Галина Илюхина: я росла в семье художников

Предчувствия и воспоминания

— Галина Александровна, скоро стартует новый сезон Донбасского семинара. Почему, на ваш взгляд, тема войны требует особого подхода?

— Я делю тексты о войне на две категории. Первая — это стихи-призывы, они звучат на площади и призваны настроить население, мобилизовать. Такие тексты должны быть громкими, сильными, отточенными. Строка «Вставай, страна огромная!» — самый концентрированный пример. Тогда, в 1941-м, для всех было совершенно естественно в едином порыве понимать, что страна находится в ситуации, когда без тебя не обойдёшься. И вторая категория — лирика, которая должна через детали, через нюансы, обыденные вещи показывать ужас происходящего и фокусировать внимание читателя на впечатлениях автора, который через это прошёл или близко наблюдал. Как я часто говорю: шёпот может быть громче крика. Тема СВО у многих вызывает желание выразить свои эмоции, облечь в стихотворную форму. Начинают писать даже те, кто раньше пера в руки не брал. Например, авторы, которые в молодом возрасте получили боевой опыт. Творчество для них — своего рода психотерапия. Стихотерапия, если можно так выразиться. Такие участники были и на первом потоке, и сейчас будут. И даже если их стихи слабые, я готова с ними работать, потому что тема требует серьёзного подхода. Если текст рвётся наружу, он должен быть качественным. И те, у кого всё получается не лучшим образом вначале, со временем свои стихи «причёсывают», улучшают технику. И мне очень важно и приятно наблюдать этот рост.

— Вы как-то говорили, что стихи о войне в большей степени нужны людям гражданским.

— Да. Чтобы они не плавали в теплой ванне, понимали, что происходит. Какие бы жёсткие строки не звучали, должно быть осознание, что страна проходит через испытания. Что же касается бойцов на фронте, мой небольшой опыт выступлений в госпитале показал, что им о войне читать не надо. Они её видят изнутри. Им важнее послушать стихи о родных, о любви; им, может быть, хочется окунуться в ощущения довоенные, как-то успокоиться. Потому что их уже ни к чему призывать не надо — они уже ТАМ. И поэтому на Донбасском семинаре мы работаем с текстами на любую тему, не только с гражданской лирикой. Ещё хочу отметить то, что некоторые сейчас наоборот замолкают, им нужно время переварить происходящее. И, может быть, лучшие стихи об СВО будут написаны потом. Очень многие произведения о Великой Отечественной войне были созданы спустя годы. Вот я сейчас живу на даче в посёлке Комарово. В этом домике с 1955 года, сменяя друг друга, жили поэты и прозаики. Например, Герман Гоппе, Павел Булушев — авторы, которые прошли войну, мальчишками туда попали. А отразили это в стихах уже в 1950-е. Поэт и военкор Михаил Дудин тоже писал много ретроспективных стихов. И они работают, поскольку воспоминания людей не отпускают. У меня у самой сейчас молчание. В моих стихах 2010-2014 годов часто звучало предчувствие войны, и потом я обращалась к этой теме. А вот с 2022 года — нет. Но мне очень интересно, что сейчас пишут другие, и хочется, чтобы эти тексты были хорошими. Поэтому я и взялась за Донбасский семинар.

— Есть те, кто себе совсем не разрешает к этой теме подходить. А вдруг наоборот – надо сейчас? Вдруг потом уйдут детали и истории забудутся?

— У всех по-разному. Те, для кого это сублимация, пишут здесь и сейчас — и потом тоже будут. Немало рефлексии в стихах на эту тему. О том, что я, мол, здесь, а ребята там — воюют, а как же мне стыдно жить, не пытаясь ничем помочь... Тема не отпускает, и чувство вины у людей бывает очень острым. Но с этой рефлексией нужно быть аккуратным. Многие на подобные тексты реагируют так: «Ну, а что ты сидишь-то? Иди воюй». Но, опять же, человеку не скажешь: «Молчи, не пиши». Значит, надо искать, как донести до читателя это ощущение и не вызвать у него усмешку. Это дело тонкое и ответственное. Моя задача в участниках семинара это чувство ответственности пробудить. Если они готовы писать о войне и выносить эти тексты в публичное поле, нужно, чтоб та эмоция, которая бурлит у них внутри, обрела чёткую форму и на бумаге — и стала понятна читателю. Когда графоманы пишут свои километровые тексты, им кажется, что то, что с ними происходит, непременно отзовётся в других. А мостика этого не возникает. И автор удивляется: почему не аплодируют люди, не плачут, не рыдают вместе со мной над этими стихами? А дело в том, что текст должен иметь первый план, который читатель сможет считать. Что краткость — сестра таланта. Что поэма должна быть написана настолько легко и ярко, чтоб не была заметна её длина. И иногда нужно вовремя остановиться.

Зачем поэты плетут сети

— Гражданскую лирику часто приравнивают к политической, хотя вторая является лишь поджанром первой. Как вы относитесь к фразе «давайте без политики»?

— Мне даже трудно сказать, что значит «политика»? Это жизнь! Сегодня мы живём вот так. Эти события никуда не отодвинешь. Я не знаю, в каком подполе нужно скрыться и какими завалить себя мешками, чтобы не замечать, что происходит в стране. Это наше государство, наша Россия. Наверное, в каждом из нас иногда просыпается недовольство: у кого-то маленькая пенсия, кто-то не может ребенка в детский сад устроить. Всегда есть бурчание. Но в момент, когда отечество в опасности, все внутренние распри нужно откладывать в сторону. И если нет вертикальной связи, организовывать свои горизонтальные. Меня восхищает мгновенная мобилизация людей, которые занимаются волонтёрской деятельностью — например, плетением сетей. Это и старушки, и дети, и учителя — их объединяет желание помочь, и они находят друг друга по совершенно невероятным иногда тропам. И Донбасский семинар тоже собирает вот этот свой «кулак». И что мне нравится в издательстве СТиХИ: любой, кто купил книгу, оказал нелетальную помощь фронту (выручка идёт на покупку медицинских машин — прим. авт.). Ведь неважно, с какой стороны раненый боец лежит на столе у хирурга — тот будет лечить. И такая простая вещь как покупка книги помогает участвовать в большом общем деле.

— Поэты ведь тоже плетут сети — только из слов?

— Да, чтобы поймать в них читателя и донести свою мысль (смеётся). Я, кстати, очень горжусь первым сборником по итогам Донбасского семинара. В него вошли стихи и совсем юных мальчиков, которые прикоснулись к событиям СВО, и тексты вольнослушателей, которые тоже органично вписались, потому что их волнует эта тема. Семинаристы попали в среду, которая им необходима, и завязались дружбы. Мы закончили в мае 2025 года, и до сих пор группа активна: там продолжают друг другу домашние задания давать, поздравлять с успехами литературными. Они пишут — и сильно растут. Все на одной волне, атмосфера практически семейная. Волшебные люди были в первом потоке. Сейчас они дружно идут вольнослушателями на мой следующий семинар. Если честно, я немного трепещу перед началом. На курс зачислены 47 человек: 25 — в основном составе, и 22 «вольника». Уровень неоднородный, но будем стараться.

— Есть стереотип, что поэт — одиночка и зациклен на себе. Вы часто вспоминаете коллег по перу добрым словом. Как поэту сохранить живой интерес к другим? Почему это важно?

— Мне кажется, как волонтёры находят друг друга, так и поэты. Среда литератору необходима. Вспомним строки Дмитрия Кедрина: «У поэтов есть такой обычай — в круг сойдясь, оплёвывать друг друга». Но бывают всё-таки и другие круги, где люди радуются, когда у коллег получается. Студия СТиХИ — тому подтверждение. А Донбасский семинар — особый. Его участников объединяет неравнодушное отношение к событиям в стране, любовь к родине. И в этой среде, по-моему, просто невозможно, толкаясь, говорить: «Вот я получу такую-то премию, а ты — никто». Нет конкуренции, есть поддержка.

Писательская слободка

— Вы стали лауреатом премии имени Ахматовой, что для нас, ваших семинаристов, большая радость. О чём книга «Станция Ахматовка»?

— Она небольшая, но для меня очень ценная: в ней я смогла наконец собрать стихи, посвящённые посёлку Комарово и написанные здесь. С этим местом меня связывают и детские, юношеские воспоминания. А с начала нулевых, начав заниматься литературой, я сюда приезжала к товарищам: бывала на «Ахматовских вечерах», проводила фестивали в Доме творчества. С 2017 года я живу на даче в знаменитом домике Стругацких. Тут и поэтесса Елена Шварц жила, и, как я уже говорила, Герман Гоппе, а первым «насельником» дачи был писатель и переводчик Юрий Рытхэу. История у Комарово захватывающая. И атмосфера для творчества здесь великолепная. Первая часть моей книги — общие ощущения, впечатления, детские воспоминания. А вторая называется «Писательская слободка» — она о настоящем. В скромных шести домиках, где почти ничего не поменялось с 1955 года, продолжают жить и творить писатели. Многие сюда приходят поклониться домику Ахматовой и даже не подозревают, что по соседству до сих пор традиция сохраняется.

— Можно назвать Комарово двойником подмосковного Переделкино?

— Нет, это не двойник. Это, скажем, соратник, родственник, но другой. Как в фильме «Близнецы» со Шварценеггером и де Вито, только без крайностей (смеётся). В Комарово более камерно. Здесь нет заборов между дачами, литераторам отведён участок в полгектара. В каждом из домиков живут по два писателя. Дом разделён на две половинки, они очень скромные: веранда и комнатка. Нет водопровода, носим воду в вёдрах из колодца. Всё как встарь. Иногда нас спрашивают: «Как же вы живёте в таких условиях?» И мы говорим: «Анна Андреевна не гнушалась — и нам грех». Писателю для творчества особых удобств не требуется. Может, даже наоборот — помогает аскетизм.

— Да. Амир Сабиров мне тоже сказал, что холод полезен поэту.

— Холод в нашем питерском климате полезен и слушателю. В 2017 году я придумала проект «Зелёный шатёр», и с тех пор каждые выходные провожу литературные встречи на воздухе. Они открыты для всех, добро пожаловать в течение всего лета. Мне этот проект очень дорог. Это опен-эйр: шатёр 4x6, стулья, микрофон… И в такой камерной обстановке люди читают. Нас полюбили здесь. Не секрет, что чаще всего на литературных тусовках поэты читают поэтам. А к нам приходят комаровцы, и из соседних районов люди приезжают. Это благодарные слушатели, так сказать, не замаранные писанием. Конечно, тут не стадион — помещается максимум человек восемьдесят. Часто присоединяются участники экскурсий. Люди выходят из автобуса, потихоньку просачиваются в калитку, садятся, слушают.

— Какой главный совет вы бы дали начинающим авторам?

— Воспитывать в себе внутреннего редактора. Обязательно искать литературную среду. В одиночку – не напишешь. То есть, написать-то сможешь: творчество — вещь сакральная, и вдохновение на нас снисходит в одиночестве. Но чтобы тренировать эти внутренние мускулы, нужна обратная связь. Без неё очень трудно. И искать надо не ту среду, где все друг друга хвалят, как кукушка — петуха, а ту, где есть конструктивная критика. Ведь далеко не всегда нужно хвалить. И надо уметь держать удар, бороться с авторской глухотой. Когда ты слышишь замечания и сам даёшь их коллегам, уже вооружившись знаниями, тогда твой внутренний редактор просыпается.

Хотели вырастить художника

— А что самое важное в критике? Чтобы твоё слово действительно шло на пользу?

— Во-первых, полное отсутствие агрессии. Не должно быть задачи унизить, не должно пробуждаться желания подрезать человеку крылья. Я часто слышу фразы: «Ему надо сказать, что он не должен писать никогда! Не смейте! Не пишите стихов», — вот так нельзя говорить начинающим. Плюс, я доверяю первому этапу студийного отбора. Если ректор углядел искорку дара в авторе, значит, считает его не безнадёжным. Если человек пока не умеет складывать слова грамотно, наша задача ему помочь и объяснить, что не так. Критика должна зажигать в человеке желание исправить. А ни в коем случае не бросить листочек и убежать, рыдать где-то в уголке — с тем, чтобы потом прийти и отомстить тому, кто тебя критиковал. Не должно быть снисходительного отношения. Я всегда говорю: я учусь у вас, вы учитесь у меня.

— Вы пишете с детства, но в официальную литературу пришли после сорока. Почему так произошло? Наверняка осознание себя поэтом пришло гораздо раньше?

— Вот этого осознания не приходило. А желание рифмовать было с детства. Мне повезло, у меня врождённый поэтический слух. Кто-то считает, шевеля губами, количество слогов и ударений, а у меня это интуитивно происходило всегда. Если где-то в песне рифма неточная — это резало мне слух как фальшивая нота. В школе я писала сочинения в стихах про берёзки и одуванчики, но это не было главным занятием. Я росла в семье художников, и из меня хотели сделать художника. У меня эти способности есть, я окончила художественную школу, но это не стало моей тягой. А родители считали, что это верный кусок хлеба. Вот кисти, вот краски, вот полотно, на нём что-то изображено и это — конечный итог. А что такое поэзия? Никто в семье литературой не занимался. Однако мама с папой одно время работали в издательстве «Советский писатель», оформляли книжки. Они были знакомы с Шефнером, с Конецким, и в теории могли привести меня к ним за ручку и сказать: «Наша девочка рифмует». Но так не случилось. Видимо, угодно было богу привести меня в литературу в позднем возрасте. Может, потому что я влюбилась в поэта — мы поженились и вместе пошли искать тусовку. Он такой же был доморощенный, как и я. Это случилось на рубеже эпох, в 1999 году. И вот мы искали, искали — и нашли. Потихоньку стали приближаться к литературе уже более профессионально и осознанно.

— Как найти баланс между стремлением к признанию — и стремлением к совершенствованию текста, для которого, возможно, нужно, как у Маяковского, «забыть год, день, число» и остаться одному с листом бумаги? Может ли одно мешать другому?

— Должно помогать. Иногда творческая злость и конкуренция идут на пользу. Если у автора есть и литературные задатки, и мощная хватка, у него больше шансов куда-то прорваться. В петербургской поэзии я этого почти не замечаю. Видимо, интеллигентность мешает толкаться локтями. И мне очень жаль, что поколение, которое было почти похоронено под обломками распавшегося СССР, не прозвучало. В советском Союзе писателей система поддержки авторов была великолепно выстроена, но она рухнула, и не было у каждого хорошего поэта того, кто мог бы вложиться в издание его книг. Люди выкарабкивались сами и вынуждены были другими профессиями зарабатывать себе на хлеб. В Петербурге есть пул авторов, который здесь известен достаточно широко, но за пределами города — мало, и мне хочется способствовать их известности. Это Олег Левитан, Елена Елагина, Дмитрий Григорьев, блистательный Виктор Соснора. Ирина Знаменская, Ирина Моисеева. Я могу перечислять бесконечно. И на своём семинаре знакомлю людей с поэтами, которые что-то сделали в литературе и достойны того, чтобы их не забывали.

Поэты под номерами

— В начале нулевых ситуация стала меняться?

— В Петербурге литературных событий почти не было. И начали вызревать фестивали: Волошинский, «Петербургские мосты», который мы двадцать лет проводили. Первые фестивали организовывали на коленке. Появился конкурс «Заблудившийся трамвай», который тоже девятнадцать лет просуществовал. И он стал одним из самых уважаемых, потому что мы первые придумали анонимное судейство подборок. Тогда поэт Илья Олегович Фоняков написал статью в «Литературной газете» — «Поэты под номерами». Мы пригласили его в жюри, и он был удивлён, что можно судить тексты автора, не зная его имени и не отвлекаясь на его биографию, заслуги, регалии. Потом организаторы многих конкурсов взяли такую систему на вооружение, и теперь это уже вполне привычная практика. Но мы были пионерами, это было здорово. Может быть, удастся возродить наш «Заблудившийся трамвай», и он выйдет из депо опять.

— Да, каким бы ни был результат конкурса, всегда кто-то усомнится. В чем ещё секреты справедливого, объективного судейства?

— А справедливого судейства не бывает! Доволен обычно только один — тот, кто получает первую премию. И то — ему обязательно те, кто остался за бортом, испортят малину, крича о несправедливости. Здесь самое главное — первое сито отбора, чтоб сквозь него не проскользнул и не отсеялся сильный автор. И нужно помнить, что судят не по имени и даже не по тому, каков поэт в принципе, не по всему его творчеству — а по той подборке, которую он составил. Бывает, что она неудачна — и человек не вызывает интереса у жюри. Судить тяжело. И результаты непредсказуемы. Случалось, мне какая-то безымянная подборка запала в душу, и я начинала следить за ней по номеру на следующих этапах. И вдруг смотрю — не попадает в шорт лист, а я за неё болела, отдала всю любовь и максимум баллов. Мы долго в «Заблудившемся трамвае» придумывали и оттачивали систему судейства. При равенстве баллов отдавали предпочтение тем, у кого больше призовых мест от разных судей. Многие члены жюри не были знакомы между собой. Каждому лично отправляли подборки, а оценки они присылали в оргкомитет, который и подводил итоги. Всегда это делалось коллегиально. Когда мы спрашивали, можно ли обнародовать результаты, судьи часто говорили: «Нет-нет, не надо, я одного, второго автора узнал, и поставил не так высоко — они обидятся». Ну, окей. Но таблицу мы всегда выкладывали, чтобы участники шорта видели баллы напротив своей фамилии. И кто-то мог оказаться у одного судьи на первом месте, а у другого — на последнем. Я всегда считала, что любой шорт-лист — это победители. Причём весь лист, целиком. А дальше вступает в дело вкусовщина.

— Бывает, что текст слабый, но в нём есть потрясающая метафора или образ. Может ли одна удачная строка вытащить стихотворение, вытянуть его на уровень выше?

— Ну, опять же, мы говорим о судье, если речь о конкурсном стихотворении. Возможно, кто-то за одну метафору поднимет балл, а для меня важна гармония текста. Если сильная метафора в тексте единственная, я начинаю предполагать, что она случайна, а весь остальной текст её, наоборот, занижает. И она там торчит как парчовая заплатка на сером рубище. Для меня важна структура, сюжетность, «крепкость» стихотворения. Как выражался покойный Виктор Леонидович Топоров, один из самых желчных критиков: у претендующей на первенство подборки или книги должен быть премиальный блеск.

Как делать стихи?

— Какой, на ваш взгляд, может быть поэзия будущего? В чём может состоять новаторский подход, если уже было столько экспериментов?

— К новаторству отношусь осторожно. Литературных гениев можно пересчитать по пальцам во все времена. И специально, через коленку, свою систему стихосложения не сломать. А она у всех по большей части схожа, поскольку вся наша жизнь на ритме построена — на дыхании, на смене дня и ночи, времён года. В поэзии это силлаботоника. Поэт с детства в ней живёт и в ней начинает писать. Далее на базе всего, что было создано до нас, вырастает что-то более интересное, яркое. Но оно всё равно стоит на фундаменте традиции. Гений же традиции ломает. Но не намеренно! Специально поломать невозможно. Надо родиться с каким-то внутренним отклонением. Родился гений, начал писать, бац — и у него появляется куча последователей, рождается новое направление. Это не значит, что все остальные — эпигоны, просто он им проломил дверку, они увидели свет, на него пошли и каждый уже выращивает что-то своё на этом новом поле. И таких веток в русской поэзии множество. Это очень здорово, так как от традиции отказываться нельзя — с нуля не придумаешь ничего.

— Маяковский, скорее всего, сознательно подходил к слому традиции. Не зря ведь он книгу «Как делать стихи?» назвал именно так?

— Мне кажется, эта ритмика, система ударений была в Маяковском заложена. Он так дышал. Ему было это интересно, но это не было переломом через коленку всего, что он делал в ранний период творчества. Да, он всё это развивал, вырастал из этого, но он с такой внутренней ритмикой родился — никуда от этого не деться. Другое дело, что он мог со свойственной ему хорошей наглостью поэтической идти и дальше по этим ступеням, игнорируя традицию. Так же и Цветаева — с детства «качалась» в своей собственной ритмике и развивала её с годами дальше. Как и Виктор Соснора. Вот он такой — и всё, второго Сосноры нет, сколько бы ни было последователей.

— А что можно сказать об авторе, у которого ритмика бывает очень разной — как будто тексты разные люди писали?

— На мой взгляд, это свидетельствует только о том, что человек внутри силлаботоники чувствует себя комфортно, ему интересно пробовать себя и так, и так. Плюс, каждая тема просится наружу в определённой форме. Что-то невозможно сказать силлаботоникой — и человек говорит верлибром. Какая-то тема требует длинной строки, другая — отрывистой, жёсткой, и эта ритмика диктуется изнутри. Разнообразие означает, что автору хорошо на этих поэтических качелях.

— Вернёмся к гражданской лирике. Продолжаем ли мы традиции, заложенные авторами времён Великой Отечественной, возможно ли новое «Жди меня» — или необходимо искать свой поэтический язык, чтобы говорить на темы, связанные с войной? Темы, с другой стороны, не изменились — любовь, смерть, преодоление, потери, победы…

— Темы — те же, но за эти годы поэзия шагнула далеко вперёд. Если мы сегодня возьмём для разбора стихи среднестатистического поэта сороковых годов, не озвучивая его имя и дату создания текста — критики будет очень много. Потому что поэзия сильно и широко развивается, фундамент нарастает. Сейчас же очень мастеровитые авторы. Даже если мы вернёмся к пушкинским временам и начнем сравнивать тексты блистательного поэта того дня и среднего поэта дня сегодняшнего, вполне возможно, что наш современник по структуре текста выиграет. Поэтому да — всё вырастает из традиций, но меняется язык.

Беседовала Дарья Пиотровская