Альманах Татьяны Осиповой

Оглавление:

1. Зайчик.
2. Охота.
3. Встреча в Атлантике.
4. Жестокие Игры.
5. На грани безумия.
6. Восьмая казнь.
7. Режиссер.
8. Имплантат.
9. Обещание.
10. Полвека до прощения.
11. Сиделка Джейн.

Зайчик

– Варенька, посиди сегодня дома, – тихо проговорила бабушка Прасковья. Девушка её не расслышала, смеялась, разговаривая по телефону. – Варюш, ты слышишь меня?

Прасковья Никифоровна, тяжело охая, потёрла больную спину, вставая со стула.

– Да, ба, – отозвалась, наконец, внучка. Девушка она яркая, красивая, с рыжими волосами и глазами-изумрудами. Бабуля тревожилась за неё, такая выросла ягодка. Кожа белая как снег, губы алые, а золотистые локоны делали её похожей на принцессу из сказок.

– Куда собралась, ночь уже на дворе? – Бабушка жевала сморщенные губы и качала головой.

– Да я к Ленке, она позвонила, говорит, приходи.

– Это к Зерновым, что ль?

– Ну да.

– Вот удумала, ночь на дворе.

– Бабулечка, ещё только девять вечера! – Варя нетерпеливо скрестила руки на груди. – Там светло, фонари горят.

– Вот родители приедут, и отпрашивайся у них, а я не пущаю.

– Блин, – протянула сквозь зубы девушка.

Ей было четырнадцать, а подруге Леночке двадцать, она как раз хотела о парне своём рассказать, а бабушка включила «охранную сигнализацию». Приехала на каникулы и надеялась встретиться со старыми друзьями. Обычно летом гуляли, ходили на дискотеку. Клуб в посёлке был замечательный. Раньше бабушка ничего подобного не говорила, хотя Варя младше была.

– Не дуйся, глупая. – Прасковья Никифоровна ласково потянула Варю к себе. – Подождёт твоя Зернова до завтра, идём, я тебе рассажу кое-что.

– Ну ба, мы ж договорились…

– Варенька, ты у меня единственная внучка. Если есть повод чего-то опасаться, не стоит дёргать тигра за усы. Завтра же ночь на Ивана Купалу.

– Что это за предрассудки, ба?

– Я соскучилась по тебе, побудь этот вечер со мной.

Со словами «ладно» Варвара плюхнулась на скрипучий диван, который испуганно пискнул. Бабушка поставила чайник на плиту, вытащила из духовки пирожки.

– Вот, твои любимые.

Варя с удивлением отметила про себя, что, когда она уходила, никакими пирожками и не пахло. Насупилась и обняла любимого плюшевого мишку.

Бабуля налила в большую чашку ароматный чай, подвинула тарелку с пирожками, которые были с картошкой и капустой. Улыбнулась, зная, что внучка обожает именно с такой начинкой.

– Не пыхти, а послушай, я тебе историю одну расскажу.

– Ну?

– Что нукаешь? Ежели не хочешь, не буду.

– Нет, хочу, – продолжая дуть губы, ответила Варвара.

– Ну так усаживайся удобнее, милая, – улыбнулась Прасковья Никифоровна. – Хочешь верь, а хочешь не верь, Варенька. Рассказывали старые люди о ведьме, что жила на окраине посёлка. Много лет назад это было, ещё до революции, в те годы, когда крепостное право было. Ты же знаешь, что это такое?

– Конечно, бабуль, знаю, у меня же по истории пять, – потеплев, ответила Варя.

– Вот и умничка. – Прасковья Никифоровна налила и себе чаю. – Ведьма та приходилась прапрабабкой бабке Маргарите. Она сейчас в соседях у Зерновых. Ведьмовство передавалось по наследству, и умирали всегда колдуньи тяжело. Мучила их нечисть, которая прежде верно служила. В тот год неурожай был, а сын помещика Верещагина из города приехал. Звали его Степан, отправили его родители в Москву на юриста учиться. Не знали, что он не погостить приехал, а сбежал от кредиторов. Проиграл в карты большие деньги и приехал к отцу, упал в ноги да стал просить выручить его.

Фёдор Пантелеевич и рад бы помочь, да сам в долгах, как в шелках. Пшеница в полях гниёт, дождливая весна и половина лета почти что уничтожили урожай. Конюшня сгорела. На свиней напал мор. Жена Фёдора Пантелеевича женщина приметливая была. Сопоставила она как-то, что дочка ведьмы Ефросиньи, что жила на перекрёстке, полгода назад к ним в работницы напросилась. Работала хорошо, убирала у животных не хуже подёнщика Егорки. Тот на пожаре в конюшне угорел, увезли его в город и ни слуху ни духу. Верещагины подумали, что, верно, помер Егорка, отправили посыльного, который вернулся с печальными новостями. Авдотья была милой и прилежной девушкой. Замуж никто брать не хотел только. Парни матери её боялись. Разговоры шли, что если жениться на дочке ведьмы, то это точно с самим дьяволом договор заключить. Обходили дом на перекрёстке трёх дорог стороной.

Как-то рассказала Авдотья Анне Спиридоновне, жене Верещагина, что замуж она всё равно выйдет. Говорит, время её не настало, а самой-то уже двадцать годков. В то время это уже, считай, старая дева. Сказала, что сама жениха себе найдёт, да и он хочет или не хочет всё равно под венец её поведёт.

Анна Спиридоновна осерчала поначалу, вспомнились козни Ефросиньи, как женила на себе кузнеца. Красивый, сильный парень был, всем девкам на загляденье, а какие вещи делал, словно металл его слушался. Играючи молотом по наковальне стучал – клинки, розы, оградки, решётки, перила. Семейство Верещагиных у него много изделий заказывало в своё время. Как женился кузнец, его словно подменили – нелюдимым и замкнутым стал. А как понесла Ефросинья, ушёл он в кузню и работал не выходя ровно девять месяцев. Родила ведьма девочку, Авдотью. В этот же день вспыхнуло горнило в кузне, все, кто были в помощниках у кузнеца, погибли вместе с ним. Пламя было настолько жарким, что никак его потушить не могли. Остались лишь головёшки и пепел.

Знала Авдотья, что её слова задели хозяйку. Та была женщиной мудрой и не стала спорить с молодой ведьмой. Она ещё не вошла в полную силу, всё ждала, когда Ефросинья помрёт.

Обдумывая недавний разговор с Авдотьей, Анна Спиридоновна вспомнила, что проблемы в хозяйстве начались после смерти матери работницы. Умирала ведьма с криком, с мучениями. Зерновы заколотили ставни, засов задвинули на двери, сидели дома и молились. Боялись, что ведьмовская сила может им навредить.

Бояться не им надо было, а тем, у кого был большой дом – поместье около реки. Разделял деревню и усадьбу помещиков мост. Верещагины и не слышали, как воет Ефросинья, как скрежещут её зубы. Не видели они, и как она закатывала чёрные глаза, вцеплялась скрюченными пальцами в мокрые простыни и металась на кровати.

Степан Верещагин приехал в усадьбу за месяц до смерти Ефросиньи. Анна Спиридоновна вспомнила его слова: «Словно бес попутал, не знаю, что нашло на меня, намедни сон приснился, что я могилу копаю, а там золота столько, что понимаю, как мне нужен мешок. Проснулся сам не свой, отправился в трактир, потом в игорный дом. Дальше плохо помню. Очнулся в гостинице какой-то скверной, картины срамные на стенах, стыд, да и только, девки голые. Заходит Макарка Фельцман, ростовщик, и говорит, мол, проигрался ты в хлам, расчёт когда ждать. Погоди, говорю, дай с мыслями собраться. Он такой кивает, лыбится в рыжую бороду, а сам бумагу мне даёт, по которой я ему две тысячи рублей должен».

Рассчитался Фёдор Пантелеевич с Фельцманом, пришлось дом заложить. Велел Степану не возвращаться в город, сказал отрабатывать отцовские деньги.

С тех пор занялся Стёпка охотой. Отложил учебники, остался ему всего год до выпуска. Верещагин-старший в Москву съездил, уладил вопрос в университете, рассказывая, что сын заболел и придётся ему только через полгода приступить к занятиям.

Опасался Фёдор Пантелеевич, что дружки московские парня к столичной жизни, к кутежам приучали. Подумал, что в поместье всё больше пользы будет от него.

Бил Степан в основном зайцев да уток. В тот год, когда неурожай был и слякоть, зверью в лесу тоже жилось плохо. Дичь, что помельче, стала на скудные огородишки крестьян бегать, а за ними волки да лисы следом.

Как-то подстрелил Степан лису чёрно-бурую – шкура загляденье, несмотря на лето, лиса словно к зиме готовилась, подпушь густая под шёрсткой, и ворс лоснящийся, словно не по лесам и полям бегала, а у помещиков в хоромах жила.

Принёс парень добычу в дом, вывалил из мешка, показывает отцу с матерью да говорит, что вот, мол, матушка будет тебе воротник на зимнее пальто.

Авдотья побледнела, никогда её такой Анна Спиридоновна не видела. Отпросилась домой, сказывая, что нехорошо ей и голова болит так, что мозги как будто вылезут. Отправила девку хозяйка да послала за ней пацанёнка – Микитку. Наказала, чтобы проследил за ней да осторожным был. Чуяло сердце женщины, что неладное что-то случится. «Не попадись Авдотье или её матери на глаза, разузнай, зачем работница домой стремглав побежала. Дам тебе медяков на калачи и леденцы».

Малой обрадовался, поскакал, точно заяц-русак, по пятам за Авдотьей. Та так торопилась, что «хвоста» за собой и не заметила.

Вернулся Микитка напуганный, говорит, слегла старуха Ефросинья. Увидел первым, как она у порога бревенчатого дома лежала да охала. Рассказал, как Авдотья подхватила мать да внесла на руках в сени. Мальчонка пролез в дыру в заборе, кинул горбушку псу, тот и не стал брехать. Сел паренёк около калитки, поглядывал по сторонам, чтобы, если дочка ведьмина выйдет, где бы схорониться. Залез под крыльцо, места там было предостаточно, да и слышно всё на удивление хорошо.

Разузнал пацанёнок, что удар хватил Ефросинью. Поразмыслила Анна Спиридоновна, понимая, что беда пришла к старухе в тот же момент, как пуля настигла чёрно-бурую лисицу. Причитала ведьма и говорила, что помрёт скоро, как только Стёпка с лисы шкуру сдирать начнёт. Авдотья заплакала, мол, как же так матушка, ты здесь, а лиса там, как же всё это связано. Заохала ведьма да призналась дочери, что та лиса – её вторая половина: ночью ведьма обращалась тёмным духом и вселялась в животное. Убить колдунью нельзя было, часть чёрной злобной души старухи поселилась в рыжей лисице. Стала у неё шерсть чернеть да лосниться, окрепла и сделалась сильной и быстрой старая лиса, которой суждено было скоро сдохнуть. Не знала Ефросинья, что Степан охотой занялся, так бы привела чёрнобурку в дом, смогла бы и сама спастись. Сказывала дочери, что умирать тяжело будет и что силу передать хочет Авдотьюшке, кровиночке. А ты, говорит, ведьма, доведи дело до конца – что я не сделала, закончи сама. Удивилась молодуха, а старуха и рассказала ей, как приворот варила, волосы Степана в варево кинула, призналась, что давно хотела дочку выдать за сынка Верещагиных. Будут у тебя и богатство, и свобода, бормотала. Женится на крепостной и вольную даст тебе. Только запомни – завтра, в ночь на Ивана Купала, когда хороводы водить станут, песни петь, цветок папоротника искать, разожгут у реки, где мост большие костры, будет и Стёпка гулять там. Вся челядь из поместья явится посмотреть на празднество. Брызни в глаза Степану приворотным зельем, что я приготовила, да поцелуй поскорее. Тебе главное ребёночка зачать, чтобы родилась дочка, а как поступить с будущим мужем, сама решишь. Коли не люб он тебе, поиграйся, как кошка с мышкой, сам помрёт потом от тоски, а ежели к сердцу прилипнет твоему, решай сама.

Закричала вдруг старуха, завыла, забила ногами по дощатому полу. Посыпалась труха на голову Микитке. Он сидел – ни жив, ни мёртв, страшно ему сделалось за хозяина молодого. Услышал, как успокоилась старуха, и осторожно выбрался из укрытия. Но не знал малец, что дверь из сеней отворилась, вышла на крыльцо Авдотья и уставилась ему в спину.

Крался мальчик, а потом как закричал, чувствуя, как цепкая рука схватила его за вихры на затылке. Заревел Микитка: «Простите, тётенька, в огород залез собачку посмотреть, пуговка с рубахи оторвалась, вот я и начал искать её». Врал от души так, что Авдотья почти поверила. Втащила в сени и дверь захлопнула. Глянула на мальчишку ведьма чёрными глазами, покачала сморщенной головой на тонкой шее и сжала змеиные губы. Уличила Микитку, зная, что помогает он в поместье у Верещагиных. Засмеялась старая ведьма беззубым ртом. Смотрел в него мальчонка и видел, что рот у неё чёрный внутри, как будто на него глядела тьма из старухиного нутра. Приказала Ефросинья дочери выгнать мальчишку. Бросила вдогонку – бегать тебе зайцем вечно по болотам, коли язык за зубами держать не сумеешь.

Улепётывал Микитка что есть мочи, страшно ему было до жути, и не слышал он последних слов ведьмы. Прискакал к стенам усадьбы, когда солнце садилось, мокрый как мышонок и трясущийся. Упал в ноги Анне Спиридоновне и сказал, что не нужны ему ни медяки, ни калачи да леденцы. Заплакал, рассказывая, что старуха-ведьма извести молодого хозяина хочет. Всё, что услышал, выложил как на духу. Успокаивала его помещица, велела кухарке накормить вкусно на кухне и призадумалась.

Степан шкуру с лисицы снял, засолил, а мясо собакам отдал. Ускакал в лесную избушку, говорил, что силки хочет поставить да порыбачить немного с утра.

Мать передала слова Микитки мужу. Разгневался он, был готов ведьмин дом вместе с ней сжечь, всё сокрушался, что раньше не сделал этого. А тут ещё праздник – народ придёт к мосту, девушки венки уже плетут. Как же сына от ведьмы уберечь? Позвал Микитку, смышлёный он малый был и не робкого десятка. Решил Фёдор Пантелеевич, что в лес надобно отправиться и предупредить молодого хозяина о ведьминых кознях на Ивана Купалу. Послал вместе с мальчиком дворового, чтоб пацанёнку не так страшно было. Тот отмахивался, говорил, что знает дорогу до заимки, но Верещагин, предчувствуя неладное, настоял, чтобы дворовый Тихон отправился вместе с ним.

Не успел предупредить Микитка Степана. Только скрылись между деревьями огни усадьбы, услышал Тихон, как рядом кто-то крадётся. Был он мужиком трусоватым, однако ответственность за Микитку заставила его не показать виду, как ему страшно.

Деревья преграждали путь мальчику и мужчине, в свете тусклого фонаря тропинка петляла между кустарником и густых зарослей с колючками. Внезапно Тихон услышал, как ухнула сова, посмотрел по сторонам, сделал шаг вперёд, глядь – а Микитки нет рядом. Позвал его тихо – ответа нет. Посветил перед собой фонарём и снова позвал мальчика. Смотрит, а на тропинке сидит зверёк какой-то, прищурился, чтобы лучше разглядеть.

Тут сделалось светлее – это полная луна вышла из-за облака. Лунный свет осветил тропинку и зайца, который сидел и смотрел на Тихона. Говорил потом дворовой, что зверь тот особенный был – большой такой и морда, как человеческая, смотрит, а на глазах слёзы.

Верещагин заругался, велел Тихону убираться, назвал его пропойцей. Мужик растерялся, упал на колени и клянётся, что во рту ни капли не было. И что был мальчик, заухала сова, и нет ребёнка, зайчик вместо него.

Не верил Фёдор Пантелеевич в суеверия и колдовство. Передал жене слова Тихона о том, что произошло в лесу, и не заметил, как в отблесках свечей сделалось бледным лицо Анны Спиридоновны. Она была готова сама броситься в лес, отыскать домик лесника, рассказать сыну, что ждёт его, если он отправиться на гуляния у реки. Завтрашняя ночь могла освободить его или сделать рабом на всю жизнь.

Верещагин и слышать не хотел, чтобы идти к заимке к Степану. Говорил, что пока в своём уме, чтобы бабьи глупости слушать.

Стёпка вернулся к обеду. Удивился, что мать слегла, да и сам Верещагин-старший не понимал в чём причина её горячки. К вечеру стало ей легче, Анна Спиридоновна грешила на нервное потрясение, но как стало ей лучше, сына снова не было рядом. Опять она не могла рассказать о готовящемся колдовстве и привороте.

К вечеру Степан вышел к реке, наблюдая, как деревенские костры складывают, как девушки песни тихо напевают и венки плетут. Почувствовал он вдруг, что кто-то смотрит на него, повернул голову к мосту и видит: сидит там заяц. Удивился. Странное дело, чтобы дичь сама шла к человеку. Пригнувшись, тихо ступая, приблизился он к мосту. Заяц смотрел ему в глаза, и огромные слёзы катились из глаз животины.

– Зайчик, – улыбнулся Степан, присел на корточки и подозвал его. Зверёк резво подскочил, дал погладить себя. Удивился молодой охотник, что заяц ручной такой да плачет, как человек.

Не знал он, что это Микитка, который так и не успел предупредить его. Решил Стёпка взять зайца домой. Хотелось показать его матери, повеселить её, чтобы она быстрее поправилась.

У реки зажглись костры. Остановился Степан, разглядывая, как парни и девушки взялись за руки и водят вокруг огня хороводы. Подошёл ближе, вспоминая, что всегда любил наблюдать за праздником в ночь на Ивана Купалу. Тогда и Фёдор Пантелеевич с матушкой приходили. Сегодня же родители были чем-то расстроены, парень подумал, что это его вина, вспоминая, как проиграл деньги и разочаровал отца. Наверное, решил он, в этом дело.

Повернул к поместью да услышал голос звонкий, словно кто-то звал его по имени. Обернулся – никого. Затрясся зайчик на руках парня, погладил он его, успокаивая. Снова услышал тихий голос девичий за спиной, повернулся, тут ему Авдотья и брызнула в лицо приворотным зельем.

Затуманился взгляд Степана, сердце вспыхнуло огнём, почувствовал на губах горячее дыхание девушки да поцеловал дочку ведьмы. Забился зайчик у него в руках, не увидел одурманенный зельем молодой помещик, как выхватила зверька из его рук Авдотья. Сдавила его руками цепкими, а заяц вывернулся да ухватился острыми зубами за безымянный палец девушки, откусил его и выскользнул из её рук.

Не увидел Степан, что зайчик отхватил палец Авдотье, притянул её к себе и давай целовать да ласкать. Стерпела она боль жгучую, в темноте и не видно, как из пальца кровь лилась. Знала коварная, что первым делом надо ритуал завершить.

Темнота стала ей подругой, укрыла тело голое да изъян на руке, разожгла в сердце Стёпки страсть.

Тут Прасковья Никифоровна замолчала, а Варенька с приоткрытым ртом так и застыла, слушая её.

– И что же было дальше, бабуля? Неужели у ведьмы всё получилось? А как же Микитка? Он так и остался зайчиком?

– В скором времени старая ведьма умерла, как раз после ночи на Ивана Купалу. Передала силу колдовскую дочери, а та понесла от помещичьего сына. Привёл Степан её в дом, жениться удумал, а Анна Спиридоновна после новости о готовящейся женитьбе сына совсем слегла. Стала Авдотья в доме Верещагиных распоряжаться. Похлеще Салтычихи командовала да гоняла дворовых людей. Степан уехал в Москву, вернулся через несколько месяцев, когда письмо получил о смерти отца и матери. Извела проклятая ведьма родителей, которые противились этому браку. Стала полноправной хозяйкой. Через год отмена крепостного права вышла, стало быть, крестьяне от царя свободу получили. Жалобы начали писать на ведьму, только в городе ближайшем никто их слушать не хотел. Да и писать мало кто умел из крестьян, только те, кто при усадьбе работал.

В марте родила Авдотья девочку. Степан никак нарадоваться не мог, любил он дочку всей душой, а вот жену боялся. Подсыпала она ему всё время зелье в пищу, потому как по сердцу ей пришёлся муж. Не последовала она совету покойной матери, которая говорила, что лучше бы избавиться от него, как родится ребёнок.

Разве может быть у кровожадной, жестокой ведьмы любовь искренней и чистой? Страсть пылала в ней, сжигала молодое тело, а Верещагин-младший стал всё чаще уезжать в город, а потом снова поехал в Москву, чтобы сдать экзамены в университете.

Вернулся, а вместо усадьбы пепелище.

Воспользовались крестьяне отсутствием хозяина. Заперли ведьму в подвале после того, как она заставила запороть до полусмерти работника. Вытащила кормилица младенца из кроватки и унесла в деревню, а мужики затолкали ведьму в подвал и подожгли приготовленные дрова, чтобы Авдотья задохнулась от дыма. Не хотели поместье сжечь, не думали зла делать молодому хозяину. Однако поднялся ветер неслыханной силы, пламя разгоралось быстрее и быстрее, вспыхнули шторы в раскрытом окне. Огонь побежал к потолку, пожирал всё, что было дорого Степану, не пощадил ничего, что было в доме.

Долго мучилась ведьма. Открыли подвал после того, как пожарище утихло, а Авдотья оказалась жива. Жар расплавил ей кожу, ни одного живого места на ней не было. Хрипела, чтобы отдали ей ребёнка. Люди боялись подходить к ней, но и добить, как зверя лютого, не решились.

Услышал Степан хриплый стон, доносившийся из открытой двери подвала, спустился туда по ступеням, покрытым пеплом. Голос Авдотьи заставил спину покрыться мурашками, просила она в последний раз дочку увидеть, сказала, что помрёт сегодня в ночь, отправится вслед за матушкой. Причитала, что не любил её муж, что одна у неё кровиночка Софьюшка осталась. Принеси, говорит, хоть посмотреть на неё.

Сжалось сердце Стёпкино от жалости, велел он ребёнка доставить. Не сказал, что хочет малышку матери показать. Отдала Софью кормилица, не думала, что к ведьме на поклон муж её отправится.

Взял он бережно дочурку на руки, покачал и с удивлением увидел, что у малышки отсутствует безымянный палец на правой ручке. Не заметил сразу, что Софья родилась с изъяном. Принёс ребёнка матери, осветил фонарём место пожарища в подвале и отпрянул от жены. От былой красоты не осталось ничего. Запах гниющей плоти и нечистот ударил в нос. Кожа у Авдотьи почти слезла, как и волосы. Лишь чёрные глаза оставались узнаваемы на обезображенном лице.

Удивился Степан, растерялся, а потом испугался, прижимая к груди Софью. Не мог и слова вымолвить, как же до сих пор жена ещё жива. Жалость царапнула сердце, опустился он рядом с ведьмой, не зная, что мерзкая гадина задумала.

Схватила она дочку за руку и завыла. Малышка расплакалась, а Стёпка пошевелиться не в силах был. Ведьма стучала зубами, изрыгала слова на странном чужом языке, а потом откинулась назад, выпустив ручку Софьи и затихла.

Степан выбежал из подвала, столкнулся с Тихоном, который прибежал на ведьмины вопли, и бросился к мосту. Бежит и видит, что на мостике тот самый зайчик сидит и смотрит на него.

Рассказывали люди, что тронулся Верещагин умом, поседел полностью. Ушёл в домик лесника, что принадлежал семейству. На следующий день Тихон по просьбе кормилицы и других деревенских показал, где заимка в лесу. Там и обнаружили крестьяне Стёпку повесившимся. Дочку кормилица Марфа к себе забрала, так как никто не хотел к себе в дом дитя колдуньи брать. Люди говорили, что на руке у Софьюшки отметина дьявола. В том месте, где схватила Авдотья ребёнка, на запястье остались следы – родимое пятно тёмно-красного цвета.

Много лет с тех пор прошло. Воспитала Марфа приёмную дочь в набожности и кротости, но ведьмовская сила нашла выход, когда один из деревенских парней разбил ей сердце. Сразу нечисть шептать стала да науськивать девушку. Ушла она из дома Марфы, поселилась на окраине деревни, где на перекрёстке старый обветшалый дом её бабки Ефросиньи стоял.

Приёмная мать поначалу ходила к ней, вразумляла. Софья один раз глянула на неё чёрными глазами-угольками и сказала, что если та хочет жить, пусть больше не ходит к ней. Прошипела, словно змея подколодная, что Марфа не дала ей сгинуть, потому и жива до сих пор, а теперь, говорит, не мешай мне жить по-своему.

Так и повелось в селении, проросли колдовские корни на краю села в доме, где жила Ефросинья. Из поколения в поколение рождались дочки у ведьм, и у каждой отсутствовал безымянный палец на правой руке.

– Бабуля, а почему они без пальцев рождались? И что же стало с тем самым зайчиком? – спросила Варенька.

Прасковья Никифоровна включила газ на плите и поставила чайник греться, помыла чашки и, вздохнув, снова села напротив внучки за стол.

– Это была метка Микитки, чтобы ясно было, кто здесь ведьма. Если девушка после четырнадцати не начинала колдовать, то когда ей исполнялось двадцать лет, в ночь на Ивана Купалу тёмные силы принуждали её. Нашёптывали слова, которые молодая ведьма принимала за свои мысли. Так что выбора у потомков Ефросиньи не было. Однажды у колдуньи, в третьем поколении от Софьи, родились две девочки – Елизавета и Прасковья. Умерла она при родах, так как тяжело было ей двоих родить, голодное время тогда было, суровое. Шёл сорок первый год, война началась. Воспитывала девочек бабка, была она не особо зловредной, как её мать и прабабки, но приняла силу умирающей матери с лёгкостью. Одна из девочек, когда выросла, взяла на себя всё тёмное от мира, а вторая, наоборот, обладала силой, но не делала зла людям, лечила их, помогала найти счастье.

В ночь на Ивана Купалу встретился Прасковье заяц на мосту. Она слышала о нём, но никогда раньше не видела. По поверью, приходил он в это место каждый год с шестого на седьмое июля.

Закончилась война, шёл 1955 год, и девочке тогда было столько же лет, как тебе. Худенькая, в старой одежде, жили тогда люди бедно на селе, что говорить, война многих унесла в могилы: и любимых, и кормильцев. Оставила лишь желание жить и надежду.

Увидела Прасковья зайчика, села на корточки, как это сделал Степан, когда впервые увидел Микитку в образе зверька, и ласково позвала его. Подбежал он к ней, девочка смотрит, а у него в зубах палец. Вдруг голос она услышала, испугалась и упала даже навзничь. Поднялась, а зайчик так и не уходил, ждал её. « Кто говорил со мной?» – испуганно спросила Прасковья, а сама в глаза зайцу смотрит. У того слёзы катятся, а в зубах пальчик. Положил он его на бревенчатый мостик и посмотрел на девчушку. Что-то заставило её подойти ближе и поднять его. Родилась она тоже, как и её сестра, с изъяном. В голове закружилось, и девочка увидела, как на месте, где никогда не было пальца, вырос новый. Испугалась она, точно появился он не на своём месте. «Ты добрая девочка, – услышала она снова голос в голове, он принадлежал мальчику и был сильным и чистым. – Если твоя сестра придёт, я ей тоже верну пальчик, и не станет она больше колдовать и зла людям желать». Прасковья осмелела немного и спросила, а кто же он, неужели тот самый Микитка? Зайчик закивал, но ничего не ответил. Тогда девочке стало любопытно, как же помочь мальчишке снова стать человеком, на что зайчик ответил, что спасти его сможет ведьма, добровольно отказавшаяся от чёрных чар. Сделать это, добавил он, почти невозможно, потому что нечисть туманит рассудок, застилает мраком глаза. Кажется ведьме всё прекрасное уродливым, хорошие поступки слабостью, честность – глупостью, а любовь – желанием получить удовольствия. «Вот если найдётся когда-нибудь колдунья, которая откажется от тьмы и придёт ко мне на мост в ночь на Ивана Купалу, я верну ей пальчик, она станет обычной девушкой, а я снова верну себе прежний облик».

Не смогла Прасковьюшка вразумить сестру непокорную, Лизавету, разошлись их пути. Через пять лет обе вышли замуж и через год родили дочек. У Елизаветы всё двигалось по старому сценарию, а у Прасковьи началась светлая жизнь, наполненная любовью, заботой о близких. Уехали они с мужем в город, работали и жили в любви и радости.

Однако счастье не бывает бесконечным. Умер муж, дочка и сын разъехались, и потянуло бабушку Прасковью в родное село. Раньше, бывало, дочка с детьми собирались туда на лето. Купили дети домик небольшой и любили ездить туда отдыхать, в огороде копаться. Теперь старая женщина решила вернуться в посёлок, где прожила всё детство.

Не узнавала деревни, разрослась она. Скрюченный дом на окраине так и остался стоять на перекрёстке, жила там её внучатая племянница Маргарита. Жила одна, колдовала по старинке и не ведала, что совсем под боком в соседнем доме живёт её внучка. Ума не приложу, как она этого не узнала, ведь почти каждый день видела Леночку и то, что изъян у неё такой же, как у неё, пальца безымянного нет. Когда родилась Леночка, соседка, что принимала роды, сказала матери, что ребёнок умер, и забрала девочку себе. Знали не понаслышке, что если прервётся ведьминский род, то и зло уйдёт, не найдя в кого вцепиться. Зоя Николаевна акушеркой работала в райцентре, но помогала некоторым рожать на дому, как и Арине. После новости, что ребёнок умер, мать заболела, уж как ни выхаживала её Маргарита, но ничто не могло спасти угасающую ведьму.

– Неужели тётя Зоя могла так поступить? – горячо выпалила Варя. – Это получается, Лена не её дочка?

– Она спасла девочку от мучений ведьмы, которая изводит всех при жизни, а потом нечистая сила рвёт ей душу на клочья перед смертью. Поэтому колдунья и хочет передать свою силу кровинушке, чтобы силы ада отпустили её, перестали терзать чёрную душу. Сила Маргариты стала не та, странная она ведьма была, больше гадала да порчу наводила, к счастью, урожай не сжигала заклятиями, так как сама любила покушать, и колхоз, где она раньше работала, многим помог ей в своё время. В те годы не особо верили в колдовство, в нечистую силу, хотя все в деревне знали, чей дом стоял на окраине. Она его потом заново отстроила, огород, цветник развела.

– Бабушка, – в голосе Вари появилась догадка, – я ведь не глупая.

– Конечно же нет, – улыбнулась Прасковья Никифоровна.

– Тогда скажи, почему ты не скажешь, что ты и есть та самая Прасковья, а Ленка, получается, моя двоюродная сестра? А Маргарита твоя племянница? И ты не хотела отпускать меня потому что Лене двадцать и она готовится ведьмой стать? Никак не пойму.

Бабуля ничего не сказала, а только глянула на часы, а потом вздохнула и продолжила:

– Как-то приходит ко мне Зоя Николаевна и говорит, что боится за Леночку, кажется ей, что в ней тёмные силы просыпаться начали. Я говорю, в церковь сходи, свечку во здравие поставь, Николая Угодника проси, закажи молебен. Она расплакалась и говорит, что боится, вдруг Маргарита узнает, что обманули её. Забрали внучку и вырастили в неведении. Вот теперь я тебя спрошу, заметила ли ты в Леночке перемены?

– Бабуль, все мы меняемся, возраст у нас такой!

– Но и пальцев у тебя десять, а у неё девять, – в тон внучке ответила Прасковья. – Завтра ночь Ивана Купалы, отведи её на мост, кто его знает, может, зайчика встретите. Вдруг вернёт он ей пальчик, и станет она обычным человеком. Или пойдёт по стопам своих бабок девонька. Не дай бог. – Прасковья Никифоровна осенила себя крестным знамением.

– Твоя история, конечно, очень занятная, бабулечка, я верю тебе, но идти на мост, чтобы встретить зайца, мне кажется бредом. Прости, пожалуйста, я не хотела обидеть тебя, – тихо проговорила варя, видя, как побледнела бабушка.

– У него остался один шанс, – тихо проговорила она. – У Микитки. Да и у вас с Леночкой единственный способ остаться подругами и сёстрами – отвадить от неё силу нечистую. Потом уже ничего не исправить.

Глянула Варя на часы, а времени почти час ночи. Не стала звонить маме как обычно, показалось ей уже слишком поздно. Со странным чувством легла спать и всё думала об интересной и страшной истории, которую рассказала ей бабушка.

На следующий день после обеда побежала к Зерновым. Посмотрела на дом Маргариты, соседки: не похож он на ведьмовское логово. Облицован красным кирпичом, и крыша такая красивая, цветы у ограды растут. Разве может у злой ведьмы быть такой дом?

Погуляли с Леной, Варе так и хотелось ей рассказать историю бабушки, но что-то останавливало её.

– А ты знаешь легенду о зайце? – вдруг спросила Лена.

Варя замотала головой, делая вид, что слышит о ней впервые. Подруга вкратце рассказала знакомую историю о семействе Верещагиных и о том, что раз в году заяц приносит палец ведьме, которая не хочет больше творить зла.

– Так ты тоже ведьма? – прямо спросила Варя. – У тебя же нет пальца.

– Ага, – рассмеялась подруга, – это же заяц откусил.

Девушки рассмеялись, Варе стало легко на душе. Тёплый июльский ветер нёс с реки запах свежести и прохлады. Свет фонарей освещал дорожку.

Внезапно девушки заметили движение на мостике. Варя, чуть не вскрикнув, сжала руку подруги. Прошептала:

– Смотри, там кто-то есть.

Лена сначала подумала, что Варвара шутит, а потом и сама заметила тень, а в свете луны очертания зверька. Это был заяц, который остановился на середине моста, словно ожидая, когда его позовут.

– Глянь, какой хорошенький, – проговорила тихо Лена, подошла к краю мостика и, присев, поманила зайца. Он медленно перебирал лапками.

В зубах Лена заметила у него что-то светлое – это был палец. Стало ей страшно, глянула она на место, где не хватало безымянного пальца, в глазах у неё потемнело, и сделалось вдруг дурно, замутило. Варя подошла к подруге, та обернулась и посмотрела таким взглядом, что девушка закрыла рот руками. Это был взгляд ведьмы. Неужели, подумала Варвара, всё, что рассказывала бабуля, правда.

– Ответ за тобой, – услышала Лена голос. Звук исходил от зайца, хотя тот не шевелил губами. – Решай сама, на чьей ты стороне? Тьма или свет поведут тебя.

Внутри Леночки точно боролись две сущности – одна хотела схватить и задушить посланца с пальчиком в зубах, вторая же чуть не плача умоляла отречься от мрака и стать по-настоящему счастливой.

– Лена, я не хочу, чтобы ты стала ведьмой! – вдруг заплакала Варя.

Что-то в душе Лены дрогнуло, она вспомнила маму Зою, хотя голос нашёптывал ей неоднократно, что эта женщина не её мать. Потом подумала о папе, о друзьях, и перед глазами возник образ кирпичного дома старухи Маргариты, которая жила одна. Одиночество пело ей песни, целовало в закрытые веки и шило саван для будущей смерти.

– Я хочу быть человеком, – со слезами в голосе выкрикнула Леночка.

– Так будь им! – прозвучал голос откуда-то сверху.

Варя видела, как рассказ бабушки из прошлого обретал реальные очертания. Зайчик подскочил к Лене, её рука словно вспыхнула, и на месте отсутствующего пальца появился новый.

Мост засиял голубым светом. Зайчик начал расти, пока не превратился в десятилетнего мальчика. На нём были холщовые штаны, простая льняная рубаха. Прямые волосы шапкой закрывали лоб, из-под чёлки на девушек смотрели добрые серые глаза Микитки. Он улыбался и отступал назад, пока не растаял в сияющем свете.

Сделалось темно, звёзды рассыпались по небу. Девушки вышли на середину моста и, обнявшись, плакали. Леночка знала, что родители ей не родные, а тут ещё Варя призналась, что они двоюродные сёстры.

– Всё будет хорошо. Идём ко мне, у бабушки всегда есть пирожки, самые вкусные. Она столько всего знает о наших предках, обо всём мне рассказала. Я слушала и думала, что всё это просто легенда, а оказывается, мы самые настоящие участники этой истории.

– Да, – вздохнула, соглашаясь, Леночка и снова обняла подругу. – Сейчас позвоню маме и скажу, что пойду к тебе.

– С ночёвкой?

– А можно?

– Конечно, бабуля будет только счастлива.

– Особенно если в её волшебную копилку попадёт история о том, как зайчик снова стал Микиткой?

– Да, – улыбаясь, кивнула Варя.

Охота

Лес казался сонным. Лёгкая дымка ползла среди деревьев, и влажный мох, под ногами, податливый, мягкий, словно ступаешь по чему-то живому. А главное – тишина. Она обволакивала, манила и в то же время угнетала. Странно, но в этой части леса не слышно птиц, что напрягало не только меня. Серёга, охотник со стажем, невысокий мужчина сорока лет и его знакомый Димон, что немного моложе, поёжились при упоминании о лесных духах – обитателях этого места.

– А что разве ты не слышал легенду о монстре, что живёт в этих местах? – спросил Серёга товарища.

– Вы, взрослые мужики, а верите в сказки, – улыбнулся он какой-то дерганой улыбкой. Самому страшно, а вида показывать не хочет. Честно говоря, мне тоже стало не по себе.

– Место здесь странное, слишком тихое, – добавил я. – Просто вспомнилась история одна. Бабка ещё в детстве рассказывала.

– О лесном духе? – переспросил Димон.

– Ну, да, – согласился со мной Серёга. – Бабка Егора давно в этих местах живёт, здесь раньше большая деревня была. Не то, что сейчас – молодёжь уехала, старики вымирают, и говорят, всему виной зло обитающее в этом лесу.

– Думаешь, Дима верит в эти байки? – спросил его, предвкушая ответ, но чувство неуверенности возрастало с каждым шагом.

– Не знаю, – выдохнул Димон, – просто у меня такое впечатление, как будто мы ходим по кругу, болота да болота, а ещё туман.

– Утро промозглое, – махнул рукой Серёга, – скоро солнце выше поднимется и пригреет, сырость уйдёт. А там и до заимки недалеко.

Димон человек городской, ни разу в лесу не ночевал и своим поведением вгонял меня в тоску. Долговязый и тощий, я называю таких – дрищ, но, за исключением внешнего вида, парнем казался неплохим. Трусоват, это есть, но и я, когда впервые пошёл на охоту, опасался неприятностей. Хотя, уверен, что растопим печку, примем на грудь, раздавив бутылочку, и все страхи его закончатся.

Мы с Серёгой бывали в этих местах не раз и всегда поражались тишине и зловещей атмосфере этого места. Не верили в бабкины сказки, но сейчас, плутая почти два часа, тоже ощущали нарастающую тревогу. Не хотелось показывать беспокойство новичку, и я надеялся, что просто сбились с пути.

– Смотрите, – воскликнул Димон, показывая на дерево, – мы уже тут были!

– С чего ты взял? – Серёга недоверчиво покосился на меня, а я подумал о том, что, товарищ прав.

– Тут деревья изогнутые, я читал, что такое бывает в аномальных зонах, – начал Дима. – И какие звери тут водятся, если и птиц не слышно? Не нравится мне это место.

Серёга посмотрел на меня, пожал плечами, решив двинуться вперёд. Потом, вытащив компас, сверился с координатами, что-то бормоча под нос.

– Ты что-то нашёл? – поинтересовался я.

– Ага, – кивнул он, – сбились, конечно.

Он врал, я это чувствовал, врал для Димки, который замёрз, как цуцик и, бледный озирался по сторонам, точно дитя малое, а не мужик тридцати пяти лет.

Самое странное, что солнце, как будто застыло на месте, и я понимал, мы попали в какую-то временную петлю. Периодически посматривал на часы, они остановились, а страх начал подбираться медленно, но верно, используя самые подлые методы.

– Тихо. – Димон резко остановившись, пригнулся, прижав палец к губам. – Слышали?

Серёга, сняв с плеча ружьё, проверил, его, вставил патроны.

– Наверное, это тот, кого мы ждём, – нервно хохотнул он, осматриваясь.

Я выдвинулся вперёд, надеясь на своё особое чутье. В подобной ситуации, мне всегда казалось, что никто, как я не сможет лучше оценить обстановку. Серёга не возражал, а я решил свернуть с тропы, махнул рукой ребятам, направившись в противоположную сторону. Потом тоже услышал шелест, больше напоминающий шёпот, скинул со спины карабин, видя, что товарищ последовал моему примеру.

– Он здесь, – тихо проговорил я, и Дима понял, эти слова адресованы Серому.

– Для лося самое время, – как можно бодрее ответил я, переглянувшись с Димоном, видя, что мы тоже немного напуганы, хотя я бы не назвал это страхом. Скорее азартом. Это новичку страшно. Он же первый раз на охоте в Ведьмином лесу, а мы с Сергеем уже бывали здесь, правда не удалось увидеть ни какую дичь, только за опушкой, если миновать заимку охотников, можно выйти к озеру и пострелять уток.

Ветер шевелил верхушки деревьев, казалось, что по ним кто-то легко передвигался, наблюдая за нами. Серёга ускорил шаг, приложив приклад карабина к щеке, вглядываясь в прицел, поднял дуло к верхушкам деревьев, и, махнув мне рукой, дал понять, что зверь здесь.

Я глянул в оптический прицел, заметив лёгкий силуэт, напоминающий призрака. Он наблюдал за нами, не зная, наверное, что мы пришли по его душу. А может и знал, чего это я выдумал, что зверь глупее нас? Усмехнулся про себя, веря в удачу, которая часто помогала выходить из трудных ситуаций.

Димон что-то хотел сказать, но я, шикнув на него, приложил палец к губам, показывая наверх. Он непонимающе смотрел в небо, где шевелилась желтеющая листва, но ничего не увидев, двинулся дальше за Серёгой.

Зверь знал, что мы здесь, наблюдал так же, как и мы, а потом скрылся. Иногда стоит только отвести глаза и потом очень трудно сфокусироваться. А он только и ждёт этого, сверху, понятное дело, наблюдать проще.

– А вот и заимка, – тихо отозвался Серёга, показывая Димону рукой на чернеющую избушку, которая виднелась сквозь заросли.

– Это хорошо, – выдохнул я, чувствуя, как на лбу выступили капли пота. – Нам нужно кое-что взять там. – Я посмотрел на Серёгу, чувствуя, что ещё немного, и Димон начнёт понимать, что к чему. Хотя с чего ему понимать. – Когда охотились в последний раз, оставили тут кое-какие вещи.

Серёга, не говоря ни слова, ускорил шаг. Дима быстро догнал его, спрашивая о чём-то, я не расслышал. Мне стало любопытно увидеть зверя, который никогда раньше не появлялся в свете дня. Снова вскинул ружье, глянул в оптический прицел. Никого. Быстро догнал ребят, ощущая, что в этот раз всё может пойти по другому сценарию. Может, зря мы притащили этого малого, но мать его так просила. Меня с Серёгой удивило, что не отец, а мать, которая знала, что дело серьёзное, уговорила нас взять его на охоту.

Ребята ждали на крыльце, к которому подступал мох, за зиму он не только не вымерз, а разросся, словно пытаясь захватить территорию вражеского государства. Я быстро нашёл ключ, сам же припрятал его несколько месяцев назад под притолокой. Судя по тому, что он лежал в том же месте, на заимку никто не приходил, кроме нас, и это обнадёживало, значит с инструментами всё в порядке.

Открыв дверь, вошли внутрь, ощущая запах сырости, однако, когда я разжёг огонь в печи, стало лучше. Димон вытащил из рюкзака несколько банок тушёнки, какие-то консервы, хлеб. Серёга открыл бутылку с виски, хотя знал, что я не люблю эту вражескую отраву, отрыжка у меня после неё. Видимо Димон уговорил, в этом я не сомневался. «Ну, ничего, – рассуждал я, – меньше выпью, для дела лучше».

Пока Серёга и новичок накрывали на стол, я решил отлучиться, чтобы потом не отвечать на вопросы. Выскользнув за дверь, вдруг понял, что солнце сыграло с нами злую шутку. Не успело согреть, забравшись на вершину неба, уже пряталось за горизонтом. Стрелки на часах снова пошли. Время вернулось. Здесь это обычное дело. Я обошёл заимку, отодвинул мох, который наполз на крышку люка. Под ним скрывался лаз, откинул ляду и, включив фонарик, посветил внутрь. Небольшая яма, где можно, при необходимости, спрятаться, одиноко взирала, дыша холодом, как и внушительных размеров, ящик с двумя ручками по бокам. Он-то и нужен мне.

Я спустился, легко спрыгнув вниз, с трудом вытащил хранилище наших ценностей наружу. Потом и сам выбрался. Огляделся, прислушался. Зверь наблюдал, не больше. Он знал, что приманка с нами.

Когда я вернулся, всё шло по плану: Серёга и Димон весело болтали, согревшись у печки, немного выпили и поели.

– Давай, Егор, с тебя штрафная! – Димон протянул мне полную рюмку. Взял стопку и подмигнул Серёге, показав знаком, что могу позволить себе только одну. Янтарный виски казался тягучим и густым.

– Да и вам хватит уже, – добавил, после того, как выпил, пахнущий самогоном, вискарь. На вид он симпатичнее, чем на вкус. Поморщился и закусил шпротиной из жестяной банки, сунув в рот кусок чёрного хлеба.

Серёга моргнул глазами, давай понять, что все под контролем. По-тихому убрал бутылку, а я присел за стол, накладывая на хлеб куски копчёного сала. Алкоголь разбудил аппетит, и запахи застолья теперь щекотали ноздри.

– Хорошее сало делает Серёгина мамка, – сказал я, отправляя добрый кусок бутерброда в рот, – но удивляет меня, Димон, что ты на охоту пошёл, а не спросил на какого мы зверя идём?

– Так на лося же, – тихо проговорил Димон, усмехнулся, икнул, а глаза скользкие, блестящие. Быстро же его виски взял. Это нехорошо.

Да, думаю, вовремя я пришёл.

– Нет, лоси по ночам дома с лосихами спят. А у нас тут такой зверь, что его никто и никогда не видел.

– Охотимся за ним да никак поймать не можем, – добавил Серёга, вытащив из-за пояса широкий охотничий нож. Димон, непонимающе глянул сначала на товарища, потом на меня. – Ящик тащи на стол, – рявкнул мой друг, видимо вискарь мозги разбавил ему немного.

«А я ж говорил, напьётесь потом ребятки, когда дело сделаем».

Сдвинул со стола банки, стаканы, жратву. Взгромоздили тяжёлый ящик, наблюдая за тем, как Дима опасливо смотрит, то на Серого, то на его нож, то на меня.

– Не боись, – улыбнулся, пытаясь успокоить его. Парень ни о чём не должен догадаться. – У нас тут инструмент особый будет, не то, что твой тромбон, Димка.

Я открыл ящик, вытащив из рукоятки Серёгиного ножа особую отмычку-ключ и, откинув крышку, провёл рукой по стволам, которые ждали нас всё это время. Запахло оружейной смазкой, и, улыбаясь, я вытащил содержимое, сообщив, что Серёга, в наказание будет и мой инструмент собирать.

– Ребят, а что это за оружие такое? – Димон с восхищением взирал на наши ружья, – я и не видел такого раньше.

– Откуда ж ты видеть должен, ты же на охоте первый раз? – спросил я.

– Ну, на такой да, – пожал плечами Димон, – а так с батей на уток ходил, но тогда малой был, не стрелял особо, так, отец дал пальнуть, но когда это было.

– Знаю, ты хорошо стреляешь, видел тебя в тире. – Серёга серьёзно смотрел на него, и мне показалось, что хмель совсем выветрился из его головы. – Ни разу в молоко не попал, да и ствол у тебя приличный был.

– Давно оружием просто интересовался. – Глаза Димона все ещё скользкие, видимо по шарам ему врезало. Только не знаю хорошо это или не очень. – После армии ещё интереснее стало, только денег не хватало, а хотел профессионально заниматься. Ну, а потом забросил всё. А вот подкатило время и начал в клуб тот самый ходить, где познакомились.

– Понятно, теперь, значит, желания совпадают с возможностями, – утвердительно кивнул Серёга, вытирая смазку. – Это хорошо, когда так. – Свободную руку он протянул Димону для рукопожатия. Потом посмотрел на часы, на меня и сообщил, что пора осмотреть окрестности.

Время на часах показывало одиннадцать вечера, но, сколько фактически, узнать не представлялось возможным. Тут время шло по другим законам.

Взяв в руки инструменты, представляющие из себя своеобразный гибрид из разных частей нарезного оружия, мы называли его ласково «ружейко», я подошёл к двери. Серёга встал с другой стороны, прислушался и махнул рукой Димону.

– Я посмотрю что там, – тихо проговорил я, выходя наружу.

Хорошо смазанная дверь открылась беззвучно, несмотря, на то, что нас не было здесь несколько месяцев, и смазка не замёрзла и не засохла.

Из темноты леса смотрела тишина. Холодный воздух заставил поёжиться. Запах прелой листвы принёс лёгкий ветерок, ласково прогулялся в моих волосах. Мы знали, оно здесь, ощущали порами кожи, которая покрылась мурашками. В желудке скрутилась змея, а во рту пересохло. Без очков ночного видения никак не обойтись, но чудовище играло с нами, и его маскировка гораздо эффективнее нашей. Поэтому не зря мы с товарищем корпели над особым дополнением к этому прибору. Человек излучает тепло, а вот у чудовища температура тела ниже.

– Так что, Димон смотри, если увидишь силуэт жёлтого цвета, это наш клиент. Температура тела монстра около 30 градусов, проверяли с помощью тепловизора, – сообщил Серёга.

– Монстра? – усмехнулся Димон. – Интересно, значит, не вы верите в бабкины сказки? – он рассмеялся. – На лося вели меня, учителя-охотнички. – Он сплюнул в сторону, – сюрприз так сюрприз, но это ничего, так даже веселее будет.

– Извини, что сразу не сказали. – Я, если честно, в отличие от Серёги почувствовал себя неловко, – мы будем стрелять, а тебе придётся выманить зверя.

– Ничего. – Спокойствие Димы несколько озадачивало меня, Моему другу же, как мне показалось, было плевать. В его глазах заплясал азарт, больше я уже ничего не видел, так как он нацепил специальный очки, с помощью которых мы должны вычислить зверя, а потом прикончить.

– Тогда слушайте сюда. – Я закрыл за собой дверь, спускаясь по лестнице. – Ты с Серёгой двигаешься налево, я ухожу в правую сторону. Потом возвращаешься к заимке, а мы делаем кружок, выходим на поляну. По приборам будет ясно…

– Зачем мне идти с Серым тогда? – Димон опустился на ступеньки, – я здесь подожду, а вы в лес идите и гоните дичь на меня, если что…

– За домом есть погреб, куда ты можешь спрятаться, если что-то пойдёт не так, – добавил Серёга.

Эх, не хотел я раскрывать все карты, чувствовал, «пахнет тухляком». Не знаю, отчего такое ощущение, но без приманки никак. Димон перезарядил свой тромбон, уселся удобнее, махнул рукой, чтобы мы не беспокоились. Товарищ скрылся в зарослях, а я, нацепив прибор, увидел, что друг затаился на другой стороне поляны. Потом повернул в противоположную сторону, слыша, как под ногами чавкнул влажный мох. В прошлом году в лесу было суше, а сейчас передвигаться бесшумно могло только одно существо. А ведь расскажи мне раньше, что мы будем охотиться на монстра, я б рассмеялся в лицо рассказчику, а может и врезал бы по уху.

Пересекая поляну, прислушивался, не скрою, страх подбирался вместе с мыслями, что в этот раз чудовище стало осторожнее, и если оно не напало в тот раз, то неизвестно, что сегодня у него на уме. Футболка прилипла к спине и подмышки взмокли от волнения.

Забравшись в заросли, я опустился на корточки, оглядываясь по сторонам. Тишина и только звуки моего дыхания и стук сердца. Я, вздохнув, выдохнул, постарался успокоиться. Раньше страх так не щекотал нервы. Не знаю, сегодня всё не так, как прежде, змея в желудке вздрогнула, шевельнулась, почувствовал, как она распрямляет кольца своего гибкого тела, пытаясь подняться выше. От счастья бабочки в животе, а от ужаса кобра, медленно шевелящаяся под рёбрами.

Пригляделся, никакого движения, огляделся, никого. Крикнуть что ли? Поднял голову надеясь увидеть чудовище в ветвях, снова ничего. Снял прибор, закрыл глаза на пару секунд, потом глянул на часы, прошло минут десять. Серёга тоже ждал, поэтому, я и решил перейти ближе, откуда будет видна заимка, как и Димон, ждущий монстра, не по своей воле согласившийся стать приманкой. Серёга сказал про люк, но отчего не объяснил где он, ведь новичок не знает, не сможет найти его, если что-то пойдёт не по плану. Чувствуя себя в ответе перед его матерью, я совершенно не хотел, чтобы Димка попал в лапы зверя. Остановился, включив прибор ночного видения, огляделся, а потом чуть не вскрикнул. Серые очертания заимки выплыли, как туман в черноте ночи, а возле домика стояло оно – чудовище. Как же оно похоже на человека. Но я вижу только его тепловой контур. В такой темноте не разглядеть, как выглядит существо. Но где же Димка?! Чёрт. Что оно с ним сделало и неужели мои опасения подтвердились?! Интересно, напарник видит его тоже?

Осторожно передвигаясь между кустарником, я направился в сторону засады Серёги, но, ни через прибор ночного видения, ни при включении тепловизора, не смог его обнаружить. Жуткая мысль холодными пальцами залезла под воротник, растеклась мокрыми каплями пота, выступив между лопаток. Я понял, что мои предчувствия не беспочвенны, ускорил шаг, выйдя к зарослям, где должен был прятаться мой друг. Дрожь ударила по ногам, я стянул с лица прибор, зажмурился, ощущая почти физическую боль, которая называется бессилием и вопреки нашему общему запрету, вытащил из кармана фонарик. Нет, я не хотел увидеть того, чего боялся больше всего, но, знал каким-то шестым чувством охотника, что с Серёгой произошло что-то нехорошее. Свет фонарика выдаст меня, чудовище только и ждёт, когда кто-нибудь из нас совершит ошибку.

Луч свет упал на мох окрашенный кровью, и куски плоти, разбросанные повсюду. К горлу подкатил комок, я почувствовал запах крови и смерти. Около дерева сидел Серый с распоротым животом, его лицо распорото когтями, а в глазах застыл ужас. В раскрытом рте застыл крик, как будто время специально остановило на его лице печать страха перед гибелью, за секунду до смерти.

Дрожащими руками, я надел прибор, включая тепловизор. Тварь исчезла. Снял с предохранителя «ружейко», настроил лазерный прицел и двинулся к заимке, может, Димон ещё жив, надеюсь на это и его помощь. Зелёный луч прицела мог прорезать темноту при первом нажатии кнопки, но я пока не готов выдать себя. Сердце колотится. Тук-тук-тук. Вдох. Выдох. Надо успокоиться. Чтобы не случилось я завершу охоту, и постараюсь не сдохнуть. Плевать, что сказать матери Димона, плевать, что ответить Катьке, жене Серёги. На всё плевать! Главное найти тварь и прикончить!

Шорох выдал существо, и тут же сквозь тьму просочился шёпот голосов, которые шлейфом неслись следом за чудовищем. Эти звуки, как лесные призраки сопровождавшие монстра, записавшись без приглашения в провожатые. Голоса становились громче, теперь они звучали не только спереди, но и сзади меня. «Неужели эти духи помогают зверю»? – вдруг подумал я, оглядываясь, видя, что тварь теперь оказалась позади. Она неслась в мою сторону, набирая скорость. Хруст ломающихся веток приближался. Лазерный прицел вспыхнул лучом, фокусируясь на жёлтом тепловом изображении, оно рядом, я слышу его рычание. Нажимаю на спусковой крючок, ощущая мощную отдачу в плечо. Зверь зарычал, завыл на множество голосов, рассекая тишину Ведьминого леса. Пуля задела тварь, но не остановила.

Шёпот, переходящий в крики и вой, я услышал раздающиеся со стороны заимки крик и понёсся туда, не выпуская из виду жёлтый силуэт прячущегося зверя. «Как же он передвигается, – думаю, – телепортируется что ли»? Нет, к таким поворотам я не готов.

– Димон! – закричал во все горло, – уходи! Открывай дверь и прыгай в заимку, давай!!!

Кому я кричал, выдавая своё присутствие? Хотя к чему прятаться? Монстр знал, где я, чувствовал, раз в этот раз решил убить моего друга и теперь преследовал новичка. Я бежал сквозь кусты, проваливаясь в мох по колено, как будто там стояла топь, жаждущая сожрать незваного гостя. Оборачиваясь, увидел, что меня больше никто не преследует. Голоса, шёпот и вой резко стихли, как будто кто-то выключил звук, теперь я слышал только своё дыхание и хруст веток. Остановился, стараясь перевести дух, отодвинул ветви, видя заимку. Тихо снял прибор с плеча, понимая, что рассвет близок, небо стало заметно светлее, хотя до первых лучей солнца ещё далеко. Время, за которое я мог либо убить чудовище, либо оно могло найти меня. Приблизился к заимке и тихо позвал Димона, естественно, тот не ответит. Не ответит, потому что боится, или монстр выпустил ему кишки. Третьего не дано. Ну, ничего, ничего, я найду их обоих, найду.

Я обошёл заимку, видя, что люк нашего схрона распахнут, заглянул внутрь, оттуда на меня смотрела пустота. Она смеялась, как и тишина, разверзшаяся под ногами. Вытащив фонарик, осветил схрон, осмотрел всё вокруг – ни крови, ни следов борьбы. Чёрт, где ж Димон? Наверное, внутри заимки.

Внезапно я услышал за спиной шаги, оборачиваясь, посветил фонариком, очень надеясь, что это Димка и понял, чудовище пришло само, чтобы точно не познакомиться и поболтать за жизнь. Теперь я видел его, тепловизор болтался на ремешке на груди, мы смотрели друг другу в глаза и не двигались с места.

Жёлтые глаза чудовища глядели в упор, а отвратительная улыбка змеилась на покрытом шерстью лице. Монстр оказался тощим и высоким, его впалая грудь то поднималась, то опускалась, а когтистые лапы сжимали помповое ружье Димона.

– Что же ты сука сделал с парнем? – я вскинул инструмент, собираясь выстрелить и заметив движение за спиной монстра, понял, он здесь не один. То-то мне показалось, что он слишком быстро перемещается. Вторая особь оказалась женского пола, более низкого роста с большими грудями и мускулистым телом, напоминая знакомую тренершу по фитнесу.

Морда твари перепачкана кровью, она злобно вперила в меня взгляд жёлтых глаз и её намерения явно не дружественные. Я знал, что с такого близкого расстояния способен уложить обоих, но что-то не давало мне сделать это. Возможно, что монстр, стоящий ближе ко мне, не проявлял агрессии, как тварь, что приближалась из-за кустов.

Опустив глаза на ружье Димона, которое чудовище держало в лапах, я заметил одну вещь. Меня забила мелкая дрожь и, сделав шаг назад, я чуть не оступился, теряя равновесие, сзади открыт люк, где ещё недавно хранилось оружие, ожидавшее нас для последней охоты. Но для меня охота последней не станет, я вскинул ружье и, прицелившись, наблюдал. Руки сделались деревянными, и у меня не получалось нажать на спусковой крючок, то и дело опуская глаза на серебряное кольцо, сидевшее на пальце чудовища, я медлил. Точно такое же я видел у Димона.

Пока колебался, тварь из леса подобралась ближе. Она завыла, а потом перед глазами пронеслась темнота от удара прикладом в лицо. Я свалился в яму, не чувствуя ног, окунаясь в черноту угасающего сознания.

***

Солнце светило в лицо, я приоткрыл глаза, ощущая боль во всем теле. Я лежал в яме, не сразу понял, как очутился здесь. Осторожно поднялся, ощущая ломоту в теле. Перед глазами круги, как в зеркальном калейдоскопе. Правый глаз заплыл так, что я им почти ничего не видел. Пошарив рукой, я не нашёл ружья, осторожно выглянул из открытого люка и попытался выбраться. Тело мозжило, наверное, сломаны ребра. Я вздохнул и вскрикнул, ощутив острую боль. Поднял майку, видя тёмные пятна на коже, руки не слушались, и показалось, что яма станет моим последним пристанищем. Серёга остался в лесу, теперь я ничем не мог ему помочь, Димон исчез, а я как раненный зверь в яме, откуда не выбраться. Пока я лихорадочно соображал, пытаясь успокоиться и то и дело, доходя до отчаяния, кусал губы, солнце вышло из зенита. Страх остаться здесь ещё на одну ночь заставил меня снова совершить попытку выбраться. Проклятье! Я упал на спину, скорчившись от боли и завыл, точно так, как вопила та тварь, которую я подстрелил в ночном лесу.

Внезапно солнце закрыла чья-то тень. Я открыл глаза, видя, что кто-то стоит у края лаза. Поднялся и отшатнулся, понял, что передо мной Димон. Только с ним что-то было не так. Не мог объяснить, почему мне так показалось. Хотя и я выглядел не лучшим образом.

– Неудачная охота, – проговорил Димон вполголоса, протягивая мне руку, – давай, выбирайся.

– Я думал, с тобой что-то случилось, – ответил я, переводя дыхание и, схватив его за руку, упёрся ногами в земляную стену. Димон с лёгкостью вытащил меня и захлопнул ляду. – Так-то лучше, – выдохнул я, морщась от боли.

– Давай, помогу тебе выбраться из леса, – сказал Димон, и это прозвучало для меня несколько неожиданно. А потом, когда глаза скользнули по его рукам, я увидел то самое серебряное кольцо на безымянном пальце. То самое, что было у чудовища!

Я знал, чувствовал, что новичку что-то известно, но мысль, что тварью может оказаться он, не укладывалась в голове.

– Где ты был? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Я недавно проснулся, – как-то слишком уклончиво ответил он. Или у меня уже паранойя? Я рассмеялся.

– Нет. Не сейчас, и не утром, что произошло ночью? На охоте?!

– Ты хочешь, знать, Егор? – он спросил так, словно меня интересовал рецепт борща его мамы.

– Очень, – ответил ему в тон. Нет, теперь мне не страшно, ночь забрала всё, что мне было дорого, как и то чего я боялся. – Просто, зачем с Серёгой так?

– Извини, я не убивал его, это Идрис.

– Кто?

– Идрис. Ты видел её, когда встретил меня. Я уже не мог вернуть прежний облик, но я не хотел, чтобы ты убил её, как и не хотел, чтобы она растерзала Серёгу. Мне пришлось ударить тебя и столкнуть в яму. Но я вернулся, чтобы спасти...

– Так просто?! – закричал я. – Ты обо всем так спокойно говоришь?!

– Но… Вы же охотитесь на дичь, Егор? Для Идрис вы добыча, хотя она долго колебалась, это была вынужденная мера.

– А ты? – меня начала бить мелкая дрожь, я не мог поверить в то, что Димон не тот за кого выдавал себя.

– Те люди, которые называли себя моими родителями, не знали, что я не человек. Это долгая история и на это у нас мало времени. Идём, по дороге я смогу рассказать, что помню. – Он протянул мне руку, помогая подняться.

Мы шли сквозь лес залитый солнцем, теперь он не казался таким мрачным, только мёртвая тишина, сопровождавшая нас, напоминала о том, где мы, кто мы.

Димон помнил, что рассказала мать, она нашла его на обочине дороги, завёрнутым в грязные тряпки. Стоял морозный февраль, она решила срезать по лесной тропе, чтобы дойти до сестры, жившей в соседнем посёлке. Мать Димки родом из той же деревни, где сейчас жила моя бабка.

– О том, что я найдёныш, узнал лишь, когда понял, что не такой, как все. Мама всё скрывала от отца, а потом ей пришлось отпустить меня, попросив Сергея взять собой на охоту. Это был только предлог, но я не мог открыться вам. Знал, что вы ищите Идрис. Она сказала мне, что если вы снова захотите убить её, она опередит вас, она сделает это.

Я не понимал, что ответить ему, лес становился реже, пока мы не вышли на поляну. Точнее мне пришлось одному добираться до посёлка, Димон исчез. Вроде бы шёл рядом и словно испарился. Может, они и вправду умеют телепортироваться?

Змея, источающая ужас, уснула, свернувшись кольцами, и больше не беспокоила. Димон так и не вернулся, во всяком случае, это сообщила женщина, называвшаяся его матерью. В её глазах нет грусти, и я уверен, она знает, что с её сыном, с её найдёнышем всё в порядке.

Не стал расспрашивать ни о чём женщину, решив поскорее забыть о происшествии в Ведьмином лесу. С тех пор больше не беру в руки оружие, что-то поменялось во мне и, возможно, именно это, освободило от кошмаров. Мне не снятся сны, но я скучаю по тем временам, когда охота казалась таким интересным, азартным занятием. Но, побывав в шкуре жертвы, мне стало ясно, что больше не хочу этим заниматься. Не понимаю, почему от страха не осталось ничего, когда многие могут запросто сойти с ума от пережитого. Останки Серёги так и не нашли, а я до сих пор жалею о случившемся и с болью вспоминаю то опасное приключение. Но больше греют воспоминания тех дней, когда мой друг был жив, когда жизнь не наполнялась азартной игрой в поисках чудовища существующего не в страшных снах или сказках, а на самом деле.

Встреча в Атлантике

Обычное утро. Солнце ласково светило в открытый иллюминатор. Запах моря и плеск волн окутывали мягким покрывалом. Беготня на палубе и крики разбудили Джона. Он открыл глаза, ощущая покачивание. Оно не было сильным, тем не менее, заставило окончательно проснуться.

К топоту добавились голоса, казавшиеся возбужденными. На палубе «Астории» что-то происходило. Поэтому Джон быстро оделся, решив присоединиться к толпе пассажиров и персонала, наперебой кричащих о каком-то корабле, проклятии и предвестнике бури.

Отпуск – впервые за пять лет. Круиз по Атлантике к Средиземному морю, с остановками в портах южных стран. А тут шум и гам, словно за бортом появился огромный кракен.

Капитан успокаивал возбужденных пассажиров. Одни крестились, приговаривая «О, боже», другие пытались снять видео на телефон, кто-то забрался повыше, чтобы сфотографировать нечто приближающееся к судну. Джон потёр глаза. Ему показалось, что это не тёмное облако на горизонте, а старинный корабль, идущий на всех изодранных в клочья парусах к судну «Астория».

Солнечный день не предвещал беды. Лучи светила щекотали нос, и Джон чихнул от души, крякнул, и ещё раз чихнул. Потом взглянул на странное видение, не веря своим глазам.

– Доброе утро, мистер Робинсон, – поприветствовал он помощника капитана.

Тот выглядел озабоченным, смотрел время от времени в бинокль и курил.

– Доброе, мистер Харвик.

– А что за шум с утра на палубе, шторм надвигается?

– Посмотрите сами.

Джон, с опаской, взял из рук помощника бинокль, видя, как побледнело лицо Робинсона.

Он взглянул на тучу, сливающуюся с небом, и походившую на смерч, только большего размера. Потом Джон увидел приближающийся … корабль. Значит, не показалось, подумал он про себя, ощущая, как пересохло во рту.

Старинное судно, серые, истлевшие от времени, паруса, как и корпус, покрытый чёрными наростами, похожими на корни деревьев. В бинокль стало видно гораздо лучше. Джон понимал – это не видение и неизвестно откуда в водах Атлантики оказался этот жуткий галеон. Вокруг корабля сгустились облака. Казалось, судно шло не по воде, а парило, утопая в клубящемся, серыми красками, тумане. У руля темная тень в длинном плаще, лица рулевого Джон не разглядел и вернул бинокль Робинсону.

– Что это, какой-то корабль-призрак? – спросил он, ощущая, как рубашка прилипла к спине.

– Мы в открытом океане, и это видение не сулит ничего хорошего, – проговорил дрогнувшим голосом помощник капитана. – Возможно, он пройдет мимо. Но это вряд ли. «Летучий Голландец» тоже заметил нас и, если пройдет близко, жди беды.

– Какой же? – Джон вытащил из внутреннего кармана фляжку со скотчем, сделал несколько глотков. Дурная привычка, от которой трудно избавиться.

– Разное говорят, мистер Харвик. Но, проводя долгие месяцы вдали от дома, волей-неволей станешь суеверным. «Летучий Голландец», обычно, предвестник бури, смерти. В лучшем случае у нас могут испортиться продукты.

– И вы, полагаете, все это, правда? – Джон не до конца верил в серьезность разговора, отпил из фляжки, решив, что раз день не задался с утра, его можно провести в каюте за бутылочкой виски. Потом спуститься в бар, познакомиться с той самой девчонкой, что танцевала в красном платье, и с удовольствием провести с ней ночь. Он зажмурился, веря, что это самое замечательное окончание дня.

Похмелье вернулось, а пустой желудок сдавила тошнота. «Сейчас самое время пропустить стаканчик», – решил Джон, спускаясь в бар. Похоже, весь персонал скопился на палубе, наблюдая за приближающимся судном. Теперь отчетливо видя его, Джон поёжился. Он спустился в бар и, немного посидев у стойки, решил вернуться в каюту.

Завтракать пришлось холодной говядиной и тем, что осталось от сардин в банке. Пахли они отвратно, но в какой-то момент Джон решил, что со скотчем они пойдут вполне сносно. Открыв бутылку скотча и включив DVD, выбирая, что посмотреть, он расположился прямо в кровати, не удосужившись даже снять туфли. Вчерашние бутерброды с колбасой и холодный кофе пошли тоже в дело, как и старый добрый скотч, купленный в Шотландии в прошлом году. Джон сам удивлялся себе и тому, как еще не выпил его. Бутылка долго стояла в баре рядом с более дешевыми виски, водкой и портвейном, что, наверное, и спасло ее от надругательства. Губы Джона расплылись в довольной улыбке, фильм оказался весьма занятным. Однако глаза слипались, наливая свинцом веки. И, не заметив, что вокруг все ходит ходуном, (шторм все-таки настиг судно) Джон Харвик предался сну.

Ему снилось, как он танцевал с прекрасной брюнеткой, с которой давно хотел познакомиться. Её голос очаровывал, тёмные глаза и губы, накрашенные алой помадой. Джон потерял голову окончательно. Он кружил девушку в страстном танце, ощущая, что ещё мгновение, и они оторвутся от земли, поднимаясь к небесам. Обнимая её, ощущая бархатную кожу под пальцами, и боялся проснуться и удостовериться, что это всего лишь сон. Как же прекрасна юная незнакомка, а он даже не спросил ее имени. Да и зачем ему это. Видение казалось настолько реальным, что не хотелось открывать глаза, а потом звук, от которого по спине пробежали мурашки, заставил проснуться. Джон прислушался, приоткрыв глаза, понимая, что в постели не один. Досадно, когда не помнишь, что привело к такому чудесному финалу. Он увидел красное платье, небрежно брошенное на тумбочке. Красавица-незнакомка лежала рядом, ее волосы разметались по подушке, и Джон, улыбаясь, склонился над ней, вдыхая запах духов.

– Прости, мне кажется, вчера, я немного переб…– слова застряли в горле, когда Харвик увидел, что раньше было той самой красавицей, а теперь, превратившись в разлагающийся труп, лежало рядом на смятых простынях.

Она мертва! А он даже не знал е ё имени. «К чёрту»! Руки тряслись, а в горле пересохло. Джон подумал, сколько времени он мог быть в отключке, неделю, а может и того больше. Но как это возможно?!

Медленно сползая с кровати, он сунул ноги в туфли, внутри которых чавкало что-то липкое, на что Джону даже не захотелось смотреть. Пошатываясь, он подошёл к двери в носках, оглядывая каюту, и увидел, что стены покрыла чёрная плесень и липкие водоросли. В нос ударил запах тления, и Джон поразился, почему не ощущал его раньше. На дверной ручке повисла зелёная слизь, и, превозмогая отвращение, он коснулся её, потом отдёрнул руку, втянув в рукав, пытаясь открыть дверь.

Выход из каюты казался спасением, однако перед глазами предстала пугающая картина. Полупустая палуба, где, застыли в нелепых позах гниющие трупы. Повсюду витал запах разложения, а звенящая тишина смеялась над бедным малым. Джон увидел помощника капитана, распластавшегося в зелёной тине; матросы с перекошенными лицами замерли, как будто в ожидании приказа. Все они мертвы и в тоже время следили за Джоном, поворачивая мутные глаза. На лицах, изъеденных червями, танцевала гримаса смерти. Лишь его она пощадила, что не скажешь о рассудке, который, скоро превратится в хохочущий осколок Джона Харвика. Он обхватил голову руками и хотел, было вскрикнуть, но понял, что из раскрытого рта не доносится ни единого звука. Потом услышал своё дыхание, а потом и скрип. Он разносился повсюду, точно корабль пытался заговорить с ним.

– Это безумие! – застонал Джон, ущипнул себя так, что даже подскочил на месте. Нет, это не оказалось дурным сном, происходящее настоящее, оно осязаемо и ужасно.

Палубные доски покрылись водорослями, и местами в них зияли дыры, в которых отчётливо видны каюты и тела. Мертвецы. Они повсюду, особенно много трупов тут и там лежали в баре: одни свисли со столов , другие валялись на полу, кто-то застыл на барной стойки и на танцполе. Музыка приглашала станцевать и захлебывалась звуком, как будто играла сломанная шарманка или расстроенное фортепиано. Джону явно не до веселья. Внезапно погас свет, загорелся снова. Мигнул несколько раз, и заложник судна с мертвецами решил поскорее выбраться из скопища трупов. Он недавно танцевали, пили ели и веселились. Ему стало по-настоящему страшно остаться в обществе мертвецов, стать одним из них.

Вернувшись на палубу шатающейся походкой, он увидел, что вокруг корабля растянулось серо-жёлтое марево, а рядом с бортом пришвартован корабль-призрак, который Джон увидел накануне в бинокль.

Шорох заставил волоски на шее встать дыбом, капельки пота выступили на лбу. Джон напрягся, чувствуя, как на него что-то смотрит. Нет, не кто-то, а именно что-то, потому что название этой твари он дать не мог. Смерть и ужас вели тварь на поводке для своих неведомых целей. И теперь несчастный парень узнал, каков на вкус страх, заключенный в вечность. Все, что он видел ещё несколько минут назад, оказалось ничтожным по сравнению с тем, что ожидало впереди.

Джон обернулся, встретившись лицом к лицу с капитаном «Летучего Голландца».

Старинная одежда знавала лучшие времена, золотая вышивка потускнела, драгоценные камни, кое-где украшавшие тёмно-зелёный камзол, покрылись серым налётом.

Вместо лица – голый череп, с остатками гниющей плоти, а в пустых глазницах, изъеденных червями, смеялась пустота.

Джон отступил к стене, понимая, что это смерть пришла за ним, и всему виной пьянство:

– Допился до чёртиков, – беззвучно проговорил, шевеля губами.

Тварь приближалась. Джони упал на колени, чувствуя дрожь и запах липкого от страха пота. Тьма. Она накрыла его одеялом, просовывая щупальца к самому сердцу.

– Не время дрожать тебе, парень, как паруса на фок-мачте! – громогласный голос мертвеца заставил Джона вскочить на ноги.

Он всё надеялся проснуться, а в место этого капитан «Летучего Голландца» приказал следовать за ним. Джон и в мыслях не мог представить, что можно ослушаться этого властного существа, когда-то бывшим человеком, и поплёлся за ним, понимая, что крадётся по грани между жизнью и смертью.

Ему пришлось спуститься на палубу проклятого корабля, где он увидел огромный дубовый стол, уставленный всякой всячиной. Золотая и серебряная посуда среди мрачной атмосферы корабля-призрака, вокруг слуги-мертвецы, держащие подносы с блюдами.

– Ван дер Декен, –представился капитан Летучего Голландца.– Выпьешь со мной?

– Отчего ж не выпить, – ответил Джон, понимая, что ему уже нечего терять.

Чем больше он пил, тем меньше замечал, что вино стухло, превратившись в уксус, по жареному мясу ползают черви, а вместо румяных яблок гнилые сморщенные комки. Посуда потемнела, прекрасные блюда покрыла плесень и гниль, лишь ром, казалось, не терял крепости и вкуса.

* * * *

Его разбудил звон корабельной рынды. Открыв глаза, Джон понял, что лежит на палубе. В руке зажата пустая бутылка из-под рома. А рядом склонился помощник капитана, качающий головой.

– А как же «Летучий Голландец»? – спросил Джон, разлепив веки. – Что случилось?

– Боже милосердный! Мистер Харвик, вы так набрались, что и не заметили, в какой сильный шторм попало судно! Слава Богу, все обошлось, и буря не повредила корабль. Только продукты все испорчены. Но… Благо, мы скоро прибудем в порт.

Джон, пошатываясь, поднялся и двинулся к каюте. Ему долго мерещилась мёртвая красавица в постели. Так же, он никак не мог избавиться от чувства отвращения у входа в бар. Воспоминания о мертвецах преследовали его до самого возвращения домой.

С тех пор Джон Харвик летает самолётами: с него хватило круиза по Атлантике. И пить он бросил, причём окончательно и бесповоротно.

А иногда к нему во сне приходит Ван дер Декен, проклятый капитан корабля-призрака «Летучий Голландец», и просит навестить его, да выпить снова бутылку гавайского рома.

Автор: Татьяна Осипова.