Альманах Романа Морозова

Invisiblefan·24 Aug 2024

Оглавление:

Вайю, лорд сетей

— Прикольно. А я люблю Linkin Park.

— О-о-о, — пальцы девочки забегали по экрану. — Лучший альбом?

— «Meteora», конечно.

Бинго. Но проверка не закончилась.

— А лучшая песня?

— «Lying from you».

Странно. Неожиданно. Но снова – в самую точку. В голове у девочки зазвучал голос Майка, и она подпела полушепотом: «So I pretended up a person who was fitting in…»

Восторг. Девочка погрузилась в себя и не успела ответить. Над строкой сообщения появилось полупрозрачное «Николай печатает».

— Не знаю, почему, но от нее я чувствую себя не так плохо. Не так одиноко.

— Я тоже! — дыхание девочки участилось. Пальцы не поспевали за мыслью, за чувствами. — Все слова до единого там правильные.

— Да. Как будто это написал ты сам.

Девочка поднесла телефон к подбородку, крепко сжав губы и зажмурившись. Он был идеален. Еще и ростом метр девяносто! Он словно знал ее много лет, угадывал каждое слово. Она хотела написать еще что-нибудь про альбом, или про фильмы Бертона, или про «Голос монстра» – в голове вертелось столько всякого, что выбрать было почти невозможно, – но сердце решило иначе. Она не вполне отдавала себе отчет в том, что делает, пальцы сами печатали:

— Встретимся? Сегодня.

— Давай. Может, в парке?

— Давай.

— Тебя отпустят?

— А кто будет спрашивать?

— Да ты опасная девочка)

— Ага, еще как)) Через час?

— Да.

— Хорошо.

Она надела любимые колготки в мелкую сеточку и натянула джинсовые шорты повыше. Когда рисовала стрелки, заметила, что руки подрагивают. Живот слегка крутило от волнения. Девочка с трудом сдерживалась, чтобы не завизжать. Мама не разделила бы ее восторга. Мать вообще ее не понимала.

Пришлось вылезать через окно. Впервые девочка искренне радовалась расположению их квартиры – прыгать со второго этажа ей не хватило бы духу, да и тонкие ножки едва ли выдержали бы такое.

Николай закрыл приложение, щелкая тонким ногтем по стеклу, и погасил экран. Темные глаза отражения поблескивали, а губы в трещинах изогнулись улыбкой. Ему было девятнадцать, всего на четыре года больше, чем девочке, но он чувствовал себя намного старше. Старше всех, кого знал.

Он выбрался из глубокого просиженного кресла и стал натягивать длинную мантию пятьдесят восьмого размера. Руки сгибались тяжело, больно. Мать говорила, это хронический артроз, но он знал правду: его суставы гнили не из-за болезни, а потому, что были не нужны. Как и многие части.

Он поправил повязки, стараясь не касаться длинных грубых волос на лице, протер очки, умыл глаза слюной. После долгой переписки они болели, и все вокруг было мутноватым, но это быстро пройдет. Истлевающая мать скалилась на него из оплетенного толстой сетью угла. Ее глаза теперь не видели ничего. Иногда он хотел, чтобы она продолжала видеть. Наверное, яд не убил бы ее, но в тот день гнев поглотил его целиком, и думать было тяжело. Ножницы, которыми она выковыривала его дефективные глаза во лбу, все еще торчали из ее груди, а крохотные паучки ютились во рту и глазницах. Пахло приятно. Он скрыл голову просторным капюшоном и выполз из дома.

К десяти девочка была в парке. Солнце исчезло за кронами вязов, и парк наполнился тенями. Он задерживался. Девочка ждала у входа и заметила бы его издалека. Если только…

Телефон завибрировал в правом кармане.

— Я у чертова колеса.

Он прошел через ворота с другой стороны. Девочка выдохнула.

— Хорошо, уже иду)

Она поспешила на противоположную сторону парка. Аттракционы закрылись два часа назад, и освещалась только территория у входов и центральная дорога, пересекающая весь парк. Девочка знала, что у чертова колеса темно, и оценила его выбор места для свидания. Он снова угадал!

Приближаясь к колесу, она чуть замедлила шаг, чтобы у него не сложилось неправильное впечатление. Лицо девочки сияло, бабочки в животе бесновались. Красный автомат с газировкой приветливо светился белым, но никого рядом не было. Единственная лавочка рядом с колесом пустовала.

Девочка остановилась у автомата и осмотрелась вокруг. Единственный светлый пятачок казался крохотным, стоять в нем было неприятно, а все пространство вокруг заливали густые тени. Радость стала выветриваться, а бабочки обратились тревожными мухами.

Неужели разошлись? Не может быть. Девочка потянулась за телефоном.

Что-то позади, совсем близко, двинулось.

— Я здесь.

Голос тихий и слабый. Скорее шипение.

Девочка обернулась, готовая увидеть своего рыцаря, и в ее лицо вцепились огромные хелицеры. Пять тонких рук обхватили тело девочки и сжали. Густая слюна брызнула в лицо, и глаза защипало. Она не успела закричать, но почувствовала боль – резкую, горячую. Все тело онемело, язык перестал шевелиться, уши заложило.

Высокий горбун поднял ее и усадил на скамейку. Ее светлые глаза не закрывались достаточно долго и видели, как кривые желтые зубы прогрызают ее кожу, как тонкие пальцы с черными когтями вонзаются в плоть, как подрагивают от удовольствия длинные волоски на распухшей бледной голове, как вращаются черные, лишенные век глаза.

Проходившие через парк милые старики услышали шорохи и чавканье со стороны чертова колеса. Конечно, они заметили двоих на скамейке в тусклом свете автомата с газировкой. Старик улыбнулся.

— А помнишь, как мы целовались в парке? Тоже вечером, и тоже у этого колеса. Под вязами.

Старушка крепче сжала руку мужа и поцеловала его в щеку. Лорд сетей пировал.

30.07.24.

Коза говорит

— Двое, да? — тихо спросил невысокий мужчина с проседью.

— Так точно, Василий Романович, — ответил другой, куда младше, в бледно-голубой рубашке и сером пиджаке. — Ну, я сам, строго говоря, еще не зафиксировал, мне велено Вас было ждать, но сообщается о двух. Мне Вам помочь как-то? Составить описание, может, или пронумеровать все?

Василий Романович покачал головой и достал из внутреннего кармана пальто деревянный портсигар.

— Не спеши, товарищ сержант, — пальцы с коротко остриженными ногтями подцепили толстую сигарету, похожую на самокрутку, и сунули в губы. Другая рука полезла за спичками. — Тебе Стряпин что сказал?

— Товарищ майор? Да ничего особо. Сказал, мол, дело так себе, разобраться надо по-быстрому, без шума. И Вас, мол, уже вызвал.

— Ага.

Короткая серная вспышка озарила темный коридор. Василий Романович затянулся, долго, шумно. Пару секунд не выдыхал.

— Ты выйди на минутку-другую, сержант. Я посмотрю пока бегло, чего там да как, — он предупреждающе поднял руку с сигаретой и посмотрел сержанту в глаза. Сержант отвел взгляд. — Ты только следуй инструкции, ладно?

— Инструкции? — эхом отозвался сержант.

— Ну, инструкции. Тебя Стряпин ознакомил?

— Никак нет, товарищ… Василий Романович.

Сержант стыдливо опустил голову.

— Тебя как звать?

— Булавкин.

— А имя есть, Булавкин?

— Николай.

— Значит, вот что, Николай, — старший зажал сигарету в зубах и открыл входную дверь. — Раз Стряпин решил над тобой подшутить, просто жди снаружи и делай только то, что я велю. Ладно?

— Так точно.

Сержант кивнул и проследовал на выход. Дверь тут же захлопнулась.

Булавкин уже привык, что его постоянно шпыняют старшие по званию, так что не обижался. Хотя, строго говоря, Василий Романович не был старшим по званию. Уважением он, конечно, пользовался большим, и в своей работе был специалистом что надо, но старшим по званию не был. Булавкин вообще сомневался, что он соблюдает должностные инструкции. И о какой такой инструкции он сам говорил? Все это походило на какое-то самоуправство. Можно ли судмедэксперту курить на месте преступления? А лапать двери квартиры, где было совершено двойное убийство, без перчаток? Да куда там. Но перечить было себе дороже. Булавкин снова покорился и молча подпер стену, ожидая, пока старший разрешит ему войти. С другой стороны, так даже лучше – глазеть на трупы дольше положенного желания у него не было никакого. Да и сам Василий Романович, строго говоря, его немного напрягал. На его бледный левый глаз было тяжело не пялиться, но вот смотреть в него – невозможно.

В квартире царила полная тишина. Единственным источником света на весь коридор был тусклый огонек сигареты. Пахло плотью. Василий Романович с легкостью мог различить по запаху плоть человека и любого другого животного. Хорошая, чистая свинина была похожа больше всех, но все равно отличалась. Даже с сигаретой в зубах он отчетливо чувствовал этот запах, густой, оседающий на языке так прохладно и гладко.

Эксперт медлил. С минуту он молча стоял посреди коридора, вглядываясь в темноту комнаты впереди, боясь войти в нее. Здесь должно пахнуть иначе. Воздух на месте убийства должен нести кровь, легкий металлический привкус, а не тяжелый вкус мяса. Что-то было не так. Стряпин, паскуда. Пепел упал на палас. Ладно, это в последний раз. Это уж точно в последний. Глубокий вдох, и он направился в комнату.

Только здесь ощущался запах крови. К нему примешивался и другой, более тяжелый, кислый, похожий на гной.

Посреди детской, усыпанной осколками зеркала, лежало изувеченное женское тело. Живот вспорот, руки в крови, одежда влажная, в темных густых выделениях. Глаза выколоты, лицо изрезано от лба до подбородка, частично срезан скальп, в шее несколько колотых ран. Ладони и пальцы в порезах, рядом множество крупных осколков, покрытых кровью. Все увечья, очевидно, нанесены самостоятельно.

Эксперт сделал долгую затяжку и задержал дыхание, не отрывая глаз от трупа. Что-то не так. Через несколько секунд голова слегка закружилась, и картинка перед глазами стала мутнеть. Травы подействовали. Василий Романович достал из второго внутреннего кармана футляр с очками и уселся на ковер напротив трупа, скрестив ноги. Еще одна затяжка, и сигарета истлела совсем. Крохотный окурок он растер между пальцами, пока последние искры не погасли, и вдохнул носом остатки.

Футляр щелкнул на всю квартиру, Василий Романович слегка вздрогнул. Он аккуратно надел старые круглые очки с одной линзой черного стекла, закатал левый рукав и, не отводя глаз от трупа, стал крутить коронку часов. Стрелки двинулись вспять. Губы эксперта беззвучно шевелились. На минуту или больше время рядом застыло, а затем медленно и неохотно подчинилось. Тьма сгустилась вокруг, запахи и вкусы пропали, все за черным стеклом почернело, и только слабые звуки фантомами приближались откуда-то извне, издалека. Перед взором человека стали проявляться тени.

Первая тень, бледная и тусклая, возникла совсем рядом. Сгорбленная и тонкая, она повела его в другую комнату, на кухню, где все началось.

— Спасибо! — Саша взяла подарок. — Сама как-то думала о такой, да руки все не доходили.

— Играйте на здоровье, — улыбнулась Вера. — Я знаю, что у вас с этим нет проблем, но вещь-то забавная.

— Это да.

Саша провела пальцами по сторонам игрушки. На вид качественная, пластик, вроде, неплохой – не тонкая вонючая херня, что треснет после первого падения. Рисунки крупные, яркие, но аккуратные, даже милые. Кнопка не кричащего алого цвета, а мягкого оранжевого, как спелая тыква.

Она соврала. Не думала она о такой игрушке, даже не видела в магазинах. Но вещь-то, судя по всему, и правда неплохая.

— На батарейках?

— Вроде, да. Я не смотрела.

Саша перевернула коробку. Крышечка была в левом нижнем углу. Судя по размерам, игрушка на три пальчиковых батарейки.

— О, смотри!

Саша вздрогнула. Быстро проморгавшись, глянула на Веру с улыбкой. Подруга выставила большой палец, раздувшийся и туго перебинтованный.

— Чем заехала?

— Тесаком, случайно.

— И чем хвастаешься? — Саша усмехнулась.

— Не своей работой. Жданов зашивал вчера. Быстро, почти что не больно, раз-раз, и готово, даже поплакать перед ним не успела.

— Ты же в курсе, что он женат?

— Ты же в курсе, что у нас такие персонажи появляются нечасто?

Саша хмыкнула, соглашаясь. Жданов правда был хорош.

— Сколько швов?

— Не знаю, я особо не глядела. Может, с десяток. Но быстро, ловко так, без лишних слов. Выписал антибиотики и вежливо выставил. Интеллигент.

В одном месте бинт пропитался кровью почти насквозь. Саша поморщилась.

— Теперь планируешь себе чего-нибудь сломать?

— Может, и планирую. А вот у тебя с ним нашлись бы темы для беседы без членовредительства.

— Отвали.

— Что?

— Хочешь гадить мне в душу – сначала напейся. Чтобы бить было жалко.

Пару секунд подруги молчали. Вера успела немного испугаться. Затем Саша чуть заметно улыбнулась, и Вера засмеялась, чтобы успокоиться. Пора домой.

— Не сиди сычом, Саня. Пятница же, расслабься, — Вера подвинула игрушку. На пластике осталась маленькая кровавая клякса. — Завтра сходим куда-нибудь, в парк, в кино. Захвачу ликеру и фруктов.

— Да-да, — Саша отмахнулась. — Ты на антибиотиках, какой ликер?

— Ликер не считается, — она приобняла подругу, осторожней, чем хотела. — До завтра.

— Пока.

Дверь захлопнулась. Саша фыркнула. В комнате остался резкий запах орифлеймовских духов. Может, ей правда стоило выпить, ненадолго забыться. Иногда ведь надо остановиться и выдохнуть. Она не останавливалась давно, хотя и с места, кажется, не двигалась. Бред какой-то. Дни, недели, месяцы все шли, и ночи делались все дольше. Что-то ело ее изнутри, подтачивало потихоньку, как червь, и не унималось. Иногда Вера включала психоаналитика и выдавала ей откровения: это все неотрефлексированная вина из-за того, что муж ушел, или комплексы и завышенные требования к себе из-за детства в неполной семье, или невысказанные страхи вместе с подавленным творческим потенциалом, и всякая муть в таком духе. Саша позволяла ей почувствовать себя умной, потому что ей это ничего не стоило, хотя порой, наверное, стоило. Нет, дело было в другом. То есть, во всем этом, конечно, тоже, но в первую очередь в чем-то еще. Паразит забрался в ее голову, какая-то паршивая метафора, и оттого внутри все понемногу рассыпалось. Надо выпить.

Саша взяла игрушку и пошла в детскую. Когда вставляла батарейки, следа от пальца подруги уже не увидела.

Чаще такие игрушки были с рядом кнопок, вроде маленького пианино. Жмешь на кнопку с коровкой – она мычит. Здесь была одна кнопка, большая полусфера, на которую Саша сама хотела нажать. Игрушка была квадратная, основную ее часть занимал центральный круг, в котором, как цифры на часах, располагались рисунки животных: собачка, кошечка, коровка, курочка и прочие мультяшки, всех двенадцать штук – больше обычного. В центре большого круга был еще один, внутри которого располагалась стрелка, перст указующий.

Для своих одиннадцати месяцев Ника знала и умела многое. Лексикон ее составлял, по прикидкам Саши, порядка сотни слов, пускай в основном и коротких. Это, если верить умным книжкам про материнство, очень даже недурно – уровень двух лет. Хотя на самом деле никаких умных книжек Саша не читала: времени не оставалось. И все, что формировалось в Нике до сих пор, формировалось как-то интуитивно, не по рекомендациям и правилам. Игрушки у нее в основном были простые, круг общения крохотный, и с матерью времени она проводила явно меньше, чем должна была. Саша понимала, как никто другой, что с такой точки зрения уровень развития ее дочери – не ее заслуга. Но еще она отлично понимала, от кого Ника унаследовала свою… вундеркиндовость, что ли. Забавно: сейчас Саша не могла подобрать правильное слово, порой подолгу не могла вспомнить нужные слова вообще.

Едва ли девочке была нужна эта игрушка для развития. Но вот как игрушка вполне себе сгодится.

В последнее время Ника стала делаться на удивление спокойной и послушной. Большую часть дня проводила за играми, тихо болтая о всяком. Строила правильные синтаксические конструкции, пускай и простые, делала осмысленные высказывания. Даже собственное отражение в большом высоком зеркале, что занимало четверть западной стены в детской, уже переставало ее забавлять. Видя это, Саша тревожилась, что Ника взрослеет слишком быстро. Но видя улыбку своей маленькой девочки, слыша ее мягкий звонкий смех, забывала обо всем, и все тревоги, все горе и страх растворялись в сладком тумане, густом, словно чистая одержимость.

Когда девочка проснулась и покушала, Саша решила опробовать игрушку. Расположилась на мягком ковре напротив большого зеркала, усадила дочь на колени и нажала на большую оранжевую кнопку. Стрелка завертелась, сделала круга четыре и остановилась, указывая на кошку.

— Кошечка говорит: «Мяу!».

— Ого, — Саша удивилась: качество записанного звука было отличным, кошачий мяк прозвучал приятно.

Ника радостно рассмеялась – ей очень нравились кошки – и потянулась к кнопке. Нажала аккуратно, обеими ладошками. Стрелка снова завертелась и в этот раз указала на козу.

— Коза говорит: «Ме-е!».

— Ме-е! — повторила Ника.

— Правильно, молодец! Давай еще разок.

Девочка нажала на кнопку опять. Еще четыре оборота, и стрелка вновь остановилась на козе.

— Коза говорит: «Ме-е!».

— Ме-е! — повторила Ника.

— Да, правильно, — похвалила Саша, но уже не так искренне. — Нажми-ка еще разок, милая.

Ника нажала.

— Коза говорит: «Ме-е!».

— Ме-е!

— Так, ладно, хватит, — Саша отложила игрушку и встала, прижимая девочку к груди. — Поиграем с ней потом, она, похоже, не в порядке.

— Мама, хочу поиграть, – Ника протянула ручку в сторону игрушки.

— Потом, милая, — Саша развернула ее к себе лицом и посмотрела в глаза. — Пойдем лучше с тобой посмотрим мультики. «Черного плаща»?

Ника заулыбалась и обняла маму.

— Черного плаща!

— Вот и отлично, пойдем, — Саша гладила дочь по спине, не отрывая глаз от игрушки. Вспомнила про след от пальца Веры.

Пока смотрели серию про капустных похитителей тел, Ника трижды сказала, что хочет поиграть с новой игрушкой. Поговорить с ней. Тогда они посмотрели две серии сверху и плотно перекусили, после чего Ника захотела спать. Саша уложила ее, поцеловала в правую щечку и, как опытный домушник, покинула комнату без единого звука и с добычей.

По видику все шел «Черный плащ», но совсем тихо. Саша устроилась в кресле в углу зала, подальше от детской. Осмотрела коробочку со всех сторон, каждый сантиметр. Может, просто не заметила этот несчастный крохотный след крови? На красном-то фоне. Но следа нигде не было. Даже его следа, даже намека.

Стерся, пока играли. Стерся, пока игрушка лежала в детской, до того, как на кнопку нажали в первый раз. Стерся об ковер. Мысли рационально.

Да и след был еле заметный. Если был вообще.

Саша проверила батарейки, покрутила пальцем стрелку, повертела игрушку так и сяк, сама не зная, чего ищет. Как макака с очками. Кнопку трогать не хотела. Поганое чувство тревоги стало подниматься в ней, холодное и скользкое, как чужие протухшие потроха, поползло снизу к глотке, вызывая изжогу. Это просто пластик, просто батарейки, просто пара неплохих динамиков и качественная запись. Кнопка была такой гладкой, что Саша видела на ее поверхности себя. Свой страх.

— Да какого хера, — прошептала она и нажала на кнопку.

Стрелка завертелась. Саша замерла, задержала дыхание, не смела моргнуть, вслушиваясь в потрескивание механизма, словно там крылось тайное послание. Четыре круга, и указующий перст замер.

— Коровка говорит: «Му-у!».

Саша шумно выдохнула и спихнула игрушку с коленей.

— Сука, — она сделала пару глубоких вдохов, успокаиваясь, и усмехнулась. — Дура трусливая.

Саша заглянула в детскую. Ника спокойно спала, прижимая к себе плюшевого котенка, почти что такого же крохотного, как она сама. Саша не верила ни в богов, ни в дьяволов – или, по крайней мере, убеждала себя в этом, – но верила, что есть ангелы-хранители, и Ника – ее.

Выходя из комнаты, краем глаза она заметила свою тень в большом зеркале и невольно ускорила шаг. Тень показалась ей кривой и слишком темной. В телевизоре Черный Плащ дурил смерть-жнеца трюком на пальцах.

Через три часа Саша подскочила с кровати и едва не выблевала остатки бутербродов, что съела перед сном. Ее трясло от холода, волосы на руках и затылке стояли дыбом. Из детской доносилось:

— Ме-е!

Саша бросилась к дочери. Пульс бил по ушам. Она залетела в комнату, хлопнула по выключателю левой рукой и застыла в дверях. Ника сидела на мягком ковре перед зеркалом и не отводила глаз от игрушки, а на ее лице, на ее ангельском личике была полная счастья улыбка.

На секунду или меньше она замешкалась. Затем подхватила девочку, оторвав от игрушки, и прижала к себе.

— Ника, милая, что случилось? Как ты вылезла из кроватки?

Голос ее дрожал.

— Я хотела поиграть.

— Девочка моя, милая, — Саша гладила ее по голове и спине, пытаясь успокоить себя, и крутилась на месте, словно ища взглядом что-то чужое. — Как ты вышла сюда?

— Хочу говорить.

— Нет, милая, ночью надо спать, мы сейчас пойдем спать, — голос сделался слабым и сиплым, Саша чувствовала, что вот-вот заплачет и никак не сможет это остановить.

— Она хочет говорить.

Долю секунды тишина была оглушающей, а потом зазвенело в ушах. Саша зажмурилась, прижимая дочь к себе сильнее. Затрещал механизм.

— Коза говорит: «Ме-е!».

— Нет, — прошептала Саша. По щекам ее сползали слезы. — Нет, нет…

— Мама, она хочет говорить.

— Нет, — Саша мотала головой, ее трясло.

— Коза говорит, — голос в записи стал искажаться, двоиться и делаться с каждым звуком то ниже, то выше, переставая быть человеческим. — Она моя.

Саша открыла глаза и закричала. Из большого высокого зеркала на нее смотрела тварь с козлиной головой, прижимающая к груди Нику. Из пасти торчали кривые человеческие зубы, с длинных когтистых пальцев капал горчичного цвета гной, грязная скомканная борода закрывала ангельское личико Ники. Багровые глаза чудовища светились, словно проклятые звезды.

— МОЯ.

Саша пнула игрушку, что было сил, и зеркало разлетелось по всей комнате, словно треснуло не от удара, а от взрыва. Свет пропал, а через секунду или несколько загорелся опять. Саша уже сидела на мягком ковре. Руки ее были в крови до локтей, одежда потемнела, мокрая насквозь. Недолго, совсем недолго ее зеленые глаза поблескивали белым. С ее губ сорвалось хриплое:

— Спасибо.

Видение поблекло, и тень стала отдаляться. Рядом с ней из тьмы проступила другая. Очертания ее были куда более четкими, похожими на очерченные углем линии, но постоянно двигались, перемещались с места на место, сохраняя лишь общий контур тени. И цвет. В отличие от первой, у этой был цвет – багровый. Тонкая, высокая, намного выше первой, с неестественно длинными руками, вытянутой мордой, увенчанная острыми, мерцающими во мраке рогами, тень козы проявилась на месте, где пару часов назад стояло зеркало.

Василий Романович замер и задержал дыхание. Пару секунд багровая тень оставалась неподвижной, и только крохотные огоньки на морде, там, где обычно у коз располагаются глаза и еще в нескольких местах рядом, дергались из стороны в сторону, словно пытаясь отыскать молчаливого наблюдателя. А затем замерли, упершись в человека. В тот же миг тень рванулась к нему. Отвратительный вой пронзил уши, словно все зеркала на свете разом взорвались. Когти тени разрезали воздух рядом с лицом и сорвали очки. Видение пропало.

Эксперт в ужасе подскочил и, непроизвольно попятившись, упал на спину. Что-то твердое попало под бок, и он коротко вскрикнул. Из-за двери тут же раздалось:

— Товарищ… Василий Романович! Все нормально?

— Да! — бросил он, вытаскивая из-под себя обломок игрушки. — Жди там!

Эксперт поднялся, сунул кусок крашеного пластика в карман пальто и сразу стал высматривать очки. Пустая оправа валялась рядом с телом Саши, у левой руки, исполосованной от ладони и до плеча. Острые осколки хрупкого черного стекла рассыпались рядом. «Эти резали бы куда лучше зеркала», – мелькнуло у эксперта в голове. Нервы сдавали.

Он опустился на колени, положил оправу в футляр и осторожно собрал все осколки. Сука, Стряпин, урод, втянул в какое-то говно. Тут и так ни черта не понятно, еще и с сержантом нянчиться.

— Товарищ сержант!

— А?

— Иди-ка сюда.

Дверь щелкнула, сержант быстро оказался рядом. Войдя в комнату, задержал дыхание.

— Инструкции?

— Да, инструкции, — Василий Романович спрятал футляр во внутренний карман и вымученно улыбнулся. — Ты мне дай-ка циферки, а сам готовься фотографировать, ладно?

— Так точно.

— Блевать не тянет?

— Никак нет, — соврал сержант.

— Плохо, — важно заключил эксперт. — Нормального человека от такого выворачивает. Ты, поди, всякого насмотрелся уже под началом Стряпина?

— Никак нет, — опять соврал сержант.

— Вот это дрессура. Ты по-людски говорить-то обучен, сержант? Или дома тоже всех товарищами называешь, по старой памяти?

— Никак… — Булавкин одернул себя на полуслове и посмотрел эксперту в лицо. — Нет, Василий Романович. Это привычка. Профдеформация.

— Ага, это я понимаю. Так где, говоришь, циферки?

Сержант указал в сторону входа и направился туда. Вернулся с портфелем в руках. Достал сперва черный пакет с табличками, на которых были от руки начертаны цифры от 1 до 99, и передал Василию Романовичу. Затем добыл черный «кодак» на 35 миллиметров и стал проверять пленку.

— А вообще тошнит, — признался Булавкин. — Со входа тянет…

— Мясом?

Булавкин кивнул.

— И что ты насчет этого думаешь?

Пару секунд Булавкин помолчал.

— Странно это. Я такого не видел. Ну… не чуял.

— Вот-вот. Я тоже. А мой опыт в подобных вещах, боюсь, будет богаче твоего. К моему сожалению.

Цифры потихоньку заполняла комнату. Василий Романович расставлял их аккуратно и точно. Руки его были все еще без перчаток, а взгляд то и дело возвращался к Булавкину.

— А что там наш дорогой Стряпин, эта старая наседка? У него теперь в порядке вещей бросать людей без должной подготовки на такое?

— У меня неплохая подготовка.

Фотоаппарат щелкнул, комнату озарила яркая белая вспышка. Василий Романович отшагнул от трупа и неотрывно смотрел на Булавкина.

— Служил в пехоте?

— В морской пехоте.

— О как, — эксперт покивал в знак уважения. — А чего к нам пошел?

— Семейные обстоятельства.

— Семейные обстоятельства…

«Кодак» щелкнул еще.

— Мать здесь, переезжать не хочет, а помогать ей некому.

— Как тривиально.

Булавкин посмотрел на Василия Романовича. Теперь оба его глаза казались бледными и смотрели не на сержанта, а куда-то за него. Лицо Василия Романовича застыло в напряжении, и сам он не двигался. Как кот перед броском.

— Все нормально? — осторожно спросил Булавкин.

Эксперт промолчал, только чуть приподнял правую ладонь, веля молчать. Глаза его сузились, а челюсти сжались. Булавкин напрягся. Василий Романович медленно, плавно, почти незаметно сделал шаг к нему. Бледный глаз сверлил пространство у самого лица Булавкина, и воздух, сочащийся тошнотворным зловонием, делался все теплее. Сержант непроизвольно попятился. В тот же миг что-то острое впилось в его левое плечо, рассекло отглаженную ткань и плоть под ней. Булавкин вскрикнул от боли и неожиданности. Пальцы отпустили «кодак», и тот упал на осколки зеркала.

— Бегом!

Эксперт схватил сержанта за правую руку и потащил к выходу. Тот побежал. Через несколько секунд оба были уже во дворе, в нескольких метрах от двери подъезда, под полуденным июльским солнцем. Отзвук тени растаял.

Рана не кровоточила. Разрез был таким ровным и аккуратным, будто оставили его скальпелем – примерно десять сантиметров в длину и около двух глубиной. Кожа и плоть расступались легко, почти безболезненно, цвет и текстура были видны отлично. Булавкин сидел на скамейке под тополем и всматривался в рану.

— Ни капли.

Эксперт молча стоял в стороне.

— Это что, фокусы? Товарищ майор опять решил надо мной подшутить?

— Едва ли. Стряпин, конечно, сволочь, но такое ему не под силу.

Булавкин отвлекся от раны и в два шага оказался рядом с судмедэкспертом.

— В таком случае потрудитесь объяснить, товарищ Егер, — серьезно сказал сержант, глядя на старшего сверху вниз.

Пару секунд Егер смотрел ему прямо в глаза без тени тревоги, а затем опустил голову и сделал шаг в сторону.

— Скажи, сержант, ты в Бога веришь?

— Это не относится к делу.

Судмедэксперт улыбнулся.

— А я вот верю. Это помогает, знаешь, в подобных ситуациях. Когда рациональное объяснение подобрать уж слишком тяжело.

— Мозги мне не пудрите, товарищ Егер. По делу.

— Хорошо. У тебя сильный командный голос, да? — Егер повернулся к Булавкину и сложил руки перед собой. — Ну, по делу. Наша реальность включает множество планов, каждый из которых отчасти подобен спектру излучения. То, что убило бедную Сашу и ранило тебя, прорвалось сюда из другого плана, но не сумело воплотиться до конца и теперь рыщет в поисках нужной формы. Тебя Стряпин отправил со мной в качестве рабочих рук и живого щита. То, что это второе наше с тобой общее дело, а ты все еще ни в зуб ногой, намекает, что товарищ майор использует тебя как палку-колупалку и повышать не планирует. А в нашей работе информация куда полезнее любого материального оружия. Ты, мой друг, ей не владеешь, и твой начальник не желает тебе ее предоставлять. Так что, если нам посчастливится отыскать тень до истинного воплощения, ты, вероятнее всего, умрешь. А рана не кровоточит, поскольку это похищение крови. Тень пометила тебя, и вскоре твоя кровь истлеет, либо тень заберет ее. Такие дела.

Булавкин молча смотрел на Егера, сжав губы. Дыхание его чуть участилось, кулаки сжались, но глаза оставались холодными. С полминуты он думал, а затем шумно выдохнул и потер пальцами лоб.

— Что за нужная форма?

Эксперт снова улыбнулся.

— Вот это человек дела. И ты не хочешь спросит у меня что-нибудь? Тебя не терзают сомнения? Не усомнился в моей адекватности?

— Я не идиот, Василий Романович.

Булавкин сел обратно на скамейку и провел ладонью по коротко остриженным темно-каштановым волосам.

— Хочешь сказать, ты догадывался?

— Предполагал. Товарищ майор не особо любит разглагольствовать о Ваших делах, но тут же дураку понятно… Все эти недомолвки, постоянные «сделать тихо, без лишних глаз», папки с отдельной нумерацией. Я же их заполняю, вношу всю информацию, фото. Товарищ майор только пишет отчет, который никто, кроме него, и не читает. Ну, с его слов.

Василий Романович присел рядом.

— Так ты, получается, не только в плечах широк, а, сержант?

— Сколько у нас времени?

— До чего?

— Ну, до этого, — Булавкин кивнул на свою рану. — Сколько у меня времени?

— Без понятия, сержант. Это не точная наука. На самом деле это почти всегда слепой случай. Несколько часов, я полагаю. Может, до заката.

Булавкин опустил голову.

— Как убить тень?

Егер тяжело вздохнул.

— В том-то и проблема: я понятия не имею. Мы встречали тень лишь однажды, в семьдесят шестом. Я был примерно твоих лет, может, чуть старше. Тогда тень воплотилась, насколько мы поняли, но все закончилось само собой. Как будто… так и было задумано. Будто она должна была исчезнуть.

— То есть, и эта исчезнет?

— Не знаю. Нельзя сказать наверняка. Мы даже не знаем, чья это тень.

— Чья?

— Тень – это ведь всего лишь проекция образа, так? Но не сам образ.

Булавкин помолчал, не поднимая головы, а затем встал и стал застегивать пиджак.

— Это все жутко увлекательно, товарищ Егер, и как-нибудь я с удовольствием послушаю, может, даже законспектирую. Но сейчас давайте обезвредим тень, пока я еще в рабочем состоянии.

— Да, — Василий Романович покивал и легонько хлопнул Булавкина по здоровому плечу. — Давай работать.

Чутье не подвело эксперта – сержант был правильным человеком.

Они загрузились в серый «бобик» с мигалкой и поехали за город. Время уходило. След, направлявший тень, медленно исчезал.

Федеральная трасса Р-257 проходила недалеко от Солнцебора, но самого города не касалась. К ней из южных, восточных и северных районов вело три официальных дороги, по одной из которых можно было добраться до села Прилог. Путь занимал меньше получаса.

«Бобик» соскочил с асфальта на гравийку. Скоростной лимит на данном участке дороги был 90. Булавкин превышал.

— Прямо, затем направо, и почти сразу будет оно, — направлял Егер. — Обычный дом культуры, не пропустишь.

Булавкин сжимал руль и не отрывал глаз от дороги. Лицо его было напряжено, но поворачивал он плавно. Через пару минут «бобик» затормозил напротив дома культуры, подняв облако пыли.

Здание ничем не отличалось от других местных ДК: два этажа кирпичных стен, местами оплетенных трещинами, высокие окна с тяжелыми бордовыми шторами, бетонное крыльцо. На входе во двор – железная вертушка, выкрашенная в голубой, вкруг облезлое ограждение, тополя и акации рядом. От здания тянуло холодом.

— Я говорю, ты слушай, ладно? — Егер достал из кармана пальто еще один футляр и натянул на переносицу тонкие круглые очки с желтоватыми линзами. — Если повезет, закончим со всем до заката. И все будет нормально.

Булавкин кивнул.

Тяжелые деревянные двери скрипнули. Гостей обдало холодным воздухом. Короткий темный коридор – очень похожий на тот, что был в квартире бедной Саши, только вдвое шире – вел ко второй двери, которой Булавкин не мог разглядеть. Стоило Егеру ее отворить, глаза резанул яркий свет, заливавший просторное фойе. И здесь все было, как везде – высокий потолок в серой лепнине, серый каменный пол с геометрическим рисунком из тонких линий, белесые стены, увешанные стенгазетами и всякими бумажками. В глаза бросалось лишь обилие фольклорного: тут и там виднелись веточки березы, узоры с цветами и птичками, старушечьи скатерти с перфорированными углами, надписи совсем славянским шрифтом, фотографии людей в кокошниках и прочем. На другой стороне фойе прямо напротив входа была еще одна дверь – с табличкой «Методический кабинет».

Егер постучал трижды и вошел.

— День добрый, леди, — он медленно кивнул и обвел взглядом всех в кабинете.

Напротив двери вдоль стены с окнами стояло два стола, один пустовал, за другим сидела низкая худощавая женщина за шестьдесят в серой вязаной жилетке. Слева от входа – еще два стола, развернутые друг к другу, один снова пустой, за другим – девушка лет двадцати или младше с багровыми волосами до плеча. Взгляд Булавкина задержался на ней.

— Привет-привет, Василий Романович, — ответила полная женщина лет сорока с гаком, что сидела за столом справа от входа. Остальные кивнули, не поднимая голов от бумаг. — Зачем пожаловал? Да еще не один.

— Да-да, Алина Ивановна, это вот мой коллега, Николай. Мы по делу.

— Приятно познакомиться, — Алина Ивановна фальшиво улыбнулась Булавкину, поправляя светлые волосы до плеча, и тут же перевела взгляд обратно к Егеру. — Вечно-то Вы по делу, Василий Романович. Работа сжирает?

— Как всегда. У вас найдется минутка?

Алина Ивановна вопросительно глянула на коллег. Обе одновременно подняли головы и кивнули. Старшая встала из-за стола и подошла ближе, скрестив руки на груди. Девушка осталась за столом. Лицо ее было бледнее, чем у остальных, словно вытесанное из чистейшего мрамора, а глаза отливали зеленым и золотым.

— Коллега посвящен? — спросила старшая.

— Практически, Елена Андреевна.

Елена Андреевна фыркнула.

— Понятно. Срочное, значит, дело, да?

— А вы разве еще не знаете?

Все замолчали. Алина Ивановна снова улыбнулась. Елена Андреевна подошла ближе. Морщины на худом лице казались совсем черными, а впалые щеки очерчивали челюсти.

— Не знаешь, чья потеряшка, да, Егер? — проговорила она тихо, чуть хрипло, и пошла обратно к своему столу. — Да только она вовсе не потеряшка. Ее сюда пригласили.

— Призыватель? Кто-то вершит ритуал?

— Наверняка, — Алина Ивановна подперла кулаком подбородок. — Эта тень отличается от прошлой. Та была чем-то вроде эгрегора, не могла питать себя сама, по крайней мере достаточно долго. И ее связь с источником вовне была слабее.

— Поэтому она угасла сама?

— Да. В этом мы почти уверены. Но вот ваша новая… ну, скажем так, она будет поинтересней.

— Алина Ивановна, боюсь, мной движет отнюдь не праздный или исследовательский интерес.

— Да, я понимаю, жизни бедолаг и все такое прочее, — она наклонила голову набок и снова потрогала волосы. — Но ведь речь не только о безымянных на фоне, ведь так? Вы подставили коллегу. Ай-ай-ай, Василий Романович. Как некультурно с Вашей стороны.

— Он не подойдет, — сказала Елена Андреевна. — Он чистый. Нормальный. Она не сможет через него воплотиться.

— Да, — покивала Алина Ивановна. — Просто выпьет, когда придет время. Через него не выйти на тень, связь слишком слабая, — она посмотрела на Булавкина и сделала жалостливое лицо. — Боюсь, Вам, милый мой, осталось времени максимум до заката.

Булавкин слушал молча с тем же отрешенным выражением лица, с каким полчаса назад выслушивал Егера. В голове его все перемешалось. Он чувствовал себя пленником, нет, хуже – овцой, приведенной на заклание впустую. Овцой, которой позволили вообразить себя волком. Слова культработниц сливались для него в поток бессмысленной ереси, а холодный воздух кабинета казался все теплее. Сердце Булавкина колотилось быстрее положенного, на лбу и щеках выступил пот.

— Значит, вы не знаете, как убить эту тварь? — неожиданно для самого себя спросил Булавкин.

Пару секунд в кабинете стояла гробовая тишина. Затем Елена Андреевна усмехнулась:

— Оно живое!

Алина Ивановна из вежливости улыбнулась, блеснув золотым зубом.

— Ну, чисто технически – знаем, — сказала она. — Нужно разорвать связь тени с источником до момента воплощения. А для этого нужно прервать ритуал. Тень ищет рождения через живое тело, но подойдет далеко не любое. Для ритуала нужно особое тело, помеченное, наполненное правильными веществами – словом, подготовленное. Найдете тело раньше тени – и все будет хорошо. А нет… В общем, лучше его найти.

— Это Вера, — с уверенностью сказал Василий Романович. — Подруга Саши, убитой. Она призыватель. Да? Верно же?

— Ну, Вы ведь не случайно принесли тот обломок игрушки, Василий Романович. Давайте выяснять.

Егер отдал Алине Ивановне кусок пластика, по виду – часть корпуса. Пальцы с аккуратным бежевым маникюром тут же вцепились в предмет. Культработницы синхронно встали со своих мест и направились к выходу из кабинета. Булавкину пришлось отойти в сторону. Сразу за дверью они повернули направо и пошли в зрительный зал. Прошли вдоль рядов сидений с подранной черной обивкой, и скрылись за дверью справа. Егер вышел в фойе и только проводил их взглядом, Булавкин стоял рядом. Несколько минут они провели в полной тишине. Булавкину казалось, что сердце его грохочет паровозом, и от бледных стен отскакивает гулкое эхо. А еще ему казалось, будто изо рта в фойе идет едва заметный пар.

Вскоре культработницы вернулись. Шли рядком, по возрасту – старшая, средняя, младшая. Булавкин почти улыбнулся. Алина Ивановна подошла к ним и протянула Егеру улику.

— Вера Сергеевна Кострова, работает в библиотеке имени Горького в Железнодорожном районе, тридцать четыре года, не замужем.

— Спасибо, Алина Ивановна, — Егер аккуратно пожал ей руку и коротко поклонился.

— Да бросьте, Василий Романович. Мы же все в одной лодке.

Егер кивнул и зашагал к выходу. Алина Ивановна вернулась в кабинет.

— Василий Иванович, — заговорил Булавкин. — А что тень будет делать сейчас, пока не нашла тело?

— Сложно сказать. Вероятнее всего, кормиться. Для рождения нужно большое количество энергии.

— То есть убивать?

— Возможно. Знай мы, чья это тень, могли бы утверждать наверняка.

— А эти не знают?

Егер не успел ответить – сзади раздался незнакомый женский голос.

— Подождите!

Оба остановились и обернулись. Младшая культработница шла к ним, держа в руках что-то продолговатое, завернутое в черную ткань. Егер с Булавкиным были почти у выхода. Девушка шагала быстро и уверенно, черная юбка-солнышко чуть выше колена ритмично покачивалась.

— Возьмите, — она протянула Егеру сверток. — Только осторожно, оно хрупкое. Если успеет воплотиться, можете попробовать пырнуть этим.

— А поможет? — спросил Егер.

Девушка пожала плечами.

— Вот и расскажете потом.

Она коротко улыбнулась Булавкину и быстро зашагала обратно в кабинет. Сержант проводил ее взглядом. На какое-то время его мысли оказались заняты чем-то кроме ужаса и тревоги.

Уже в машине, по пути к Железнодорожному, Егер развернул ткань и, с удивлением хмыкнув, улыбнулся. В его ладони лежал заостренный кусок фульгурита.

До библиотеки имени Горького ехали еще минут сорок. Низенькое здание красного кирпича с плотно зашторенными окнами притаилось меж серых пятиэтажек, прикрытое пушистыми лапами клена. По пути у Булавкина сильно закружилась голова и начало темнеть в глазах, но виду он не подал, только сбросил скорость и сжал руль сильнее. Потом началась тошнота, сильная, горячая. Булавкин с сожалением вспомнил каждый кусок яичницы, что съел на завтрак, и каждый глоток приторно сладкого кофе без сливок. Лицо его сделалось бледнее, а кожа похолодела.

Затормозили резко. Василий Романович стянул пальто и утер пот со лба.

— Табельное заряжено?

— Так точно, — голос Булавкина ослаб, стал тише.

— Что, слабость разбила? Головокружение? Холод? — Егер прижал ладонь ко лбу Булавкина и подержал пару секунд. — Да, все симптомы. Твоя кровь истлевает, сержант. Оставайся в машине, попей чего-нибудь, пистолет только дай.

— Ни в коем случае, — Булавкин проморгался и поправил фуражку. — Идем вместе. Я на ногах.

— Ну, посмотрим.

И из «бобика» он смог выйти сам. До входа в библиотеку дошел тоже без проблем, хоть и слегка пошатывался. Но стоило потянуть ручку двери на себя, как ноги перестали слушаться. Булавкин попятился и упал на спину. Егер не успел ничего сделать, только услышал глухой удар затылка об асфальт. В глазах у Булавкина потемнело и заплясали серые пульсирующие пятна. Мягкое руки Егера приподняли его голову.

— Сержант, ты как? Цел? — голос взволнованный, но лица толком не разглядеть. — Булавкин! Коля, ты меня слышишь?

Булавкин кивнул. Шевелить головой было больно.

Егер с трудом оттащил его в сторону от двери, ближе к скамейке без спинки, и подложил под голову его же фуражку. Затем расстегнул кобуру и забрал табельное.

— Давай-ка ты полежишь пока тут, дружок, ладно? А я пойду за книжками. Приключение на десять минут, вошел и вышел. А как закончу, сходим куда-нибудь поужинать. Ладно?

Булавкин слышал все, но понимал с трудом. Слова медленно теряли очертания, из фраз Егера он узнавал лишь отдельные, вроде «минут» и «поужинать». Попытался кивнуть. Егер дождался этого ответа и ушел.

В помещении библиотеки было холодно. Егер непроизвольно поежился, думая о пальто. «Макаров» лежал в руке непривычно. Егер обыкновенно не полагался на оружие, во всяком случае на такое, но сейчас он попросту не знал, чего ожидать за дверью в основной зал. Снял пистолет с предохранителя и проверил патрон в стволе. Медленно подошел к двустворчатой двери с табличкой «Читальный зал», наклонился ближе к замочной скважине и прислушался.

Поначалу – тишина. Затем раздался стук. Нет, удар, удар чем-то тяжелым. Затем еще один. И еще. Егер попытался заглянуть в зал через замочную скважину, но изнутри в нее был вставлен ключ. Осторожно толкнул дверь. Старые петли тут же скрипнули, и удары внутри прекратились.

Сука!

На секунду или две Егер застыл, вслушиваясь в звуки из-за двери, пока не различил приближающиеся шаги. Он отступил на два шага и направил пистолет на центр двери. Человек, привыкший открывать двустворчатую обеими руками, будет подходить к ее центру, и, если стрелять на уровне чуть ниже полутора метров, поражение в грудную клетку гарантировано. Три-четыре пули, и противник наверняка будет обезврежен. Как только Вера провернет ключ и толкнет дверь, Егер нажмет на спусковой крючок. Затем, когда она упадет, кашляя и суча ногами, сделает еще два выстрела в голову. Обезвреженное тело упакует в полиэтилен и сожжет в котельной.

Да, все так.

Егер глубоко вдохнул, отсчитывая секунды до выстрела. Но никто не спешил проворачивать ключ в замочной скважине и открывать дверь. Шаги стихли, и никаких других звуков из читального зала не доносилось.

Ждет, тварь. Ждет его хода. Ошибки. Он уже ошибся, коснувшись двери, и она знает, что ошибется снова, стоит только дать на это время. Нельзя тянуть. Егер задержал дыхание и выстрелил. Пуля прошила дверь на уровне его груди, чуть правее самого центра. С полсекунды он выждал, надеясь услышать хоть что-то, и выстрелил снова – в этот раз слева. Затем еще – ниже, там, где должен был располагаться живот человека внутри.

Звука падающего тела не последовало.

Егер опустил пистолет. Она стоит за косяком, слева или справа – неважно. В руках у нее, вероятно, тесак или топорик, которым она что-то – кого-то разделывала в дальней части читального зала. Теперь она ждет, что он начнет выбивать дверь, и тогда нанесет удар сбоку. Будет бить по рукам, чтобы обезоружить. Затем бросится на него и повалит, постарается опрокинуть вниз лицом, чтобы сопротивляться было тяжелее. Прижмет руки и разрубит затылок. Не стоило идти одному.

Егер выстрелил в замок и изо всех сил пнул двери. Обе створки распахнулись, открывая темное чрево читального зала. Густой запах мяса ударил в нос – такой же, как в квартире Саши. Егера затошнило.

— Ты ошиблась! — крикнул он в темноту. — Просчиталась, тупая ты сука! Все уже кончено!

Никто не ответил, не бросился из-за угла, даже ничем не швырнул. Страх начал разливаться по венам Егера льдом.

— Сдайся добровольно, и умрешь быстро!

Никаких переговоров, да? Идиот! Она не купится. Но ничего, кроме блефа, не оставалось.

— Все кончено, Вера, — продолжал Егер, направляя пистолет в темноту читального зала. Руки начинали дрожать. — Я все знаю! Я видел. Тень козы исчезла.

С его последними словами что-то изменилось. За спиной, совсем рядом, он почувствовал движение, и воздух будто стал слегка теплее. Егер не успел повернуться. Тяжелый тупой предмет опустился ему на затылок, и судмедэксперт потерял сознание.

Густые кроны кленов покачивались на слабом прохладном ветру, отбрасывая на Булавкина резные тени. Он пытался различить в них образы, хоть и не понимал, почему. Промелькнуло что-то знакомое, похожее на птицу. И что-то странное, вытянутое, слегка напоминающее человека, только с длинными отростками на лбу. Становилось холодно.

А затем в тенях стал проявляться другой образ – милой девушки с бледным лицом, что сидела за столом в том холодном ДК. Кажется, от него осталось мало – только очертания, бледные контуры, и темно-красные мягкие волосы, похожие на сахарную вату, и глаза непонятного цвета, в которых отражалось солнце, и странный сладкий запах, и покачивания краев юбки-солнышка…

Булавкин открыл глаза. Никаких теней над ним не было, никаких рогов – только клякса крови на асфальте рядом, запекающаяся, как акрил. Мир перестал расплываться. Он осторожно коснулся затылка. Шрам останется, но ничего смертельного. Может, небольшое сотрясение. Попытался встать, держась за скамейку. Ноги слушались плохо, уже почти успели онеметь – мурашки так и бежали от ступней до коленей, – но все же слушались. Руки ослабли, пальцы замерзли и плохо сгибались, но тоже подчинялись. Булавкин поднялся. Проверил кобуру – пусто. Вспомнил, как уходил Егер. Старый дурак. Эта Вера там наверняка не одна. Выстрелов пока не было, что скорее плохой знак. А оружия больше никакого нет. Булавкин пожалел, что перестал брать на работу карманный складник. Быстро глянул по сторонам, надеясь найти хоть какую-нибудь палку – ничего. Ну и черт с ним. За свою жизнь он дрался мало, но, когда приходилось, получали другие.

На ручке входной двери болтался небольшой навесной замок. Булавкин прихватил его с собой. Просунул два пальца в дужку, направив корпус наружу – не кастет, конечно, но лучше, чем ничего.

Прямо напротив входной двери метрах в трех располагалась вторая, открытая настежь. Пахло порохом и чем-то еще. Значит, выстрели все-таки были. Плохо дело. В помещении впереди не получалось разглядеть ничего, кроме очертаний больших книжных шкафов по обеим сторонам. Булавкин сжал замок и осторожно вошел в читальный зал. Непонятный запах усилился и перестал быть непонятным – запах сырого мяса.

Булавкин остановился и стал прислушиваться. Недалеко впереди раздавалось тихое шуршание. Кто-то копошился там, в темноте, и, похоже, не слышал его приближения. Головокружение прошло еще не до конца, и драться в темноте Булавкин не хотел, так что сначала направился к окнам. Медленно, выверяя каждый шаг, чтоб ни одна половица не скрипнула, словно двигаясь по топкому болоту, он приблизился к шторам и рывком раздвинул их. По читальному залу прокатился скрежет железных колец о железную же гардину. Свет залил помещение, и Булавкина опять затошнило.

На трех низеньких читальных столах для детей и одном обычном рядом с невысокими стопками книг лежали крупные куски человеческих тел. Грудные клетки, разрубленные пополам вдоль позвоночника, мясные части с живота, разделенные по суставам конечности. Отдельно на полу у шкафа детской литературы валялись кишки, легкие и остальные органы. Со стойки библиотекаря, выстроенные ровным рядком, на Булавкина смотрели полными запекшейся крови глазницами головы. Все они, как показалось Булавкину, принадлежали детям не старше двенадцати лет.

Сержант согнулся пополам и блеванул. Горячая желчь вперемешку с наполовину переваренными остатками завтрака вылилась на чистый пол. Только сейчас, глядя вниз, Булавкин заметил – здесь не было крови.

Из занавешенного плотной шторкой дверного проема метрах в четырех от Булавкина вышла женщина среднего роста в серых брюках клеш и черной рубашке с широкими рукавами. В левой руке она сжимала мясницкий топорик, а правую держала за спиной. Светлые волосы заплетены в косу, красивое лицо забрызгано бордовыми капельками. На лбу черным изображен знак, похожий на глаз.

— Ни с места, Кострова! — рявкнул Булавкин, выпрямляясь. — Вы задержаны по подозрению в преднамеренных убийствах, вооруженном нападении и ритуальных жертвоприношениях. Бросить оружие, руки за голову!

Левой рукой он утер блевоту. Вера широко улыбнулась и направила на Булавкина его же пистолет.

— У меня мало времени, — сказала она.

Всего в Булавкина стреляли дважды: один раз – Павел Андреич, сосед его бабушки, пальнул спьяну из старого ружья за наглую кражу кукурузы; другой – в армии, одного рядового на стрельбище прошибла аллергия, и прицел малость сбился. Оба раза снаряды прошли мимо. «Бог любит троицу», – успел подумать Булавкин и, прежде чем Вера нажала на спусковой крючок, швырнул в нее, что было сил, замок.

Раздался выстрел, на пол просыпались кусочки известки и мелкие щепки. Замок врезался точно в переносицу Веры и раздробил кость. От удара она рухнула на спину, вскинув руки, и выстрелила в потолок. Пистолет упал рядом. Булавкин бросился к ней. Перепрыгнув лужу собственной блевотины, в три огромных шага оказался рядом и упал на женщину. В нос ударил резкий запах гвоздики. Вера потянулась за пистолетом. Булавкин перехватил ее правую руку и с влажным хрустом вывернул. Женщина коротко вскрикнула. Ее левая рука все еще сжимала топорик, и Вера рубанула Булавкина в правое плечо. Грязное лезвие прогрызло плоть и застряло в кости. Булавкин заорал. Левой рукой он обхватил тонкую шею Веры и навалился всей массой. Кровь из рассеченного плеча сержанта капала на нее, кровь из сломанного носа лилась в рот. Вера пыталась вдохнуть, но пальцы Булавкина сжимались все сильнее, и кровь стекала в горло, густая, горячая. В глазах начинало темнеть. Вера попробовала потянуть за рукоять топорика, но сил не хватило. Булавкин рывком приподнял ее слабеющее тело и ударил об пол. Затем внезапно расцепил хватку на горле. Вера жадно вдохнула, но выдохнуть не успела – на лицо опустился тяжелый кулак. Булавкин прижал ее левую руку к полу коленом и принялся бить. В челюсти, скулы, глаза. Очень скоро Вера перестала видеть. Почувствовала, как в горло с густой кровью проскальзывают передние зубы. На короткий миг перед ее взором возникла рогатая тень, уже не багровая, а совсем бледная – и тут же исчезла. А затем исчезло все.

Через полминуты Булавкин остановился. Проверил пульс, чтобы убедиться, и обессиленно рухнул на пол рядом с трупом Веры. Кровь из ран на обоих плечах Булавкина полилась сильнее. Читальный зал наполнился тяжелым вкусом железа.

По адресу улица Ленина, 114-Г вызвали «скорую». В здании библиотеки имени Горького фельдшер и медбрат обнаружили один труп женщины, двоих мужчин в бессознательном состоянии с ранениями головы и конечностей, а также останки шестерых детей. Выжившие были доставлены в центральную больницу Солнцебора, где им оказали всю необходимую помощь. Тело и расчлененные останки вывезли с места преступления позднее, когда следственная группа под руководством Стряпина Евгения Владимировича завершила свою работу.

Егер Василий Романович 1946-го года рождения получил перелом основания черепа и сотрясение мозга. Булавкин Николай Александрович 1965-го года рождения получил легкое сотрясение мозга и рубленое ранение правого плеча. Обоим удалось избежать амнезии.

Кострова Вера Сергеевна 1963-го года рождения погибла в результате перелома основания черепа и повреждения головного мозга. Позднее Булавкин Николай Александрович отразил в своем отчете по делу, переданном майору милиции Солнцебора Стряпину Евгению Владимировичу, обстоятельства, при которых забил Кострову до смерти. Действия сержанта милиции Булавкина Николая Александровича были оценены как необходимая самооборона, дальнейшего разбирательства не последовало. По результатам вскрытия в организме Костровой Веры Сергеевны было выявлено высокое содержание псилоцибина, различных опиоидов, а также эфирного масла гвоздики. Причины совершенных ей убийств установлены не были.

Останки шестерых детей, убитых Костровой Верой Сергеевной, были опознаны в течение одной недели.

Субботним утром кафе «Плотина» пустовало. Единственный посетитель, невысокий мужчина лет пятидесяти, сидел за столиком в дальнем углу зала и ждал кого-то. Он потягивал сладкий чай с чабрецом и читал книжку с черным драконом на обложке. Вскоре появился второй посетитель – молодой высокий мужчина в поношенной серой футболке – и сел рядом. Это была их первая встреча после смерти Костровой.

— Чего читаете? — спросил Булавкин.

Василий Романович закрыл книжку и показал ему обложку. Имя Роберт Говард было Булавкину смутно знакомо.

— Как самочувствие? Вам здорово досталось.

— Знаешь, на удивление хорошо, —Василий Романович улыбнулся. — Все удивляюсь, почему она меня не добила. Я бы на ее месте добил.

— Может, решила, что нет нужды. Не проверила пульс.

— Хм. Может.

К столику подошла девушка в светлых брюках и с блокнотом в руке.

— Здравствуйте, чего будем заказывать?

Василий Романович протянул Булавкину меню, умещающееся на одной странице.

— Мне блинчики с сыром и ветчиной, сырники со сгущенкой и еще чаю, пожалуйста.

— Ага, — девушка карандашом черкнула в блокноте.

Булавкин торопливо пробежался глазами по пунктам меню.

— А мне яичницу с жареными сосисками, белого хлеба и кофе, три сахара и побольше сливок.

— Поняла. Минут через 15 все подам.

Девушка быстро удалилась.

— Спасибо, — сказал вслед Булавкин.

— Ну, а ты как, друг мой? — спросил Василий Романович.

— Да не жалуюсь. Плечо заросло, голова не болит. Видения больше не мучают.

— Это хорошо. Обычно они… оставляют свой след. Дурные сны, тревога, компульсивное поведение, изменения вкусовых предпочтений.

— Ничего такого, — соврал Булавкин.

— Ну и хорошо. У меня тоже.

С полминуты оба помолчали, глядя в окно. Снаружи время будто бы остановилось – ни ветра, ни прохожих, ни машин. Оба хотели, чтобы так все и оставалось.

— А что Стряпин?

— Недоволен.

— Чем же?

— Да всем подряд. И тем, что Вы меня посвятили во всю эту дрянь, и тем, что убийства скрыть не удалось, и привлечением наших коллег из отдела культуры.

— Я поступил так, как считал нужным. Он загнал меня в угол с голыми руками. Тебя вообще, считай, голым. Пошумит и утихнет, не принимай близко его болтовню. Это мы при Андропове строчили бумаги туда, выше, а сейчас мы что есть, что нет, всем плевать. И тем лучше.

Булавкин помотал головой, давая понять, что не хочет говорить о работе. Василий Романович замолчал. Еще какое-то время они глядели в окно. На улице все еще было пусто, и стояла полная тишина. С востока медленно ползли темные облака.

— Чего она хотела? — спросил Булавкин. — Кострова. Что ей было нужно?

— Кто знает. Могущество, тайные знания, ощущение причастности к великому…

— Нет, я не про то. Думаете, она того? — Булавкин ткнул пальцем в висок. — Сама крышей поехала, или ей что-то помогло?

Василий Романович пожал плечами.

— То, что мы видим мир упорядоченной системой, вовсе не значит, что он действительно таков. Зло не действует целенаправленно, выбирая жертв среди праведников или карая грешников. Оно просто случается. И его жертвы случайны.

— Хотелось бы верить.

— Знаешь, Коля, все на свете циклично. Мы заточены в сжимающейся спирали навечно, но это не значит, что мы бессильны.

— Вас как понимать?

— В нашей власти делать мир здесь и сейчас чуточку лучше. Ты этого не почувствовал, когда тень исчезла?

— Тогда я чувствовал в основном боль. И страх.

— Но после ведь почувствовал? Опять соврешь – не поверю.

Булавкин чуть заметно улыбнулся.

— Нет, я в тебе не ошибся.

На подоконник снаружи запрыгнула черная кошка.

— Добрый знак, — улыбнулся Василий Романович.

Булавкин уставился на кошку, словно в ней было что-то родное, в этих больших зеленовато-золотых глазах.

Запахло горячими блинчиками и сладким кофе.

Гвозди

Гвоздь забивался тяжело. Вера пробовала бить и медленней, и быстрей – все без толку. Раза два заехала себе по пальцам, но не сильно. Проклятая железка никак не входила в дерево. Женщина со злобой ударила, что было сил. Гвоздь изогнулся, но не вошел в столб глубже ни на миллиметр. Вера бросила молоток, ругнувшись себе под нос, с досады пнула несчастные ворота и пошла в дом. Надо попросить какого-нибудь мужика, и все. А то у самой сегодня все из рук валится.

— Аня! — крикнула она с порога. Никто не ответил. — Вот сучка, — буркнула Вера.

Аня постоянно пропадала где-то, то одна, то с друзьями. Уроки вроде делала, но с оценками все равно были проблемы. Надо запереть ее дома, и пускай сидит. Подумает над своим поведением.

На кухне ждала куча немытой посуды. На обед ничего. Вера снова ругнулась и вышла. Присела на крыльцо, достала из нагрудного кармана старой мужской рубахи почти пустую пачку сигарет и закурила. Окинула взглядом двор и привычный пейзаж за низеньким забором. Когда-то ей показалось отличной идеей не переезжать в Солнцебор, а поселиться на самом краю села, у подлеска. Раньше тут и впрямь было красиво, живописно даже. А теперь все затянуло ивой, сделалось темно, и бурьян со всех сторон подступает, и комарье как пчелы. Говно, короче. Еще и Анька эта где-то бегает.

Вера сплюнула, выбросила бычок, не затушив, и поднялась. Боль в коленях ее беспокоила, но не до такой степени, чтобы с этим что-то делать – она же еще не старуха. Вот боль в спине – другое дело, спину она мазала всякими мазями, лежала на колючках, но все как-то без толку. И пожаловаться некому, разве что девчонкам на работе или в магазине.

Ход ее мысли прервал голос Ани:

— Мама! — раздалось со стороны леса. Опять шарилась где попало. — Мама!

Сучка.

Голос девочки звучал радостно. Чувствовалось, что она спешила к маме, чтобы чем-то похвастаться. Поняла ли это Вера – большой вопрос. Она думала о том, как запрет дочь дома до завтра и заставит перемывать всю посуду, а может, и полы во всем доме. Чтоб подумала над своим поведением.

Аня показалась среди кустов, худая невысокая девочка двенадцати лет в шортах чуть выше колена и поношенной футболке с надписями на нерусском. Совершенно одна. С чем-то в руках. Вера прищурилась, пытаясь разглядеть непонятный объект, но с тридцати метров не вышло – зрение тоже стало подводить, но, опять же, не настолько, чтоб ехать в больницу.

— Мама! Смотри!

Девочка и впрямь была рада находке. Тащить ее было нелегко, но улыбка с лица не сходила, а светлые глаза так и блестели. Когда Вера, наконец, сумела понять, что у Ани в руках, она прокричала:

— И за каким хером тебе эта палка?!

— Это не палка! — отозвалась девочка, тоже громче нужного – мама была туговата на ухо.

— А чё это?

— Не знаю, — в этом Аня была честна: она понятия не имела, как можно назвать находку. Но радости меньше не делалось.

— Сучка, — буркнула Вера себе под нос, уверенная, что Аня ее не слышит, и сплюнула.

Дотащив добычу до крыльца, Аня бросила ее к ногам матери и с гордостью показала черные, как от сажи, ладони.

— Вот.

Вера уперлась руками в бока, высоко задрав локти.

— Ага, зашибись, блин. И чё это?

— Не знаю, — девочка пожала плечами, улыбаясь.

— И зачем ты мне это сюда притащила?

— Не знаю, — девочка снова пожала плечами. — Прикольно.

— Прикольно, блин, — протянула Вера и приподняла правую бровь, что отмечало мыслительный процесс.

На пыльной дорожке перед крыльцом лежал здоровенный железный штырь, длиной на вид чуть больше метра и толщиной с два больших пальца, четырехгранный, сужающийся к концу и совершенно черный, будто обгоревший или выкрашенный, весь неровный, со сколами и отслаивающимися кусками. У Веры этот предмет не вызвал ни единой ассоциации, и ни единой мысли о возможностях его использования в быту, соответственно, не возникло. С полминуты она молча смотрела на штырь, а потом потянулась за сигаретой.

— Куда можно положить? — спросила, наконец, Аня.

— Не знаю, блин, — недовольно пробурчала Вера и отвернулась, пожевывая сигарету. — Куда хочешь. Говно какое-то притащила.

— Ладно, — Аня подняла штырь и поволокла за дом.

— Одежду сама стирать будешь! — крикнула Вера ей вслед.

— Хорошо! — отозвалась девочка.

— И посуду помой всю!

— Ладно!

Вера сердито выдохнула струю дыма. Ничем, блин, ее не проймешь. В этом они с дочерью были похожи. Ворота во двор висели набок, и при взгляде на них у Веры перед глазами тут же возникал тот проклятый гвоздь, который все не хотел забиваться. И вдруг она поняла, на что была похожа Анина находка: на гвоздь. Старый кованый гвоздь.

Аня перемыла всю посуду и полы, постирала свои шорты и футболку, сделала уроки на понедельник и в целом весь остаток дня вела себя до безобразия прилично. Ночью, когда мама уже спала на диване перед включенным телевизором, она протащила штырь к себе в комнату и сунула под кровать. Отчего-то ей хотелось держать его при себе, как можно ближе. Аня даже подумала положить его рядом с собой на кровать, но не рискнула – больно уж тяжело отстирывались черные пятна.

Той ночью Аня спала крепко и спокойно, и во сне ей являлись причудливые образы, каких она не видела прежде: гигантские деревья, рядом с которыми любой дуб будет выглядеть как одуванчик, и грозные крылатые драконы, извергающие пламя с небес, и странные люди в доспехах, ищущие кого-то. Наутро девочка помнила этот сон в мельчайших деталях и жалела лишь о том, что поделиться им было не с кем.

В 10:49 Вера вломилась в комнату дочери, готовая растерзать ее. Аня все еще спала. Вера сорвала с нее одеяло и принялась орать:

— Ты время видела?! Вставай живо, полоумная! Чего ты вчера до ночи делала?!

Спросонья Аня не могла найти ответ, она едва ли могла разлепить глаза. Ночные видения еще не покинули ее, и образ матери был мутным, расплывчатым.

— Я спрашиваю: чё ты делала вчера до ночи? — повторила Вера медленнее, наклонившись к девочке.

— Ничего, — ответила Аня. Она искренне не понимала, в чем ее вина.

— Ты почему еду не убрала вчера?

Мать смягчила тон, и Аня ничего не ответила. Глаза закрывались сами. Вера поставила одно колено на кровать, и та тяжко скрипнула.

— Я спрашиваю: ты почему еду не убрала в холодильник?

Аня старательно проморгалась и напрягла память.

— Убрала.

— Нет, ты не убрала.

— Я убирала. Вчера вечером.

— Тогда почему все щи в плесени? А? — Вера нависла над ней грозно, вытянув голову вперед, и смотрела прямо в глаза. — Ты почему мне врешь?

— Я не вру.

— Хочешь посмотреть? Пошли смотреть! — Вера убрала колено с кровати и наступила на торчавший из-под нее край штыря. — Это чё еще такое? Ты нахера его притащила сюда?! Совсем дура?!

Щеки Ани загорелись от стыда, она отвела взгляд, подтягивая одеяло к подбородку.

Вера выволокла штырь из-под кровати, выплевывая ругательства, а затем грозно воззрилась на дочь. Штырь заскользил меж ее пальцев, внезапно гладкий и жутко тяжелый. Вера замахала руками, пытаясь поймать железяку, и одна из острых чешуек отслоившегося металла оцарапала ей кожу на безымянном пальце. Вера ругнулась и прижала рану к губам, а затем бросила на дочь взгляд, полный искренней злобы.

— Херню какую-то творишь. Дура, блин, — сказала она скорее разочарованно, чем гневно. — Пошли.

Аня послушно поднялась с кровати и поплелась за матерью на кухню.

Она не врала: еда и правда была испорчена. В кастрюле с супом цвела густая черная плесень, хлеб и все овощи тоже почернели. Не сходилось лишь одно – все это находилось в холодильнике. Вера сама открыла его дверцу перед Аней, ожидая оправданий. Девочка хотела было сказать, что, раз уж все стоит в холодильнике ровно на тех местах, куда она ставила это вчера вечером, то и ругать ее не за что, но промолчала. С матерью спорить бесполезно. По правде говоря, эта выходка была слишком тупой даже для Веры, но отчего-то Аню это не смутило. Она покорно приняла вину и новую епитимью – вычистить холодильник, помыть всю посуду и сходить в магазин, в числе прочего взять сигарет.

К четырем часам, когда Аня переделала все дела и вернулась из магазина, ранка на пальце у Веры загноилась. Она обработала царапину, как смогла, прижгла тройным одеколоном и даже заклеила пластырем, но толку от этого, судя по всему, было мало. Палец пульсировал, не сгибался и болел так, что отдавало до локтя. Делать ничего рукой не получалось. Сегодня у нее был отгул – хоть с этим повезло. Так что большую часть дня Вера провела за мелкими делами по дому, не замечая хода времени.

Через пару часов, когда Вера решила поменять потемневший мокрый пластырь, из ранки уже сочился густой темно-желтый гной, а палец распух и потемнел. Она снова промыла все перекисью и залила одеколоном. Стоило спиртовой жидкости коснуться раны, боль усилилась в сотню раз. Вера стиснула зубы, чтоб не закричать на всю улицу. Когда чуть отпустило, она замотала палец катушечным пластырем и достала из-за холодильника наполовину пустую бутылку водки.

К вечеру, когда Аня вернулась домой с очередной прогулки непонятно где со своими тупыми друзьями, пульсировала уже вся ладонь, и отдавало до шеи. Пришлось выпить обезболивающее. В голове у Веры помутилось, ее подташнивало. Она с большим трудом смогла подняться, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Анька, как чувствовала, тут же заканючила:

— А что на ужин?

— Иди чаю выпей, — отмахнулась Вера. — Сделаю что-нибудь.

Сил хватило только на макароны. Когда сливала воду, задела больным пальцем край дуршлага и выронила горячую кастрюлю на босые ноги. По дому разнесся яростный вопль и поток черной ругани. Почти все макароны, к счастью, остались в дуршлаге, так что новые варить не пришлось.

После ужина Аня скрылась у себя в комнате, подозрительно молчаливая и спокойная, а Вера без сил рухнула на диван, включила телевизор и уснула.

Во сне ее преследовала боль. Резкая, острая, ослепительными вспышками она разрывала пространство, словно разум Веры пронизывали раскаленные иглы. Она вопила и силилась убежать, но ее тело лишь слегка подрагивало, скованное сном. Все вокруг окутывала густая тьма, которая пульсировала в такт с ее собственным сердцем. Тьма пробиралась в нее, заполняла рот и ноздри густым холодом с железным вкусом, забивала горло, не давая дышать, и лилась в уши.

В какой-то момент Вера все-таки смогла проснуться. Она вынырнула из кошмара и с громким вдохом подскочила с дивана, хватаясь левой рукой за шею. Одежда промокла от пота, воняло падалью. Проклятый палец горел и пульсировал. Вера потянулась за телефоном к тумбочке у дивана. Даже взять его теперь стоило больших усилий. Нажала на кнопку включения – ничего. Разрядился. Анька, сучка мелкая, не поставила на зарядку!

Вера бессильно замычала и в отчаянии швырнула телефон. Ноги сделались ватными, и она медленно, стараясь не касаться ничего правой рукой, села обратно на диван. По телевизору шла какая-то муть, страшный мужик блевал на еду, а кудрявая девушка плакала.

Боль стала нестерпимой, от нее стучало в висках, кружилась голова, тошнило. Вера приподняла руку, чтобы взглянуть на палец. В слабом свете телевизора разглядеть получилось мало, но и этого хватило: палец увеличился в несколько раз, вся ладонь потемнела, а из раны, которая почернела совсем, медленно вытекал густой серый гной с кровью. Вера зарыдала. Это все Анька, паршивая гадина! Притащила этот сраный штырь, а на нем заразу! Может, столбняк или ботулизм. Вера сделала глубокий вдох и закричала, что было сил:

— Анька!

Тишина. Только шум телевизора. Страшный мужик в кино уже лазал по потолку.

— Анька! — попыталась Вера снова. — Иди сюда! Помоги!

И снова тишина. Возможно, мысль о том, что с дочерью что-то случилось, и мелькнула в поврежденном разуме Веры, но угасла быстрее молнии. Вера подумала другое: «Опять шляется где попало, тупая сучка». И еще что-то вроде: «Никогда матери не поможет!»

Вера попыталась встать, но не смогла сделать и шага – ноги ослабли и почти не слушались. Только приподнявшись, она рухнула. Рефлекторно выставила руки вперед и всем весом приземлилась на них. Что-то хрустнуло. Через полсекунды Вера закричала, как не кричала никогда после родов – до боли в горле и заложенных ушей. Слезы полились из глаз сами, все тело словно пронзили тысячи игл изнутри. Перед глазами, за закрытыми веками, что-то промелькнуло, словно на мгновение вспыхнули огоньки. Вера кричала несколько минут, но никто из соседей не слышал ее. Не слышала даже Аня – девочка мирно спала в соседней комнате, в жалких пяти метрах от нее. Но стена сна была непроницаема.

Чуть привыкнув к боли, Вера поползла в сторону кухни. Ноги еле двигались. Она перевалилась на левый бок и, изгибаясь червем, медленно продвигалась вперед. За несколько минут, останавливаясь, чтобы отдышаться, доползла до стола, ухватилась за ножку и стала наклонять. Упала пустая кружка, несколько чайных ложек, пакет с печеньем и большой нож. В глазах у Веры загорелось что-то отдаленно похожее на надежду.

В темноте она нащупала нож и схватилась за рукоять. Затем села, отталкиваясь от пола левой рукой, и триумфально выругалась. Дело за малым. Брат Веры отрубил себе палец топором, еще несколько знакомых мужиков в деревне тоже – и ничего, все живые. Значит, не так это страшно.

Вера стала думать, с какой стороны лучше подступиться – от мизинца или от среднего. Но отодвинуть мизинец от безымянного было невозможно в любом случае, безымянный раздулся уже слишком сильно. Значит, придется резать два. Вера приняла это на удивление легко, но в тот момент она была готова убить человека, лишь бы боль прекратилась. Например, Аню. Стиснув зубы, Вера положила правую ладонь на пол, отодвинула ножом, насколько смогла, указательный и средний пальцы в сторону и прижала лезвие к безымянному. Боль тут же прострелила всю руку.

Нет, не бросать нож! Не бросать! Нельзя. Надо отрезать, иначе это не закончится.

Иначе станешь камнем.

Камнем?

Нет.

Мрамором.

С золотом.

Да, с золотом.

С кровью из золота. С золотыми глазами.

На несколько секунд Вера провалилась в забытье, не видя перед собой ничего, но затем вернулась в реальность и резко надавила на нож. Тонкий клинок с надписью «Tramontina» погрузился в размякшую плоть, разделил кожу, изгнившие мышцы, огромный слой гноя и уперся в кость. Вера возопила и на мгновение остановилась – боль была слишком сильна. Золотые глаза блеснули совсем рядом, и в ужасе она навалилась на нож всем весом. С тихим влажным хрустом пальцы отделились от руки. Кровь вперемешку с гноем хлынула из раны. Вера бросила нож и упала на спину. Урод в телевизоре что-то говорил, а кудрявая девушка опять плакала. Через несколько секунд Вера потеряла сознание.

После ужина, часов в девять, когда мама уже прилегла на диван, Аня тихонько прошмыгнула в кладовку. Она точно знала, что штырь там, хотя не видела, как мама туда его убирала, и даже не думала об этом в течение дня. Она точно знала, что штырь слева от входа, лежит на большом ящике с дедушкиными инструментами, накрытый старым половиком. Оттуда Аня тихо достала его и протащила в свою комнату. Хотела положить на пол, как вчера, но, пораздумав, положила все-таки на кровать. Накрыла одеялом, чтобы мама не увидела, и легла рядом, улыбаясь.

Аня не слышала криков матери. Она спала слишком крепко, чтобы сохранить связь со своим миром. Во сне она видела великих героев. Их было четверо, и каждый из них нес в руках молот и огромный черный гвоздь – прямо как тот, что лежал сейчас рядом с Аней. Героям было страшно.

А еще Ане явился ангел. Не такой, про каких говорила бабушка, нет, совсем не такой. Этот ангел был грозным и величественным, с черными волосами и золотыми глазами. Огромные крылья за его спиной закрывали солнце и звезды, и всякий в их тени падал ниц. Этот ангел был богом.

Аня не смогла разглядеть его лица, но почувствовала его боль.

РАЗ

Тело девочки дернулось на кровати. Во сне она закричала, хватаясь за голову. Левый глаз перестал видеть. Первый герой вбил первый гвоздь.

ДВА

Шея девочки неестественно изогнулась, а голову стало тянуть влево. Пальцы на руках с хрустом выворачивались. Во сне она упала на колени и зарыдала. Второй герой вбил второй гвоздь.

ТРИ

Тело девочки стала бить мелкая дрожь. Во сне она упала на бок и свернулась калачиком, обхватывая руками колени. Правый глаз перестал видеть. Третий герой вбил третий гвоздь.

ЧЕТЫРЕ

Девочка вздрогнула снова и обмочилась. Из закрытых глаз медленно потекли алые слезы. Четвертый герой вбил последний гвоздь. Черные крылья ангела накрыли все сущее, и разум девочки раскололся. Ангел раскололся. Последний гвоздь провалился в пустоту.

…

Следующим утром дед Павел, сосед Веры и Ани через стенку, встревожился из-за ритмичных ударов, что доносились из их квартиры несколько часов подряд, и пошел проверить. Дверь была открыта, так что он вошел без стука. В нос тут же ударила мерзкая вонь, словно что-то гнило уже давно.

Источник звука обнаружился на кухне. Аня стояла на коленях рядом с телом матери и вбивала ей в голову огромный черный штырь. Удары наносила медленно, спокойно, размеренно, с равными промежутками времени. Заметив гостя, девочка повернула к нему лицо – бледное, залитое кровью, без глаз.

Старик в ужасе бросился бежать. Он не успел разглядеть многого. Не заметил, как посветлели волосы девочки, как плохо стали сгибаться ее руки, и как похожа на мрамор сделалась ее кожа. Не заметил, насколько глубоко вошел штырь – он уже давно пробил пол и землю. Лишь звук ударов преследовал его и как будто не стихал. Гвоздь забивался тяжело.

Белоснежка

Руки толстяка пахли кальмаром и водкой. Эта вонь въелась Розе под скальп. Каждый раз он выпивал две-три стопки и закусывал кальмарами. Каждый раз его рожа искажалась одинаково, и в глазах презрение смешивалось с голодом. Она видела это лишь первые несколько раз, пока он играл со светом – вспышка-темнота, вспышка-темнота, – но знала, что ничего не изменилось.

Два года, семь месяцев и четыре дня. Раз в день часы, о которых толстяк забыл, трещали в комнате над ней, так что Роза могла считать. Сегодня было двадцать второе октября.

Толстяк запер дверь и сунул ключ в прикрепленный к потолку ящик. Он всегда проверял, заперта ли дверь, и ему никогда не надоедало повторять одно и то же. Постоянство было хуже всего. Вот что сводило с ума. Ни страх, ни голод, ни гноящиеся раны от укусов, ни слепота. Повторение.

Он утер пасть. Роза поняла, что он не брился пару дней. Мягкая поступь домашних тапок. Медленные шаги. Коснулся одной из цепей, и по ее левой руке пробежала дрожь. Замок щелкнул, выпуская запястье. Толстяк освободил вторую руку и подхватил искореженное тело. Сегодня на столе. Запах водки и кальмара. Роза сжала веки. Лапы с мягкими пальцами забросили ее на плечо.

Он вырезал в столешнице дыру, чтобы опускать туда голову Розы и выгибать ее тело. Ремни истерлись, и он заменил их наручниками. Каждый раз закреплял ее надежно. Каждый раз одно и то же.

Иногда делал что-то новое, и Роза ужасалась себе, понимая, что в глубине души радуется этому.

Ледяные звенья обвили лодыжки. Наручники закусили запястья. Роза почувствовала тепло его тела, тяжелое дыхание. У него были проблемы с сердцем. Два года и семь месяцев она надеялась и молилась, чтобы у него случился инфаркт.

Два года, семь месяцев и четыре дня.

Теплые пальцы коснулись усеянной струпьями кожи. По комнате разлился глубокий надсадный выдох, и над Розой навис великан.

На работе Дмитрию Евгеньевичу Доронкову стало плохо. Страдавший от избыточного веса мужчина впал в припадок, и его пришлось госпитализировать в полдень двадцать третьего октября. Как выяснилось, это был спазм сосудов головного мозга, и от инсульта служителя народа спасла только оперативная работа«скорой».

Интенсивный курс восстановления позволил общественному деятелю встать на ноги через неделю, нопо настоянию врачейДмитрий Евгеньевич ушел на больничный. Утверждал, что чувствует себя нормально, обещал избегать лишних стрессов и перейти на здоровое питание, чтобы в дальнейшем снизить риск инсульта.

Шесть дней трое карликов ждали его возвращения в подвале загородного дома.

Мишутка растягивал скудное мясо крысы двое суток. Живность бывала тут редко, так что мясо не казалось горьким. Он старательно жевал. Когда хотелось пить, сгибался пополам и старался выдавить немного из мочевого пузыря.

По ночам, когда никто не включал отопление наверху, было холодно. Очень холодно. Мишутка сжимался в комок, стараясь держаться подальше от влажных стен, и ложился на правый бок – левого рукава не осталось, но правый еще сохранял тепло.

Каждый раз, опускаясь на пол, он радовался, что костюмчик все же остался. Поначалу он ненавидел его, но не теперь. Теперь он любил свой костюми берег, как золотое руно. Ночами (или днями – это не имело значения, потому что, в отличие от Розы, он давно потерял чувство времени) Мишутка лежал посреди комнаты и поглаживал круглые ушки, торчащие по бокам головы. Толстая нить давно срослась с кожей. Они казались такими настоящими, что он сам начинал считать себя медвежонком.

Он запер дверь, снял прошлогоднее, в идеальном состоянии пальто и лакированные туфли. Спазм, по словам коновалов, был несильный, но все же здорово задел его. Мысли об инсульте прогрызали мозг Доронкова все время, пока он лежал в больнице, и весь день на работе и дома. Это ведь может повториться, в любой момент и в любом месте, когда не будет возможности набрать «ноль три» и где не найдется никого, кто сделал бы это.

Как здесь и сейчас.

Доронков улыбнулся. Да, как здесь и сейчас. Но это не значит, что он пожертвует удовольствием из-за страха. Трусом он никогда не был. Да и, в конце концов, риск – дело благородное.

Он покрутил регулятор термостата и пошел к холодильнику. Пока воздух немного нагрелся, он поужинал двумя банками гречки с тушенкой и выпил горячего чаю. Затем снял темно-синий пиджак со значком партии на левом лацкане, избавился от пропитавшихся потом рубашки и майки, стащил брюки и накинул халат. Дома было прохладно. Это бодрило, возвращало чувства. За неделю он соскучился по дому сильнее, чем ожидал.

Доронков шел к двери подвала, когда снизу раздался приглушенный бетоном и деревом, но все равно громкий вопль. Губы толстяка вытянулись в ровную тонкую линию, а внутри, ниже живота, что-то дрогнуло. Он рывком открыл дверь, хлопнул по выключателю и побежал вниз по лестнице.

Звуки не были достаточным подтверждением, поэтому, услышав шаги, Денис сдержался и решил подождать. Это могли быть слуховые галлюцинации. Здесь он уже слышал голос черноволосого врачасо щелью между резцами и плакал от криков матери.

Когда до него начало доходить тепло, сомнений не осталось. Денис нагнулся вправо, вытягивая левую руку на всю длину, еще раз приноровился и, сжав кровоточащие зубы, изо всех сил рванул. Плечевой сустав хрустнул. Рука в месте сгиба начала распухать, быстро наполняясь горячей суставной жидкостью. Денис заплакал.

Через пару секунд на лестнице загрохотали шаги. Сработало. Толстяка нельзя было обмануть, он проверит наличие травмы, всегда проверяет. Денис надеялся, что не ошибся, и с толстяком действительно что-то случилось, ведь, уходя больше, чем на два дня, он оставлял каплю еды. Должно было что-то случиться. Что-то, что могло его ослабить. Это мог быть единственный шанс.

Денисчувствовал, насколько ослаб сам.В правой ладони он сжимал кованый четырехгранный гвоздь, который выковыривал из стыка бетонных блоков последние три месяца, сбивая мясо с пальцев. Он не знал, на что надеется. Здоровая кисть потеряла чувствительность, а от левой руки по всему телу разливалась боль.

Когда шаги приблизились к двери, Денис молча попросил у Бога прощения и сделал глубокий вдох.

Доронков схватил ключи и принялся отпирать замки пятой двери. Самый тихий, Диня никогда не мутил воду. То есть, с тех пор, как успокоился. Первые-то пару месяцев они все бесновались. С ним было не так интересно, но приличное поведение и послушание это компенсировали. Он умел играть на аккордеоне, и Доронков купил ему уменьшенную детскую копию. Иногда они устраивали настоящие концерты – с музыкой, смехом и танцами. Правда без света. Доронков не любил включать здесь свет.

Когда они засыпали, он проверял их глаза. Малышка Роза ослепла, роговицы посветлели, как у старухи. Мишутка тоже – слишком много плакал. Только у Дениса глазные яблоки оставались более-менее здоровыми. Доронков подумывал вырезать их, но потом решил оставить. В награду за послушание. Он все равно ничего не увидит.

Крик Дениса его испугал. Он не хотел, чтобы его игрушки пострадали, и старался беречь их. Четверо из семерых уже и так сломались – свита Белоснежки усохла. Об этих он заботился как мать-наседка, не оставлял без еды больше, чем на двое суток, надолго не выключал отопление. Из-за этого проклятого спазма бедняжки проторчали одни целую неделю, и теперь Доронков волновался.

Пальцы дрожали, и он попадал в скважины только с третьей-четвертой попытки. Живот предательски завопил от боли, и Доронков покосился на унитаз в углу подвала, у стола, который установил на всякий случай. На мгновение собственные кишки показались ему громадными плотоядными червями.

Когда замки поддались, Доронков распахнул дверь. Стоило глазам чуть привыкнуть к темноте, он увидел вытянутую и распухшую руку Дениса. Губы Доронкова дрогнули, а пальцы разжались и выпустили связку ключей. Карлик повернул к нему грязное, тощее, заплаканное лицо, щурясь от ослепляющего тусклого света сороковки.

Толстяк оглядел руку со всех сторон, думая, вывих это или перелом. Денис видел его волнение.

— Что случилось, дорогой?

Денис открыл рот, но вместо слов прозвучал только сиплый стон. Доронков подобрал ключи и схватился за кандалы. Освободив левую руку карлика, прижал его к себе, как ребенка, и снял второй браслет. Денис закинул здоровую руку ему на шею и снова застонал. Толстяку это нравилось. Нравилось заботиться о них.

Он вынес карлика из комнаты и уложил на гладкий деревянный стол. На нем тоже были ремни, но Доронков не стал привязывать несчастного.

— Посмотри на меня, — толстые пальцы обхватили лицо Дениса. Связку ключей Доронков прицепил резинкой к левому запястью. Свобода Мишутки и Розы позвякивала в паре сантиметров от глаз Дениса. — Я сейчас принесу лед и сделаю повязку, хорошо?

Денис выдавил улыбку и попытался поднять голову, чтобы что-то сказать.

— Тихо, тихо. Что? Хочешь сказать?

Денис кивнул и снова потянулся к нему. Толстяк наклонился, готовый услышать мольбу о помощи или слова любви и благодарности. Здоровая рука Дениса описала дугу и вонзила пять сантиметров почерневшего от времени железа в висок жирдяя.

Крик задержался на две или три секунды. Сперва Доронков отпрянул и ударился о перила, а затем уже заорал. Руки взметнулись к голове, нащупали торчащий из черепа гвоздь и отскочили, словно через него пропустили разряд. Крик оборвался. Ноги толстяка стали заплетаться. Левая ступня опустилась на полы халата, и он рухнул рядом со столом, откуда за ним наблюдал Денис. Левый висок Доронкова угодил на грязный край унитаза, и гвоздь скрылся в черепе целиком. Бледное жирное тело пронзила конвульсия.

Денис упал со стола. Он не заметил, что Доронков еще двигается. Пока карлик вставал, толстяк приподнял левую руку. Когда Денис поднялся и понял, что тот делает, было уже поздно. Жирный урод стянул связку ключей с запястья и бросил в унитаз.

Денис с ревом кинулся к нему, но толстые трясущиеся пальцы упали на рычаг слива прежде, чем здоровая рука карлика коснулась белой с желтыми разводами керамики.

Он не знал, сколько кричал, и ничего не слышал. Из-под двери номер один к нему тянулись холодные пальцы.

Истлевающее

Вода скрывает многое. Вода есть дверь и ключ.

Кошмар пахнет тиной.

Каждую ночь он видел, как вода забирает его дочь. Чувствовал, как вода лезет в глотку и ползет глубже, заполняет легкие, как проливается из ноздрей. Чувствовал, как плачет ей, прохладной, затхлой. Этому не было конца.

Жданова тошнило. Машина провоняла карболкой, спиртом и йодом, провоняла больницей насквозь. Он сам провонял – медикаментами, болью, неудавшейся операцией.

Далекие огни мелькали звездами у горизонта. Жизнь все дальше. Тело на заднем сиденье вздрагивало, постанывало. Жданов давил на газ. Фары выхватывали из темноты редкие кусты ракиты. Тролли в их нечетких очертаниях провожали машину хищными взглядами, но не смели двинуться. Огни потихоньку гасли. Клонило в сон.

Жданов потянулся за бутылкой. От абсента с полынью ему становилось спокойнее. Картинка перед глазами оставалась четкой, но тени вели себя странно. Наверное, так и должно быть, ведь все дело в них, в тенях. Он сказал, тень воплотится, когда немая печать падет, и тогда Ева вернется. Значит, все правильно. Жданов выпил еще. Тени смотрели на него пристально, оценивающе. У него не было права на ошибку.

На самом деле он, конечно, ничего не говорил. Как можно говорить без голоса? Но Жданов чувствовал, что он хочет сказать. Это было больше, чем речь или мысль, куда больше, чем любая известная человеку эмоция. Это было все. Боль, отчаяние, ужас, паника, желание разорвать себе глотку, вскрыть вены, разбить голову о стены, беспомощный вопль во тьме, тоска, одиночество, ненависть. Все это и – внезапно – надежда. Слова и образы были не нужны, чтобы понять это. Он дал надежду. И обещание. Жданов ухватился за них, как тонущий, чьи легкие еще не до конца заполнила черная бездна. Он точно знал, что нужно делать – не знал только, хватит ли сил.

Поначалу.

На самом деле он, конечно, знал.

Отец любил повторять, что у всего есть цена. Они с Леной долго думали о цене. Боль и отчаяние меняют человека, стирают многие границы. Кошмары мучили их обоих, тянулись месяцами и никогда не менялись. И они согласились. Нет жертвы, которую не принесет отец ради своего первенца.

Руки Жданова стали все время дрожать и больше не могли нормально удерживать скальпель. По ночам он много пил и еще больше читал в тщетных попытках сбежать ото сна. Даже когда они приняли цену, кошмары не прекратились.

Поганые стихи застряли в голове.

Жданов начал работу над проектом месяц назад. Долго готовился. Делал чертежи и наброски, продумывал соединения и крепления. Подбирал препараты. Сложнее всего оказалось поддержание жизни в теле. Действовать без общего наркоза было невозможно, но тело могло умереть, не успев от него отойти. А оно должно было прийти в чувство. И двигаться после.

Он сделал перевод поэмы и сжег оригинал. Никто не должен был это читать.

Составив все списки, он опустошил больничные хранилища. Вахтерше заранее сказал, что будет выносить свои вещи из кабинета, так что вопросов на выходе не возникло. Той же ночью начал оперировать.

Нет. Резать.

За двадцать лет практики Жданов повидал многое, и его профессиональному опыту можно было смело завидовать. Но этот проект стал рискованным вызовом.

Он не выпил ни капли, хотя желание было нестерпимым. Начал смотреть на нее как на тело, только когда разрезы стали достаточно широкими.

Во снах – в кошмарах – Ева купалась у берега. Вода доходила ей до пояса, а рядом плавал желтый надувной круг с головой утенка. Ева смеялась и била по воде ладошками, брызги разлетались во все стороны веером и поблескивали в послеобеденном солнце. Жданов сидел на берегу и наблюдал, прикованный к шезлонгу, не в силах пошевелить и пальцем, не в силах даже отвернуться или закрыть глаза. Вода вокруг Евы темнела и поднималась, но девочка не замечала, она продолжала играть и наслаждалась ранним летом. Вода сгущалась, делалась похожей на желе и медленно обволакивала ее тонкое слабое тело. Девочка ничего не чувствовала, с ее лица не сходила улыбка, и зеленоватые глаза не переставали блестеть, пока Хара-Эрем поглощал ее и надувного утенка. Жданов беспомощно смотрел.

Однажды, когда гладь озера снова стала зеркальной, а солнце скрылось за черными облаками, он не проснулся. Вязкая вода пошла крупными пузырями, как кипящий кисель. Матовая поверхность Хара-Эрем натянулась в том месте, где плавал утенок, и показалась Ева. Она выкарабкалась, хватаясь руками за озеро. Кожа ее стала серой с черными извилистыми полосами, будто нарисованными акварелью, а глаза посветлели. Тонкие бледные губы растянулись в подобии улыбки. А позади нее – еще одна фигура, тонкая и высокая, с длинными светлыми волосами.

Ради этого Жданов резал. Это была не операция, а акт вивисекции, кристально чистая бесчеловечная жестокость.

Лена приняла все медикаменты спокойно. Она убедила себя, что тоже встретится с Евой, когда все закончится, и Жданов сам почти поверил в это. Ничего такого обещано не было. Она легла на ледяной железный стол и закрыла глаза. Лампы холодного света все равно давили на глаза, и Лена попросила у мужа маску для сна. Когда наркоз подействовал, она вернулась на берег Хара-Эрема и снова увидела Еву. Вода медленно начала подниматься.

Жданов сделал глоток. Горькая дрянь прижгла корень языка и провалилась в глотку. Тени расплывались. Слева у дороги показался огонек – магазин Павленко. Жданов обернулся и осторожно коснулся промокшего пледа. Тело двинулось. Он чуть заметно улыбнулся.

— Заедем на минутку в магазин. Хочу взять ей сладкого.

У вывески «ПРОДУКТЫ» вились мухи, огромные комары и пушистые мотыльки. На небольшой площадке рядом с магазином стояла серая «Хонда аккорд» без правого зеркала и с треснувшим лобовым. Жданов осторожно затормозил.

— Две минуты.

Язык становился тяжелым. Надо спешить. Он проверил наличку в бумажнике и направился к магазину. Заднее окно со стороны водителя оставил открытым.

Магазин встретил приятной прохладой. Длинные лампы под потолком мерно гудели, мелкие мушки бились о плафоны. За прилавком стоял Павленко и жевал хлебные палочки. У холодильника с готовой едой и энергетиками стояла невысокая девушка в косухе и черных джинсах.

— Привет, Саша.

— Привет, Дмитрий Иваныч, — Павленко сонно кивнул. — Чего так поздно?

— Да так. На озеро еду.

— У тебя отпуск?

— Почти.

Жданов прошел к стойке с шоколадками и взял две «Альпен гольд» с хлопьями и арахисом. Не видел их почти три месяца, хотя раньше покупал раза по три-четыре на неделе. Ему всегда нравился цвет упаковки – насыщенный желтый, такой приятный и мягкий. Какое-то время Жданов смотрел на шоколадки, словно загипнотизированный. Голос Павленко привел его в чувство.

— Четыреста пятьдесят.

Девушка в косухе молча рассчиталась наличкой и вышла.

Жданов потер глаза и подошел к прилавку.

—Как Лена?

— Нормально.

Павленко постучал по кнопкам калькулятора.

— Сто сорок четыре.

Жданов протянул две сотки. Павленко полез за сдачей.

—Ева любила их, да?

Жданов посмотрел на хозяина магазина со злобой. Пальцы левой руки непроизвольно сжались в кулак. Никто не имел права произносить ее имя. Павленко отвел глаза и протянул сдачу.

— Да. Любила.

В окно блеснули фары «Хонды». Жданов забрал сдачу и вышел.

До озера ехал молча, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. Тусклого огонька в паре километров позади не заметил.

Хара-Эрем раскинулся за Солнцебором на четыреста тринадцать метров с севера на юг и четыреста два с запада на восток. Озеро никогда не пользовалось большой популярностью у туристов, и даже среди местных отдыхали здесь немногие, хотя место отличалось живописными видами. Почти идеально круглый водоем глубиной около сорока метров со всех сторон окружал густой бор, а температура воды с июня по сентябрь не опускалась ниже 20 градусов. Некоторые рыбаки с гордостью заявляли, что ловили здесь карасей по десять-двенадцать кило. И все же рыбачили там мало. У дальнего берега стояли старые брошенные дома, штуки три или пять.Одиннадцать недель назад власти города запретили купание и вылов рыбы вХара-Эреме в связи с обнаружением в воде озера опасных бактерий. Никто из местных этому не удивился.

Тело Евы они обнаружить не смогли.

Крупная галька захрустела под колесами. Жданов затормозил у самой кромки воды. В машине было душно, несмотря на открытые окна. Запах крови и карболки облепил рот и ноздри, влагой лег на руки и лицо. Жданов вышел из машины и, сделав три шага по берегу, блеванул. Рвота была темно-зеленого цвета с маленькими черными комочками. Он не ел со вчерашнего.

В ночи озеро казалось насквозь черным и матовым. Легкие волны не облизывали пляж, ветер не коробил поверхность воды. Огромный немигающий глаз без зрачка вперился в небеса, выжидая. От тишины в ушах появлялся слабый звон: ни всплеска, ни голосов птиц, ни шорохов в траве. Все вокруг будто замерло.

Жданов открыл заднюю дверь и стащил с тела влажный плед. Ее дыхание стало тяжелым. Он проверил пульс – слабый, редкий. Но глаза еще открыты. Достал из кармана фонарик и осмотрел нижнюю часть тела. Швы кровоточат. Местами расползлись, но в целом держатся. Колени сгибаются плохо, ступни окоченели. Движения рук ограниченны, пальцы скрючились и утратили гибкость. Нехорошо.

Ева всегда любила русалок. Как-то раз даже покрасила волосы в рыжий, чтобы быть похожей на Ариэль. Папа, конечно, разрешил.

— Уже почти все.

Он осторожно обхватил тело ниже ребер, приподнял и потянул. Чуть не бросил, когда из нее вырвался протяжный болезненный стон.

— Потерпи еще чуть-чуть. Мы же почти закончили.

Когда на сидении осталась только нижняя часть тела, Жданов взял ее на руки так аккуратно, как только смог. Этого было недостаточно, и несколько швов разошлись. Тело дернулось. Жданов пошатнулся и замер, широко расставив ноги. Силы покидали его.

На углу бора в паре сотен метров от берега показалась машина. В мертвой тишине неисправный двигатель грохотал куда громче обычного, и Жданов это услышал. Он прищурился. Серая «Хонда аккорд». На дальнем свете.

Сука! Она что-то видела? Заглянула в машину, пока он стоял на кассе? И что, преследовала до самого озера? Бред. Чушь собачья.

Жданов начал кусать губу. Руки подрагивали теперь не только от слабости, но и от гнева. Нет, он не позволит какой-то там благочестивой сучке все испортить. Ни за что.

— Готовься, милая, — шепнул он и быстро зашагал к воде.

Девушка за рулем надавила на газ. Ее руки тоже дрожали. Сбить? Нет, нельзя. Придется выйти из машины. Метрах в пятнадцати от воды она резко ударила по тормозам. Колодки «Хонды» взвизгнули, колеса вдавились в гальку, и машину повело в сторону.

Жданов шагнул в воду, не оглядываясь. Сердце его разбивалось о ребра, на глазах выступили слезы. Зайдя по пояс, он приподнял тело жены на руках и бросил в воду.

—Прими ее, Ключ! — прохрипел он, задыхаясь.

Позади хлопнула дверь машины.

— Эй! — крикнула девушка. — Сука!

Жданов обернулся к ней. Весь в липкой крови, высокий седой мужчина беззвучно рыдал и улыбался. Плечи его подрагивали. Рядом с ним в воде скрывалось изувеченное женское тело.

Девушка бросилась к незнакомцу, тяжелые берцы с обитыми сталью носами пропахали гальку.

— Все кончено, — сказал Жданов. Что-то в нем ликовало. — Кончено.

Девушка подбежала к нему и врезала в челюсть. Боли Жданов не почувствовал. По венам его растекались безумие и блаженство, а карие глаза стали светлее и ярче. Девушка с силой пихнула его в грудь, и Жданов упал в воду.

Несколько секунд он не двигался, но затем поднялся, словно озеро его вытолкнуло. Глаза сами повернулись в нужную сторону, и его охватила паника. Незнакомка доставала тело из воды.

Девушка ухватилась за тонкие, изрезанные во многих местах руки и потащила. Каменистое дно вдруг показалось мягким, и она с трудом удержалась на ногах. Попыталась взять женщину под руки, но пространство подмышек было перетянуто срезанной со спины кожей. Как перепонками? Девушка ругнулась и поволокла ее за руки. До берега было шесть метров.

Жданов вцепился в короткие черные волосы и рванул на себя. Девушка вскрикнула и выронила тело.

— Отпусти, педрила!

Она извернулась через левое плечо и обхватила руку Жданова, сложив свои в замок на его локте. На долю секунды его взгляд остановил ее – янтарный, обжигающий. Но затем незнакомка стиснула зубы и переломила ему руку. Хватка Жданова ослабла, и девушка тут же ударила его в глаз. Он взмахнул правой рукой в попытке зацепиться за одежду, но не дотянулся. Эта сука снова поднимала тело.

Что-то легонько ткнулось в ногу Жданова. Он опустил глаза, и янтарь за ними начал гаснуть. На поверхности воды покачивались шоколадки «Альпен гольд». Он так спешил, что забыл о них. Забыл самое важное.

Лицо Жданова, мертвенно бледное, обратилось чудовищной маской. Он взвыл в безумии и отчаянии, и все внутри него оборвалось – навсегда.

Вот теперь все было кончено.

Проклятая сука вытаскивала жертву на берег. Жданов бросился к ней со звериным воем. У самой кромки воды он настиг ее и повалил, прижав своим весом. Целой рукой схватил за шею, ударил затылком о камни и стал душить. В бешенстве он не заметил, как из правого кармана штанов девушка достала складной нож, нажала указательным пальцем на флиппер и занесла руку для удара – только почувствовал резкую боль в левом боку. Дыхание на секунду перехватило. Она ударила снова, туда же. И еще. Жданов поморщился. Рука его ослабла, и девушка шумно вдохнула. Тонкие ноги в тяжелых ботинках оттолкнули его, и девушка быстро встала.

Она бросила взгляд на тело женщины и не заметила признаков жизни. Чуть выждав, повернулась к Жданову и подняла нож.

—Суши весла, док Бентон. Приплыли.

Жданов с трудом поднялся. Из левого бока шла кровь, вода у ног темнела. Жертва лежала на берегу, отвергнутая и пустая. Все было впустую. Ноги Жданова подкосились, он упал на колени, в глазах начало темнеть. Он развернулся и стал медленно двигаться дальше в воду. Шоколадки с хлопьями и арахисом плавали совсем рядом.

Охладевшие немеющие руки вдруг снова почувствовали все, что он делал с Леной во время операции. Операции? Рукоять скальпеля, такая привычная и удобная. Ее гладкая кожа, на которой он знал каждый крохотный шрам. Влажные длинные разрезы. Напряженные голые мышцы, их тепло. Трение толстой нити о плоть.

Все было зря.

Ева никогда не вернется.

Жданов потянулся к шоколадкам, вздрагивая от слез. В шею его у основания вонзился короткий клинок. Мужчина медленно моргнул и сделал вдох. Изо рта пошла кровь. Все начало расплываться и гаснуть – только две шоколадки оставались яркими, ярко-желтыми, как глаза в темноте. Он снова потянулся к ним, но его потащили назад, к берегу.

Девушка с трудом выволокла Жданова на глубину ниже лодыжки. Он уже не сопротивлялся и даже дышал с трудом, но ей было плевать. Лезвие ножа еще четырежды погрузилось в его плоть в разных местах. Он слышал крик. Затем что-то ударило в висок, и все пропало. Окованные носы ботинок тридцать шестого размера окрасились багровым.

Обессиленная, девушка рухнула на гальку рядом с трупом женщины и сделала глубокий вдох. Прохладный влажный воздух охладил кровь, просветлил голову. Гнев схлынул.

А вдруг она жива?

От этой мысли стало страшно. Девушка тут же подскочила и принялась проверять пульс израненной. Пощупала шею и запястья – ничего. На мгновение почувствовала облегчение. А затем вгляделась в то, что лежало перед ней на холодныхкамнях.

Тело женщины от подбородка и до ног было полностью изувечено и… переделано.По обеим сторонам шеи красовались лунообразные разрезы, всего восемь штук. Кожа с боков и спины была срезана и пришита с обратной стороны к рукам. Кожа на пальцах, кроме последних фаланг, так же была срезана и снова сшита, чтобы образовать перепонки. По середине ног от самого верха бедер и до лодыжек тянулись длинные надрезы, кожа отделена от плоти и сшита в середине. Ноги были полностью соединены. Ступни ошкурены сверху и снизу, но только до пальцев, ниже освобожденное стянуто хирургической нитью. Продолжение стоп удлиняло их почти вдвое и походило на ласты.

Какое-то время девушка смотрела на чудовищное творение безумца без единой мысли, а затем вдруг поняла.

Русалка.

Он сделал русалку.

Девушка провела руками по выбритым вискам и, схватившись за голову,упала спиной на холодную гальку. Она просто хотела перекусить в ночи и проветриться после неудачного концерта, ничего больше. Какого ж хера ей приспичило заглядывать в чужую тачку? Не смогла убедить себя, что стон причудился? Захотелось приключений?

Или крови?

Тишина стала рассеиваться. Вдалеке закричали вороны, и озеро закачалось в такт биению черного сердца. Девушка вслушивалась. Темные воды тянулись к ней, облизывали ступни.

Оно тлеет. Оно жаждет.

Девушка завела машину и уехала прочь. Две шоколадки «Альпен гольд» с хлопьями и арахисом исчезли.

Автор: Роман Морозов.

247 views·16 shares

247 views