Пурпур девяти небес
Часть 7
Предыдущая глава 👇
Глава девятнадцатая. Сватовство
Мать тревожилась о денежных делах родного дома, а Доу Чжао знай себе грызла сладкие каштаны.
В прошлой жизни мать покончила с собой — и дядя всё равно выдержал экзамен на цзиньши. В этой жизни от него всё скрывают, он идёт на экзамен налегке — неужто провалится?
Стоит дяде получить степень — прежние расходы окупятся сторицей!
Каштаны, должно быть, пролежали зиму в погребе: влаги в них не осталось, да ещё с сахаром — сухие. Но лучше хоть что-то, чем ничего: сейчас она — трёхлетний ребёнок, а трёхлетнему ребёнку что делать? У него уйма свободного времени.
Доу Чжао мелко-мелко грызла каштан, и крошки сыпались на пол.
Тётка заговорила с матерью о её помолвке:
— В конце концов, это лишь устный уговор. По-моему, посоветуйся со свёкром: пусть он найдёт почтенного человека и с семьёй Вэй ударит по рукам.
Доу Чжао замерла с каштаном в зубах и лишь спустя мгновение снова медленно зажевала.
Тётка рассуждала здраво.
В прошлой жизни, когда мать внезапно не стало, отец до истечения ста дней женился на Ван Инсюэ, а дядя с семьёй спешно уехал к месту службы. Отец с головой ушёл в учение. Отбыв год траура по жене, он тотчас отправился на провинциальные экзамены, получил степень цзюйжэня, на следующий год сдал столичные экзамены, стал цзиньши, был отобран в шучанцзши и проходил службу в Ведомстве чинов. К тому времени семья Ван уже перебралась в столицу; госпожа Сюй, мать Ван Инсюэ, скучая по дочери и внукам, упросила отца забрать их в столицу. Отец, с согласия деда, увёз Ван Инсюэ, Доу Мин и Доу Сяо в столицу… Кому тогда было помнить о её помолвке с семьёй Вэй?
Лишь когда дед и бабушка один за другим скончались и её отправили к отцу в столицу, тот вдруг обнаружил, что дочь уже барышня, что её пора выдавать замуж, вспомнил о договоре с семьёй Вэй и послал людей. Однако Вэй мялись, тянули и ясного ответа не давали.
Доу Чжао до сих пор помнила, как ей тогда было страшно.
Отец жив — значит, дядья из Восточной Доу не могли её приютить. Дядя далеко, на северо-западе. Вторая мать никогда не обделяла её ни едой, ни одеждой, но взгляд её, невзначай падавший на падчерицу, всегда таил что-то злобное, волчье — будто она мечтала проглотить её живьём. А приглядишься — она уже снова спокойна и невозмутима, всё та же величественная, благородная госпожа.
Как говорится: всё необычное — от лукавого.
Она не понимала, что замышляет Ван Инсюэ.
И жила изо дня в день в страхе: чуть зазеваешься — и обрушится беда.
А бабушка перед смертью наказывала: женщине без опоры на родных в доме мужа не устоять; во что бы то ни стало сохраняй хотя бы видимость почтения к второй матери. Она, поверив Тонян, ненавидела Ван Инсюэ за то, что та свела мать в могилу, но слухи среди слуг о том, что мать была-де «ревнивой» и «бездетной», лишали её почвы: казалось, она не вправе ненавидеть. К тому же Ван Инсюэ так умело держала лицо, что, расскажи она кому правду, — никто бы не поверил. На душе у неё было и горько, и тошно; она разрывалась между сомнениями и обидой, и жизнь её была как на раскалённой сковороде. «Небо и земля огромны, но нет мне пристанища» — вот каково ей было.
Поэтому, когда она вдруг узнала, что мать ещё при жизни сговорила ей брак, её охватила радость беглеца, вырвавшегося из темницы: скорее бы выйти замуж!
Вот и главная причина, по которой, когда сватовство Доу Мин расстроилось и та поклялась выйти за столичного вельможу, чтобы смыть позор, а Ван Инсюэ нацелилась на Вэй Тинъюя, — старая и новая вражда сплелись воедино, и Доу Чжао с той поры стала с Ван Инсюэ непримиримыми врагами.
Тогда, не разузнай она окольными путями, где бывает свекровь, не подстрой «случайной» встречи, — ещё неизвестно, признала бы семья Вэй ту помолвку.
И не растрогай она в свекрови прежних чувств, — даже согласись Вэй породниться с Доу, в дом вошла бы, скорее всего, не она, а Доу Мин!
Доу Чжао снова замедлила жевание.
В прошлой жизни иначе было нельзя. Но неужели и в этой жизни ей снова быть связанной с Вэй Тинъюем?
Она вспомнила, как только вышла замуж в семью Вэй. Стоял двенадцатый месяц, вот-вот Новый год. Чтобы угодить свекрови и заткнуть рот Вэй Яньчжэнь, она сама взялась помогать готовить усадьбу Вэй к празднику. Опыта не было, а приданые служанки и жёны слуг были наспех подобраны Ван Инсюэ: не то что помочь — даже приблизиться к ней по-настоящему не смели. Она не знала, что беременна, и от непосильной усталости потеряла ребёнка.
То был её первенец.
Ван Инсюэ прислала Доу Мин проведать её.
Доу Мин столкнулась с Вэй Тинъюем.
В тот день ярко светило солнце. Зелёный полог у кровати заслонял свет; она, вялая, лежала на кровати с наньмуской резьбой; лицо бледное, безжизненное, точно запылённая ваза перегородчатой эмали, слишком долго простоявшая на полке: тяжёлая, тусклая. А Доу Мин, остановившаяся у полога, была в светло-лиловой кофточке ханчжоуского шёлка с узором «четыре сезона и исполнение желаний»; свет из окна падал на её тёмные волосы, на цветы из южного жемчуга, и они отливали мягким блеском; лицо её казалось нарисованным, вся она была как осенний цветок. Вэй Тинъюй так и впился в неё глазами.
Та сцена глубоко ранила Доу Чжао.
Доу Мин была миниатюрна и прелестна, но нрава отнюдь не кроткого. Напротив: избалованная госпожой Сюй, она была горда, вспыльчива, порывиста, все чувства — на лице. Потому-то Ван Инсюэ и мечтала выдать её за собственного племянника.
В тот день Доу Мин пришла нарочно и нарочно встала так.
Ей лишь хотелось, чтобы Вэй Тинъюй увидел, какую красавицу он упустил, не взяв её в жёны!
И Вэй Тинъюй не обманул её ожиданий: не раз при Доу Чжао хвалил кротость и миловидность Доу Мин.
В ту пору она ещё замирала при виде Вэй Тинъюя — оттого, наверное, всё это было так невыносимо.
Доу Чжао с хрустом раскусила каштан, и Чжао Сюжу вскрикнула:
— Выплюнь скорее! Это гнилой каштан!
Мать и тётка перепугались.
— Что за ребёнок, до чего жадный! — Мать выхватила у неё каштан и поднесла к губам чашку с чаем — прополоскать рот. — Будто каштанов никогда не ела!
— Дети в этом не смыслят, — виновато сказала тётка. — Это всё Бижу с сёстрами недоглядели. — И отчитала дочерей.
Мать, конечно, вступилась.
Пока невестки обменивались любезностями, мать уже не решалась оставить Доу Чжао с Чжао Бижу и прочими; она усадила её и Чжао Чжанжу на лежанку, сама чистила им каштаны и продолжала разговор:
— Вэй Тинъюй — наследник хоу. Боюсь поставить сестрицу Тянь в неловкое положение, поэтому хочу сперва послать человека в столицу разузнать, а потом уже говорить со свёкром.
— И то верно. Так надёжнее, — кивнула тётка. И разговор постепенно снова перешёл на дядю: благополучно ли добрался до столицы, хорошо ли устроился, удастся ли ему попасть в золотой список. Так проговорили до часа ю — и лишь когда охрана стала торопить: «Темнеет; не выедем сейчас — к ночи не поспеем», мать нехотя распрощалась с тёткой.
Должно быть, отец был очень недоволен провалом на экзамене: всю пору весенних полевых работ он под надзором деда оттачивал экзаменационные сочинения. Ни мать, ни Ван Инсюэ не смели его тревожить. Поездка к бабушке так и не состоялась.
У наложницы нет ни родни, которая бы её навещала, ни подруг, которые бы заходили в гости, ни невесток, с которыми можно было бы скоротать время; дни во внутреннем дворе тянутся тоскливо. Поэтому Ван Инсюэ, отдав матери утреннее приветствие, часто под каким-нибудь предлогом засиживалась у неё.
Мать держалась с нею холодно и обыкновенно спроваживала в двух-трёх словах.
Доу Чжао казалось: мать всё же принимает Ван Инсюэ близко к сердцу.
Будь она на месте матери, то оставляла бы наложницу при себе — пусть рассказывает забавные истории, потешает. Иначе зачем зря человека кормить?
Впрочем, кое-что приходит со временем.
Сама же Доу Чжао думала только о помолвке с Вэй Тинъюем.
Вот и её появление сохранило матери жизнь — и Ван Инсюэ, вместо того чтобы стать второй женой, стала наложницей.
Не изменится ли оттого и её собственная судьба с Вэй Тинъюем? А не выйдешь за него — за кого же тогда?
Она очень скучала по своим троим детям.
Подули весенние ветры, ожили травы и деревья, и из столицы пришла добрая весть.
Её дядя Чжао Сы на дворцовом экзамене занял пятое место во втором списке и был удостоен степени цзиньши.
Дед и отец обрадовались, но больше всех радовалась мать. Когда из дома Доу повезли поздравления семье Чжао, она с Доу Чжао снова «вернулась» в отчий дом.
Теперь всё было иначе: дом Чжао убрали красным шёлком, будто в праздник; на каждом лице светилась радость.
Чжао Чжанжу утащила Доу Чжао в свою комнату и вынула из-под кровати завёрнутый в промасленную бумагу слоёный пирожок с розовой начинкой:
— Это от семьи цзюйжэня Чэня из нашего посёлка. Тебе. Сладкий-сладкий! Тётушка Пэн говорит: теперь у нас таких будет сколько хочешь. Захочешь — приезжай к нам.
Глядя на полураскрошившийся пирожок в ладони, Доу Чжао почувствовала, как горячо стало на душе, защекотало в носу, и слёзы покатились по щекам.
В прошлой жизни она даже имени Чжао Чжанжу не знала.
Хотя бы ради этого пирожка она решила жить с семьёй дяди в ладу.
Мать выпила немного вина, и они заночевали у дяди. Домой отправились лишь наутро.
— Вот и славно, — всю дорогу не сходила улыбка с материнских губ, — у нашей Шоугу теперь дядя — цзиньши.
Вид у неё был покойный и довольный.
Доу Чжао радовалась за мать и спросила:
— А когда дядя вернётся?
— Ему ещё сдавать отбор в шучанцзши, — улыбнулась мать. — Раньше пятой луны не жди.
— Значит, мы ещё приедем к дяде?
— Да.
— Мне нравятся сестрицы.
Мать радостно расцеловала её в щёки и тихонько наказала:
— Тётка по отцу, дядя по матери — родня из поколения в поколение; хоть кости переломай — жилы связывают. Ты с двоюродными сёстрами — самые близкие. Поняла?
Доу Чжао кивнула:
— Ближе, чем третья сестрица из Восточной усадьбы.
Мать закивала, похвалила её за смышлёность, и у ворот сама внесла её во вторые ворота.
Во дворе цвели сирень, магнолии, пионы, страстоцветы и фиолетовые орхидеи — пёстрое буйство красок. Среди них порхали пчёлы и бабочки, плыл тонкий аромат.
Мать остановилась и глубоко вздохнула:
— В этом году цветы особенно ярки.
— Да, — сдержанно улыбнулась матушка Юй.
Но лицо матери вдруг помрачнело.
Доу Чжао невольно проследила за её взглядом.
В беседке у лотосового пруда сидели мужчина и женщина.
Женщина в весеннем платье гусино-жёлтого цвета, с улыбкой, прекрасной, как цветок, лениво опиралась на перила-мэйжэнькао, держа в руке круглый веер; в её изяществе сквозила манящая прелесть.
Мужчина, тонкий и благородный обликом, с весёлой улыбкой сидел перед каменным столом, на котором расстелил бумагу, и рисовал красавицу. В бровях его читалась неоспоримая радость… и довольство.
У Доу Чжао сжалось сердце.
Мать, потемнев лицом, прошла мимо, глядя прямо перед собой.
Матушка Юй поспешила за ней.
За спиной рассыпался серебристый смех.
---
Глава двадцатая. Уходящая вода
С того дня мать слегла.
Доу Чжао не отходила от неё.
Мать с улыбкой гладила её по голове:
— Матушка ничего, скоро поправится. Иди поиграй.
Но лицо её бледнело день ото дня.
Пришёл отец.
Мать сама взяла его за руку.
Пальцы отца были длинные, белые, с чёткими суставами — стройные, как нефритовый бамбук.
— Больше всего я люблю, когда ты улыбаешься, — прижала мать его ладонь к своей щеке. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня и улыбаешься, я думаю: как можно улыбаться так радостно, так беззаботно? Будто весеннее солнце, от которого и на сердце теплеет.
— Лекарь говорит, пульс у тебя ровный. Отдохни хорошенько — и скоро встанешь, — покраснел глазами отец. — Поправишься — я каждый день буду для тебя улыбаться.
— Глупенький! — сжала губы мать и посмотрела на него, как на расшалившегося ребёнка, даже с нежностью. — Двое вместе — это когда радостно, тогда и улыбается. Если тебе нерадостно — улыбка не придёт. Не насилуй себя.
Отец замер.
А мать уже с улыбкой говорила:
— Мне просто хотелось, чтобы ты пришёл и признал: без меня тебе совсем худо.
Отец опешил, потом смущённо улыбнулся:
— Без тебя мне и правда непривычно.
— Всего лишь «непривычно»! — засмеялась мать, поддразнивая его; взгляд её был удивительно спокоен и великодушен, но голос постепенно затихал: — А я-то думала: только рядом со мной ты можешь так радостно улыбаться. Оказывается, другая тоже может заставить тебя смеяться от души…
Отец не расслышал, склонился к изголовью и тихо спросил:
— Что ты говоришь?
— Ничего, — улыбнулась мать. — Просто немного устала.
— Тогда помолчи, — держа её руку, сказал отец. — Я побуду с тобой. Уснёшь — уйду.
Мать кивнула, закрыла глаза и быстро уснула.
Подслушивавшая под дверью Доу Чжао выбежала и со всей силы швырнула на пол мешочек с песком.
«Что же это?
Помирились?»
Но едва эта мысль мелькнула, она почувствовала бессилие.
А что ещё остаётся?
Ведь ей ещё нужен младший брат!
Но отчего же на сердце так тесно, будто его сдавила невидимая рука?
Доу Чжао потерянно сидела у края лежанки.
Отец вышел из внутренних покоев, увидел её, на миг замедлил шаг, потом сел рядом:
— Шоугу, все говорят, ты у нас умница: уже умеешь говорить длинными фразами. Ну-ка, скажи что-нибудь.
Доу Чжао покосилась на него и опустила голову, крутя мешочек в руках.
Отец благодушно улыбнулся:
— Какой искусный мешочек! Кто тебе его сшил?
Она опять не ответила.
Отец не обиделся, со смехом подхватил её на руки:
— Пойдём, я научу тебя писать!
— Не хочу писать, — строптиво отвечала Доу Чжао. — Хочу качаться на качелях!
— Хорошо! — засмеялся отец. — Пойдём качаться.
В заднем саду по-прежнему буйно зеленели травы и деревья.
Покачавшись с отцом на качелях, Доу Чжао немного отошла душой.
Может, мать и права.
Первой склонить голову, удержать отца подле себя… Всё лучше, чем эта холодная война, когда не сыскать и ступеньки к примирению.
И отец стал ей чуть милее.
— Папа, выше!
— Ладно!
Отец раскачал её до половины неба.
Она будто летела на ветру; всё в усадьбе Доу то вырастало, то съёживалось у неё под ногами. Она видела: у колодца в боковом дворе кто-то стирает; тётушка Дин стоит под карнизом и отчитывает служанку; во дворе матери тихо, ни души… Казалось, всё вокруг открыто её взору. Ощущение было удивительное, захватывающее.
Смех Доу Чжао рассыпался, как жемчуг по яшмовому блюду, — звонкий и чистый.
Отец тоже улыбался, вскинув брови.
Одна лишь Тонян, глупышка, выскочила и встала перед Доу Шиином:
— Седьмой господин! Слишком высоко! Четвёртая госпожа упадёт! Опустите её поскорее!
Доу Шиин узнал Тонян и засмеялся:
— А ты, оказывается, преданная душа! — Но бранить не стал: обошёл её и снова с силой толкнул качели.
Тонян обливалась потом от волнения.
Доу Чжао наслаждалась её заботой и смеялась ещё веселее.
И тут она увидела: из покоев матери опрометью выбежала матушка Юй, встала на крыльце и что-то крикнула. Служанки, которых только что не было видно, хлынули со всех сторон и тут же разбежались; двор засуетился.
«Что случилось?»
Когда качели снова взмыли вверх, Доу Чжао вытянула шею, вглядываясь в главный двор.
Служанки по-прежнему метались в беспорядке, но матушка Юй уже скрылась.
С сомнением в душе Доу Чжао велела отцу:
— Останови! Останови!
Отец ухватил качели и со смехом сказал:
— А наша Шоугу, оказывается, трусишка!
Она не стала спорить. Но едва ноги её коснулись земли, как к ним, бледная, запыхавшаяся, подбежала матушка Юй.
— Седьмой господин! — Глаза её были красны, в них стояли слёзы; казалось, ещё миг — и она разрыдается. — Седьмая госпожа… Седьмая госпожа… удавилась!
— Что ты сказала? — Глаза отца расширились, улыбка застыла. — Кто? Кто удавился?
— Седьмая госпожа! Седьмая госпожа… — Матушка Юй заплакала, ноги её подкосились, и она опустилась на колени. — Седьмая госпожа удавилась…
Доу Шиин растерянно озирался.
И только увидев дочь, застывшую подле него, будто на неё навели порчу, он ощутил тень произошедшего.
— Как же так… Ведь только что всё было хорошо… — бормотал он. Высокая фигура его разом будто просела; лицо стало цвета вощёной бумаги, губы побелели и дрожали.
Доу Чжао онемела; в голове у неё грохотало, как от скачущих коней.
«Почему мать всё равно умерла?
Ван Инсюэ ведь стала всего лишь наложницей!
Даже роди она сына — он был бы лишь старшим сыном наложницы…
Почему же мать всё равно умерла?
И в чём тогда смысл моего возвращения?»
Доу Чжао упрямо сжала губы; крошечные кулачки её стиснулись.
Весеннее солнце, ласковое и тёплое, тихо озаряло две фигуры, большую и малую, неподвижные, как глина, и лишь качели всё качались, и вокруг них порхали бабочки, соперничая в пёстрой красоте.
※※※※※
Доу Чжао в грубом пеньковом траурном платье с каменным лицом стояла на коленях перед поминальным алтарём и под размеренные возгласы распорядителя деревянно отбивала поклоны.
Мать умерла от удавки, а значит, смерть её не была «полным счастьем»; к тому же в доме были старшие, поэтому обряды можно было вести не дольше тридцати пяти дней.
Хозяйки в доме не стало, и дед поручил Третьему дядюшке и Третьей тётушке устроить похороны; он отдал матери и свой наньмуский гроб, припасённый для себя.
Приходившие проститься возжигали благовония и, конечно, спрашивали о причине смерти.
Всем без исключения в доме Доу говорили: «умерла от внезапной болезни». Слышавшие плакали:
— …Ей ведь и двадцати не исполнилось!
У Доу Чжао краснели глаза.
Да, она забыла: мать была ей матерью, но самой ей не было и двадцати!
То, что она сама поняла лишь к тридцати, разве можно требовать от двадцатилетней?
Иная рана таится в глубине души, и, сколько бы ни кровоточила, снаружи не видно и следа.
Мать так и не смогла по-настоящему отпустить, по-настоящему простить.
Доу Чжао взглянула на другую сторону зала.
Отец, весь в белом, серый лицом, с запавшими глазами, выглядел измученным.
Он стоял на коленях перед жаровней для жертвенных денег и одну за другой сжигал бумажные купюры. Лицо его было серьёзным и благоговейным, будто в руках у него были не деньги, а заклинания-талисманы.
Подошла Ван Инсюэ с покрасневшими глазами, молча опустилась рядом, взяла стопку бумаги и, отрывая по листку, стала бросать в огонь вместе с отцом.
— Седьмой господин! — Голос её был сиплым, сдавленным. — Вы уже сутки не встаёте с колен. Так вы себя погубите… Ещё ведь и похороны сестры на ваших плечах!
Отец не ответил, только мягко забрал у неё бумагу и продолжал жечь.
По лицу Ван Инсюэ скользнула неловкость. Она долго простояла на коленях, но отец так и не взглянул на неё; взгляд её потускнел, и она тихо ушла.
Шестой дядюшка подошёл и взял отца под руку:
— Ваньюань, не надо так. Ушедших не вернуть; живые должны беречь себя.
Отец не поднимался.
Перед лучшим другом и двоюродным братом он тихо заплакал:
— Мы с Гуцю мечтали: пятеро сыновей и три дочери… А теперь она ушла, и даже некому нести поминальную доску… Дай мне ещё пожечь ей денег… так тяжело на душе…
Шестой дядюшка топнул ногой, но и у него в глазах блеснули слёзы:
— Сейчас не время горевать! — Голос его посуровел. — Вернулся Жуйфу! Он не стал сдавать отбор в шучанцзши…
Доу Чжао вскинула голову.
«Жуйфу» — это взрослое имя её дяди Чжао Сы.
— По времени он вот-вот будет здесь, — с горечью продолжал Шестой дядюшка. — Ты уже придумал, что ему сказать? Третий брат и остальные — в кабинете младшего дяди. Надо заранее сговориться, как всё объяснить…
— Что объяснить? — прошептал отец; мысли его витали где-то далеко. — Я во всём виноват… Тогда матушка Юй сказала, что она хочет удавиться, а я думал — это лишь угроза… А она и вправду отчаялась… А я ничего не знал и ещё радовался, что одержал верх… Она говорила: ждёт, что я приду и признаю, что без неё мне худо… — Он припал к поминальному алтарю и зарыдал: — Я не знал, что так будет… правда, не знал… Я обещал шурину беречь Гуцю, всю жизнь быть к ней добрым… И не сдержал слова… Она называла меня подлецом… и была права…
— Ваньюань! Ваньюань! — Шестой дядюшка тыльной стороной ладони отёр глаза и с силой потянул отца вверх. — Об этом потом. Сейчас главное — ответить Жуйфу. Нельзя поддаваться чувствам.
Отец замотал головой и безжизненно проговорил:
— Я виноват перед Гуцю. Вот устрою её похороны — и пусть он сделает со мной что хочет!
Шестой дядюшка рассердился, кликнул двух слуг, и те поволокли отца в Хэшоутан.
Доу Чжао выбежала наружу.
Ван Инсюэ стояла под магнолией у поминального зала и смотрела вслед отцу и Шестому дядюшке.
— Тётя Ван! — окликнула её Доу Чжао.
Ван Инсюэ обернулась, покосилась на слуг у входа, с приличествующей улыбкой подошла:
— Шоугу, что тебе?
Голос её был мягок.
— Тебе, наверно, очень хочется родить сына? — подняла голову Доу Чжао и впилась в её глаза чёрными зрачками; голос был такой тихий, что слышала только она одна. — Но, увы, в этот раз у тебя будет дочь! А когда кончится траур и в дом войдёт новая госпожа, — будет ли она сговорчива, как моя мать?
— Ты… — Ван Инсюэ содрогнулась от ужаса, попятилась, глядя на неё, как на чудовище.
Доу Чжао осталась довольна.
Холодно скривив губы, она с прямой, как сосна, спиной прошла мимо.
---
Глава двадцать первая. Спор
В Хэшоутане шёл ожесточённый спор.
Когда Доу Чжао подоспела, Третий дядюшка говорил:
— …Дело началось с того, что Седьмой брат взял наложницу. Как ни поверни, а это и есть «ревность». С этой стороны семье Чжао возразить нечего. Так мы сохраним лицо обеим семьям.
Её затрясло от гнева.
«Мёртвые — превыше всего!»
Пусть даже так — нельзя же, сваливая вину на других, вешать на мать такое клеймо после её смерти!
Неужели не понимаете, что значит для женщины слово «ревнивица»?
Мать была так горда! Знала бы она, что после смерти её так ославят, — неужто решилась бы удавиться столь безоглядно?
Недаром в прошлой жизни слуги втихомолку говорили о ней с презрением!
Воистину: что бы ни случилось, надо жить.
Только пока живёшь — есть надежда и будущее.
Доу Чжао вошла, откинув полог.
Жаль только: зала была огромной, взрослые — все в тяжёлых думах, у дверей — стража, и никто не ждал, что кто-то проскользнёт беззвучно.
Появление крошечной Доу Чжао было как листок, упавший в реку: ни круга, ни всплеска.
Она сжала кулачки и уже открыла рот, как вдруг вскочил отец, до того молча сидевший в сторонке.
— Нельзя! Нельзя! — возбуждённо закричал он. — Гуцю не такая! Вы не смеете так о ней говорить! Нельзя, чтобы после смерти она ещё носила это клеймо… — Голос его вдруг упал, в лице проступила подавленность. — Это я… я её погубил…
Доу Чжао перевела дух.
Сидевшая во главе Вторая госпожа помрачнела и строго прикрикнула:
— Что за вздор! — В уголках её глаз и бровей застыла суровость. — Ты понимаешь, что говоришь? В твои-то годы — и так не подумавши! Или ты хочешь, чтобы семьи Чжао и Доу рассорились вконец, чтобы дошло до драки? «Ты погубил Гуцю»? Ну-ка отвечай: ты её бил? Бранил? Или при людях унизил? А может, её смерть и с твоим наложничеством не связана?
Отец лишился дара речи.
— Я… я… — начал было он, но так и не вымолвил ничего внятного.
Доу Чжао вдруг начало проясняться.
Если бы не наложница, между отцом и матерью не дошло бы до такого. В сущности, в доме Доу считали виной всему именно Ван Инсюэ.
Если отец не признает этого — не сможет ничего объяснить. А признает — как раз подведёт под слова Третьего дядюшки о материной «ревности»!
Не потому ли дядя, оказавшись не в силах что-либо доказать, вынужден был молча проглотить эту горькую пилюлю?
Доу Чжао помутилось в голове.
Лицо Второй госпожи между тем понемногу смягчилось.
— Гуцю выросла у меня на глазах, — грустно сказала она. — Разве мне её не жаль? — Глаза её покраснели. — Но жалеть жалью, а дело делать надо; нельзя из жалости распускать чувства…
— Но нельзя же так говорить о Гуцю! — Вторая госпожа была строга, в доме её боялись; видя, что она смягчилась, отец не осмелился перечить, но всё же не сдался: — Если эти слова выйдут наружу — как люди будут смотреть на Гуцю?
— А они не выйдут! — Вторая госпожа обвела собравшихся предостерегающим, горящим взглядом и отчеканила: — Закон не слышат шесть ушей. Пока мы молчим, семья Чжао не станет трезвонить. А у Чжао Жуйфу, между прочим, три дочери!
— Верно, — подхватил Третий дядюшка, уговаривая отца. — Если эти слова выйдут наружу, и нам будет нечего сказать. Ты же знаешь нрав Жуйфу: он человек прямой и во всём дотошный. Поднимет шум — о твоём наложничестве узнают все, и Седьмой невестке всё равно не избежать клейма «ревнивицы». Лучше сперва успокоить Жуйфу, а уж после похорон вы с ним, шурин с зятем, спокойно поговорите. Это лучше, чем сгоряча натворить дел и наговорить обидного! — И он подал знак Шестому дядюшке: уговори, мол, Ваньюаня.
Но Шестой дядюшка неожиданно заявил:
— Третий брат, на меня не смотри. Я с этим не согласен!
Все опешили.
И Доу Чжао в том числе.
Шестой дядюшка решительно поднялся:
— Я и раньше не слишком жаловал Седьмую невестку: считал, что она слишком ломается. Чуть Седьмой брат в чём её обойдёт — она уже недовольна, а тот бежит извиняться. Разве так ведёт себя добрая жена? Но она умерла, а вы так с ней… Это уж слишком. Благородный муж — прям душой. Наши семьи дружны из поколения в поколение; расскажем Жуйфу всё как было — пусть поступает как знает. Я верю, Седьмой брат — не трус. — С этими словами он кивнул отцу, словно говоря: я на твоей стороне. — Была бы совесть чиста… — Отец смотрел на него с благодарностью.
Доу Чжао вздохнула.
Недаром отец был так близок с Шестым дядюшкой: тот держался открыто и прямо, в духе благородных мужей эпохи Вэй и Цзинь. А ведь отец слыл ему ровней… Может, и отец не так плох, как ей всегда казалось!
Она взглянула на отца и будто заново увидела человека, на которого в прошлой жизни ни разу не посмотрела по-настоящему.
— Чжунчжи! — окликнул Шестого дядюшку Третий, называя его взрослым именем, и с досадой возразил: — Это всего лишь временная мера…
— Люди бывают разных сортов, и поступки бывают благородные и низкие, — не соглашался Шестой дядюшка. — Даже временная мера не должна пятнать чужое доброе имя…
Родные братья заспорили.
— Довольно! — подал голос дед, до этого молчавший. — Хватит ссориться. Жуйфу, конечно, расскажем всё по порядку. Но «ревность» — это тоже правда! Решено.
«Стало быть, материной “ревностью” всё-таки заткнут дяде рот».
Брови Доу Чжао взлетели вверх.
Шестой дядюшка, как человек из другой ветви рода, не мог больше возражать; Третий и сам понимал, что дело нечисто, и не выказывал радости.
— Отец!.. — в отчаянии воскликнул отец.
Дед лишь холодно хмыкнул.
Снаружи послышались торопливые шаги; Гаошэн доложил:
— Прибыл господин Чжао, шурин Седьмого господина!
Дед и Вторая госпожа переглянулись. Вторая госпожа велела Третьему дядюшке:
— Вы с Чжунчжи идите с Ваньюанем встречать шурина!
Третий дядюшка тихо вздохнул и вместе с Шестым вывел отца из зала.
Доу Чжао подумала и побежала следом, но Вторая госпожа заметила её.
— Шоугу! Ты как здесь?! — воскликнула она и торопливо велела служанке, которую раньше выслала во двор: — Отнеси Четвёртую госпожу ко мне!
Но Доу Чжао извернулась и вырвалась от служанки, не смевшей применять силу, и унеслась прочь.
Главные ворота дома Доу были распахнуты. Она увидела: из флигеля вышла тётка с тремя дочерьми, окружая мужчину в траурной одежде.
Среднего роста, с чертами лица тоньше и прекраснее, чем у иной женщины.
Хотя прошло больше десяти лет, Доу Чжао с первого взгляда узнала дядю Чжао Сы.
Глаза её мгновенно увлажнились.
Не будь она тогда так самонадеянна, выслушай внимательно старшую сестру, задумайся хорошенько, — не остались бы они с дядиной семьёй чужими на всю жизнь.
Доу Чжао подбежала ближе.
Она увидела: дядя в три шага настиг отца и ударил его кулаком в лицо.
Отец, ошеломлённый, покачнулся и упал; прошло время, прежде чем он пришёл в себя. Белая, как яшма, щека тут же распухла.
— Мерзавец! — Дядя схватил отца за ворот и нанёс ещё удар. — Трёх лет не прошло, как женился, — и уже наложницу завёл! Думал ли ты о Гуцю? О Шоугу? Мерзавец!
Отцу достался ещё один удар.
Доу Чжао вскрикнула.
Третий и Шестой дядюшки, тётка, сестрицы — все разом бросились к ним: кто кричал «Жуйфу!», кто «Папа!», кто тянул отца, кто — дядю. Третий дядюшка и вовсе встал между ними, приговаривая: «Благородный муж пускает в ход слова, а не кулаки!»
Дядя холодно усмехнулся и, указывая на отца, бросил:
— Какой же он благородный муж? Да и поймёт ли он мои слова? — И снова кинулся на него.
Отец отстранил заслонявшего его Третьего дядюшку и рухнул перед дядей на колени:
— Асюн! Я виноват! Я перед Гуцю виноват… Бей! Бей!.. Лучше бей меня…
Шестой дядюшка почернел лицом:
— Доу Шиин, встань! Встань немедленно! Муж преклоняет колени только перед небом, землёй, государем, родителями и учителем! Что ты творишь! — И крикнул слугам: — Закройте ворота!
Слуги бросились закрывать ворота, боясь даже взглянуть в ту сторону.
А дядя презрительно проговорил:
— Думаешь, побои искупят вину? Доу Шиин, не надейся! — И пнул отца ногой.
Отец, стоя на коленях, молча принял удар.
— Жуйфу, Жуйфу, не надо! — Третий дядюшка схватил его. — Седьмая невестка ещё не погребена, а вы уже дерётесь! На смех людям! Поговорите спокойно, всё можно разъяснить…
Дядя не слушал его и спросил у тётки:
— Где Шоугу? Кто при ней?
Тётка поспешно ответила:
— Шоугу в поминальном зале. С ней её служанка!
Дядя тотчас зашагал туда.
Слёзы у Доу Чжао хлынули градом.
Она вышла вперёд и громко позвала:
— Дядя!
Чжао Сы обернулся, и глаза его покраснели.
— Шоугу! — Он крепко обнял её. — Пойдём к твоей матушке.
— Хорошо, — кивнула Доу Чжао и обняла дядю за шею. Впервые на душе у неё стало по-настоящему покойно.
Воскурение благовоний, поклоны, благодарные ответы.
Дядя с племянницей сдержанно совершили обряд.
Потом Чжао Сы передал Доу Чжао тётке:
— Побудь с ней. В такое время все заняты — за ребёнком нужен глаз. А мне надо повидать старого господина.
Отец с распухшим, в синяках лицом всё сидел перед гробом матери; Третий и Шестой дядюшки чувствовали себя неловко.
— Хорошо, — понимающе кивнула тётка, принимая Доу Чжао. — Иди. Я присмотрю за Шоугу.
Дядя ласково погладил её по голове и вышел из зала.
Тётка стала утешать девочку:
— Пойдём, поедим пирожных с османтусом!
Следующая глава 👇