся, так как в клубе дыма увидал перед собою набегающую массу, по которой выстрелил почти в упор и попал пулею в зев, где она завязла между зубами.
Отпрянуть в сторону граф не мог, так как неотоптанный снег не давал ему простора, а схватить моё ружьё не успел, получивши в грудь сильный толчёк, от которого навзничь повалился в снег. Медведица с разбега перескочила через него.
"Ну, подумал граф, — всё кончено. Я дал промах и не успею выстрелить по ней другой раз". Но в ту же минуту он увидел над головою что то тёмное. Это была медведица, которая, мгновенно вернувшись назад, старалась прокусить череп ранившему её охотнику. Лежащий навзничь, как связанный, в глубоком снегу Толстой мог показывать только пассивное сопротивление, стараясь по возможности втягивать голову в плечи и подставлять лохматую шапку под зев животного. Быть может вследствие таких инстинктивных приёмов, зверь, промахнувшись зубами раза с два, успел только дать одну значительную хватку, прорвав верхними зубами щёку под левым глазом и сорвав
нижними всю левую половину кожи со лба.
В эту минуту случившийся по близости Осташков, с небольшой, как всегда, хворостиной в руке, подбежал к медведице и, расставив руки, закричал своё обычное; "куда ты? куда ты"?— услыхав это восклицание, медведица бросилась прочь со всех ног, и её, как помнится, вновь обошли и добили на другой день.
Первым словом поднявшагося на ноги Толстого с отвисшею на лицо кожею со лба, которую тут же перевязали платками,— было; „что-то скажет Фет?»* — Этим словом.
я горжусь и поныне.
Cмысл этой реплики Толстого более ясен из письма Фета И. П. Борисову от 4 января 1859 г.:
Медведь убегает, а Лёва встает, облитый кровью, как из ведра, и кричит: «Неужели он ушёл? Что скажет Фет, узнав, что мне разворотили лицо? Он скажет, что это можно было и в Москве сделать.
Толстому повезло, серьёзного вреда медведица ему не причинила, голову не прокусила, глаз остался цел. Однако зверь частично снял с Толстого скальп. Когда Толстого подняли из ставшего красным снега, то все увидели, как кожа со лба свесилась над лицом, буквально закрыла ему глаза.
Сам Толстой об этом случае рассказывал в письме Т. А. Ергольской от 25 декабря 1858 г. В письме тётушке спустя несколько дней после случая на охоте Лев Николаевич писал о нанесённых зверем ранах: "Я поднялся с небольшой раной, которая не уродует меня и не причиняет мне страданий. Ни кость черепа, ни глаз не повреждены, - так что я отделался небольшим шрамом, который останется на лбу".
После этого братья Толстые снова пошли на охоту и добили-таки ту медведицу. С медведя была снята шкура. На этой шкуре потом любила валяться дочь писателя -Татьяна, слушая рассказы о той опасной охоте.
В своём дневнике за 1958 год Л.Н. Толстой скупо напишет:
23 декабря. Приехал в Москву с детьми. Перезалог не удался. Деньги повсюду нужны. Поехал на охоту за медведем, 21 убил одного; 22 меня погрыз. Денег промотал пропасть.
Этот случай Л.Н. Толстым был позднее подробно описан в рассказе «Охота пуще неволи».
К старости Толстой был глубоко убежден в том, что охота является варварством. Он не раз говорил о том, как трудно ему было отказаться от врожденного охотничьего азарта. Ведь и отец, и дед по отцовской линии были заядлыми охотниками, считая это занятие чрезвычайно важным.
Как-то раз, гуляя, писатель услышал выстрел и догадался, что стрелял сын Илья. Лев Николаевич нарочно пошел другой дорогой, чтобы только не видеть убитой дичи. Он нередко советовал молодым людям бросить эту забаву. «Нехорошее дело! Нельзя убивать! Все живое хочет жить. Мне совестно говорить это потому, что я сам до 50 лет охотился на зайцев и на медведей. Вот это у меня след от медведя», — и показал рубец на правой стороне лба.
Читая рассказ Чехова о борьбе охотника с волком (рассказ «Волк»), Толстой вспомнил о бешеном волке, укусившем его бульдога, который вскоре взбесился. Этот случай с любимой собакой Булькой он описал в рассказе «Булька и волк». А еще вспомнил о бешеном волке, который покусал урядника и мужика, и как баба задушила волка, когда тот бросился на ее сына. Она сунула волку в пасть свою руку почти по локоть. Теперь, приходя с прогулки, Толстой рассказывал, что видел рябчика и что совестно было бы стрелять в него.
Итак, охота со временем потеряла свою привлекательность. Почти 30 лет он поэтизировал охоту, с античных времен считавшуюся прерогативой избранных. Но наступила пора переосмысления, и то, что когда-то казалось романтичной забавой, привычным от вечности, он расценивал теперь как варварство и зло. Правда, иногда инстинкт охотника все же в Толстом просыпался: при виде бегущего волка он не выдерживал и по инерции начинал кричать. Волк останавливался. Тогда Толстой начинал свистеть, и хищник убегал прочь.
В каждом четвероногом существе Толстой теперь видел личность, воплощение божества. Ведь Бог, как полагал яснополянский пантеист, «един для всех, и он — везде».
