Пурпур девяти небес
Часть 6
Предыдущая глава 👇
Глава шестнадцатая. Молитва
Когда приехали родные Ван Инсюэ, люди из дома Доу как раз совещались с ними о её вступлении в дом.
Доу Чжао, решив, что дело сделано, сидела в беседке Юйцзитин в заднем саду, откуда открывался вид на всю Западную усадьбу, и наставляла Тонян:
— …Мне пора возвращаться. Ты запомнила всё, что я тебе говорила?
Тонян растерянно спросила:
— Куда же вы, Четвёртая госпожа?
— Не спрашивай, — с грустью ответила Доу Чжао. — Заветное желание исполнилось. Пусть это лишь сон — он утешил меня на целую жизнь. У меня остались мои обязанности, мой долг. Уже то, что мне довелось пройти этот путь, — большая удача. Запомни крепко: не отходи от моей матери, не дай ей сделать глупость. Жить всегда лучше, чем умереть!
Тонян со всей серьёзностью кивнула:
— Не тревожьтесь, Четвёртая госпожа: запомнила. Буду денно и нощно следить за Седьмой госпожой, не оставлю её одну ни на миг.
Доу Чжао кивнула и хотела погладить Тонян по волосам, но тут заметила: даже когда они сидели рядом на корточках, Тонян была выше неё на целую голову.
Она смущённо улыбнулась и пошла спать.
Золотой ворон закатился, нефритовый заяц взошёл; звёзды свершили свой путь. Доу Чжао открыла глаза — и увидела всё ту же тяжёлую чёрную лакированную мебель и услужливое улыбающееся лицо Чуньцао.
— Как же так? Как же так? — На лбу её выступили крупные, как бобы, капли пота. Она натянула одеяло на голову. — Я хочу спать! Хочу спать!..
«Засну — и вернусь обратно!»
Но сон не шёл. Когда же она наконец забылась и снова открыла глаза, то по-прежнему была в той же комнате, на той же тёплой лежанке.
Тонян спросила:
— Четвёртая госпожа, что с вами? Вставайте скорее, ужинать пора.
— Нет-нет-нет! — испуганно залепетала Доу Чжао. — Мне нужно обратно! Я ещё не увидела, как Вэйгэ женится, не устроила замужество Иньцзе… Мне надо вернуться! Надо!
Служанки в растерянности переглядывались, а Сянцао с воплем выбежала вон:
— В Четвёртую госпожу вселился злой дух! В Четвёртую госпожу вселился злой дух!
Встревожились отец и мать; даже дед, поддерживаемый тётушкой Дин, с мрачным лицом появился в её комнате.
— Может, позвать даосского наставника Сюя из обители Саньцин? — тихо предложила тётушка Дин.
Но едва она произнесла это, дед сердито зыркнул на неё. Он уже готов был отчитать её, как вдруг краем глаза заметил, что у невестки, госпожи Чжао, заблестели глаза, — и проглотил готовые слова.
Доу Шиин знал, что отец пуще всего не терпит россказней о духах и чудесах, но, видя, что тот молчит, понял: отец нехотя согласился. Он подал знак жене и тихо сказал:
— Может, и впрямь позвать даосского наставника Сюя?
Чжао Гуцю, прижимая к себе оцепеневшую, будто отуманенную дочь, корила себя без конца.
В последние дни она только и делала, что ссорилась с Доу Шиином, и совсем упустила из виду повседневную жизнь дочери. Случись с девочкой беда… Ей страшно было даже помыслить.
— Медлить нельзя! — сказала мать. — Пошлём сейчас же кого-нибудь в обитель Саньцин за наставником Сюем.
Дед не проронил ни слова.
Отец немедленно велел позвать Гаошэна и всё ему наказал.
Мать осталась при Доу Чжао.
Девочке не спалось. Она без конца гладила материнскую руку.
Тёплая, мягкая, нежная, упругая… Такое не придумаешь в воображении.
И сладость сахара во рту, и крошки печенья на лежанке!
«Неужели я в самом деле вернулась в прошлое?
Вернулась в детство?
А чем тогда было всё, что я прожила?
Чем была боль родов?»
Доу Чжао совсем растерялась.
Наставник Сюй изловил в доме Доу духа-лиса.
Настоятель Туюань из монастыря Фаюаньсы объявил, что её преследует злой дух, и нужно сорок девять дней служить службы.
Настоятельница Фалинь из храма Няннянмяо сказала, что её сглазили недобрые люди, и надо восемьдесят один день жечь неугасимую лампаду, чтобы отвести беду.
Мать и тётушка Дин втайне от деда и отца пригласили ещё и шаманку Пэн-сяньгу, которая устроила в доме целое представление. Лишь после этого болезнь Доу Чжао понемногу отступила.
Все в доме вздохнули с облегчением.
Мать забросила хозяйство и дни и ночи проводила у её постели. Боясь, что девочке скучно, она приставила к ней четырёх служанок-ровесниц для игр, позвала в дом ювелира делать для неё украшения, пригласила портного шить обновки. В покоях Доу Чжао стало людно и шумно, как в праздник.
Впервые в жизни она купалась в таком безоглядном баловстве — слёзы готовы были брызнуть из глаз.
Мать прижимала её к груди и легонько похлопывала по спинке:
— Шоугу, умница моя, где у тебя болит? Хочешь, Сянцао с тобой поиграет?
После того как в покоях Доу Чжао одна за другой случались беды, всех, кроме Тонян — которая не побрезговала «одержимой» барышней и дни и ночи ходила за ней, не смыкая глаз, — поменяли, в том числе и только что приставленную Сянцао.
Доу Чжао покачала головой.
Мать подумала и высыпала на тёплую лежанку шкатулку жемчуга:
— Красиво? Хочешь, сделаем нашей Шоугу жемчужную рубашку?
Круглые жемчужины раскатились по лежанке, переливаясь мягким блеском.
Доу Чжао набирала их в ладони и сыпала вниз; жемчуг стучал, как дождевые капли.
Даже за пятнадцать лет в звании хоу-фужэнь она не позволяла себе такой роскоши.
Мать улыбалась.
Потом повезла её в монастырь Фаюаньсы — исполнить обет.
Настоятель Туюань, увидев, что глаза девочки снова ясные, убедил мать пожертвовать на печать тысячи списков «Сутры лотоса»:
— Это будет моление и о здравии Четвёртой госпожи!
Мать без колебаний согласилась:
— Тогда напечатаем две тысячи.
Настоятель не мог скрыть радости, сложил ладони перед матерью и пригласил её в келью — выбрать освящённый предмет.
Мать понесла Доу Чжао туда.
Девочка выбрала подвеску из агата с белёсыми прожилками.
Мать осталась довольна и в сопровождении настоятеля пошла смотреть на недавно заложенную пагоду Яньта.
— Если я возьму все расходы на себя, сможет ли бодхисаттва укрыть Шоугу от бед, даровать ей мир, здоровье и долгую счастливую жизнь?
— Сможет! Сможет! — Настоятель сиял так, что не видно было глаз. — Отчего же не сможет? Эта пагода и затевается ради накопления благих заслуг такими, как вы, творящими добро!
Мать провели в боковую залу пить чай и обсуждать строительство пагоды.
Доу Чжао стояла на крытой галерее и смотрела на распахнутые двери зала Великого Будды, где сиял золотом Шакьямуни. В груди у неё поднялось необъяснимое волнение.
Она вбежала в зал, опустилась на круглую молитвенную подушку.
— Бодхисаттва, если всё это — лишь сон о просе, молю: не дай мне проснуться! — благоговейно припала она к полу. — Если же это прошлая и нынешняя жизнь, молю: позволь мне служить матери до её глубокой старости!
Будда взирал на смертных с улыбкой — безмятежный, тихий, любящий и милосердный.
※※※※※
Вернувшись домой, они услышали от вошедшей Юйцзань:
— Госпожа из семьи Ван из Наньва приехала навестить Четвёртую госпожу!
Доу Чжао, сидевшая на руках у матери, замерла.
«Госпожа из семьи Ван из Наньва» — это, должно быть, невестка Ван Инсюэ.
Признаться, с обеими невестками Ван Инсюэ — Гао и Пан — она была знакома.
Отец Гао-ши, Гао Юаньчжэн, славился каллиграфией и когда-то был сослуживцем Ван Синъи, а потом вместе с её отцом Доу Шиином и Шестым дядюшкой Доу Шихэном служил в Академии Ханьлинь. Гао-ши из семьи потомственных учёных: она не только прекрасно писала, но и разбиралась в Четверокнижии и Пятикнижии. За те десять лет, что её муж Ван Чжибин сопровождал отца в ссылку в Синин, она вела дом, ухаживала за свекровью и сама выучила старшего сына Ван Наня грамоте. Ван Нань в пятнадцать лет получил степень сюцая, в девятнадцать — цзюйжэня, в двадцать один — цзиньши. Когда в знатных семьях заходила речь о старшей невестке рода Ван, все невольно поднимали палец в похвалу её «добродетели и мудрости».
Пан-ши, девичье имя Юйлоу, была дочерью местного торговца. Собой на редкость хороша; искусна в рукоделии, в ведении хозяйства и в счетах. Отец её не хотел отдавать дочь кому попало. Увидев, что Ван Чжибяо уже за двадцать, а он всё не женат, он, уважая благородство Ван Синъи и преклоняясь перед учёной семьёй Ван, приготовил пятьсот лянов приданого и сам предложил породниться.
Пан Юйлоу поначалу презирала мужа: он был и красив, но уж больно прост. Лишь когда Ван Синъи вернули на службу, она наконец решила жить с Ван Чжибяо по-настоящему — и так ловко им вертела, что он не смел шагу ступить в сторону: слово жены было для него выше слов отца и старшего брата.
В прежней жизни именно благодаря ей Доу Чжао узнала замыслы Ван Инсюэ и расстроила сватовство младшего брата Доу Сяо.
Если прикинуть время, сейчас Пан-ши уже, наверное, вышла за Ван Чжибяо.
Только вот кто приехал нынче: Гао-ши или Пан-ши?
Доу Чжао вдруг захотелось повидать Пан-ши.
Если это она — при её-то алчности, может, удастся устроить для Ван Инсюэ целый спектакль!
Доу Чжао сжала губы в улыбке. Но тут Юйцзань ввела в комнату степенную и добродетельную Гао-ши.
Девочка сразу сникла.
Гао-ши присела перед Чжао Гуцю в поклоне:
— Седьмая госпожа, лучше ли Четвёртой госпоже?
Она с участием посмотрела на Доу Чжао.
Та опустила ресницы.
Мать сухо ответила:
— Благодарю заботу старшей госпожи Ван. Шоугу уже здорова. — И велела служанке подать Гао-ши стул.
Гао-ши поблагодарила и села, держа спину безупречно прямо.
— Я здесь уже довольно долго, — тихо заговорила она. — Скоро Новый год, а дома — и старые, и малые, невестка только-только вошла в дом. Дел невпроворот. Думаю на днях возвращаться. О деле Инсюэ я скажу прежнее: раз с нашей стороны не будет приданого, то и с вашей стороны не нужно свадебных даров. Назначьте день — известите нас. Пусть дорога дальняя, но мы, брат с невесткой, непременно приедем проводить её. Только уж приготовьте тогда два лишних стола угощения.
Слова её прозвучали твёрдо и открыто.
Доу Чжао изумилась.
Как же так? Гао-ши слывёт добродетельной — а в деле Ван Инсюэ говорит с таким праведным видом?
Мать едва заметно улыбнулась и неопределённо ответила:
— Тогда не смею задерживать старшую госпожу Ван. — Небрежность её была очевидна.
Гао-ши изменилась в лице; грудь её вздымалась, и лишь спустя время она успокоилась и с укором проговорила:
— Седьмая госпожа, зачем женщине мучить женщину! Я знаю свою золовку: она не из тех, кто лишён стыда. Если вы таите обиду, спросите с Доу Ваньюаня! А моя золовка… у неё не было выбора.
Сказав это, она с помрачневшим лицом повернулась и вышла.
Оставшись без посторонних, мать сразу дала волю чувствам:
— Что она хотела сказать? Будто Ван Инсюэ довёл до беды сам Доу Ваньюань?
Доу Чжао едва не прыснула.
«Ты знаешь! Да что ты знаешь?
Если бы знала, почему через пятнадцать лет отказалась взять Доу Мин в невестки?
Не оборвись тогда внезапно сватовство Доу Мин, разве Ван Инсюэ стала бы заглядываться на Вэй Тинъюя?»
Интересно, что наплела Ван Инсюэ Гао-ши? Та с таким достоинством за неё заступалась!
Доу Чжао вспомнила младшего брата Доу Сяо: он был младше неё на пять лет, а Доу Мин — на два года.
«Выходит, я ещё недостаточно знала свою вторую мать!»
Доу Чжао скривила губы.
Прежде, ничего не зная наперёд, она и то заставляла Ван Инсюэ утирать пот. А теперь, когда будущее ей ведомо, когда все ходы просчитаны, — неужели испугается?
От этой мысли ей стало жарко.
---
Глава семнадцатая. Осенний веер
Мать была женщиной гордой: раз уж согласилась впустить Ван Инсюэ в дом, то не стала цепляться к таким мелочам, как срок её вступления.
Когда «болезнь» Доу Чжао немного отпустила, мать пригласила Первую и Третью тётушек обсудить, как принимать Ван Инсюэ. А Доу Чжао отправили во двор играть со служанками в «прыжки через верёвку».
Четырёх младших служанок звали Сюаньцао, Моли, Цюкуй и Хайтан. Матери пришлась по нраву верность Тонян, и она дала ей имя Сусинь — в пару к Юйцзань, которая прежде служила матери, а теперь была приставлена к Доу Чжао. Вместе они стали старшими служанками покоев Четвёртой госпожи.
Тонян новое имя очень нравилось, но для Доу Чжао имя «Тонян» имело особый смысл, и она по-прежнему звала её так. Оттого служанки в покоях Доу Чжао путались: одни говорили «Сусинь», другие — «Тонян», и выходило немало забавного. К счастью, Тонян не обижалась: каким именем ни окликни — она на любое отзывалась с радостью.
Доу Чжао не была на самом деле двухлетней крохой, и «прыжки через верёвку» её, понятно, не увлекали.
Ей хотелось поискать в дедовом кабинете книги о духах и чудесах. В мире чего только не бывает: если она вдруг вернулась в детство, точно переродилась заново, — значит, с кем-то такое наверняка уже случалось. Ей не терпелось найти хоть малую зацепку в старинных хрониках и сборниках.
Доу Чжао велела Тонян нести её в кабинет деда.
Тонян тотчас отбросила верёвку и понесла её в Хэшоутан.
Огибая лотосовый пруд, Доу Чжао увидела матушку Юй: та стояла у искусственной скалы из озёрного камня и разговаривала с мужчиной средних лет в тёмно-зелёном халате из лучанского шёлка.
Они таились, оглядывались — вид у обоих был подозрительный.
Подумав, Доу Чжао указала на пруд и сказала Тонян:
— Идём туда!
Тонян, ничего не заподозрив, прошла по изогнутому каменному мостику к скале.
Матушки Юй и того мужчины уже и след простыл.
С сомнением в душе Доу Чжао покинула пруд — и лицом к лицу столкнулась с Первой и Третьей тётушками.
Она спустилась на землю и церемонно им поклонилась.
Первая тётушка подхватила её на руки:
— Шоугу всё милее день ото дня!
— И не говори, — улыбнулась Третья тётушка, гладя её по голове. — Точь-в-точь как Седьмая невестка в детстве.
Но улыбки их постепенно угасли.
— Эх, — вздохнула Первая тётушка. — Происхождение Ван Инсюэ у всех на виду. Родись у неё мальчик — Седьмой невестке, при всей её добродетели, пришлось бы отступить.
«Значит, о беременности Ван Инсюэ известно и им».
Брови Доу Чжао дрогнули.
— Такова судьба, — грустно промолвила и Третья тётушка.
Видимо, сочтя, что при ребёнке вздыхать о таком не годится, Первая тётушка через силу улыбнулась:
— Мы с тобой как те, кто плачет над книгой, — зря тревожимся о чужих бедах. Просто Седьмая невестка до поры не знала забот; а столкнулась с бедой — понемногу и повзрослеет. Гляди, как она теперь неплохо со всем управляется?
Третья тётушка кивнула, ласково расспросила Тонян, а узнав, что они идут к деду, наказала быть осторожнее — не поскользнуться, не упасть — и вместе с Первой тётушкой вышла за вторые ворота.
У Доу Чжао разом пропала охота идти в Хэшоутан. Она велела Тонян:
— Вернёмся в главные покои.
Тонян молча исполнила, и вскоре они были на месте.
Доу Чжао побежала во внутренние покои.
Мать сидела на тёплой лежанке у окна и говорила с матушкой Юй:
— …Наложница Цуй — родная мать Седьмого господина. Двести лянов свадебного выкупа — для неё не зазорно. А возьмут ли их Ван — их дело; наше дело — послать. «Есть ли деньги, нет ли — женись к Новому году». Пусть она и наложница, а всё же новая жена: войдёт в дом двадцать второго числа двенадцатой луны — как раз к Малому Новому году. А в праздник можно будет пройтись по семьям, показаться родне. — Мать отхлебнула чаю и продолжала: — Для новой жены отведём двор Сися…
— Седьмая госпожа! — ахнула матушка Юй, не дав ей договорить. — Как же так! Двор Сися — сразу за кабинетом Седьмого господина…
Мать движением руки остановила её:
— Умудрились же они спутаться через всю Северную Чжили! А если будут у меня перед глазами — разве это сделает их чище?
Матушка Юй потеряла дар речи.
— Да и не хочу я смотреть на их воркованье, — тихо прибавила мать. — Отпускаю Ван Инсюэ — и себя отпускаю.
Доу Чжао готова была рукоплескать матери.
Именно так.
Мир велик, но нет в нём ничего важнее себя.
Если сама себя не пожалеешь — с какой стати тебя пожалеют другие?
Раз Ван Инсюэ противна, к чему насиловать себя и строить из себя добродетельную?
Она и сама поняла это лишь после тридцати.
Доу Чжао тихо сказала Тонян:
— Последи за матушкой Юй. Куда пойдёт, с кем встретится.
Тонян кивнула.
А Доу Чжао весело бросилась к матери:
— Матушка! На заднем дворе расцвели зимние сливы. Пойдём любоваться!
Мать рассмеялась и поцеловала её в щёчку:
— У матушки дела. Поиграй с Тонян.
Доу Чжао хотелось только одного — быть рядом с матерью.
Мать и не тяготилась: управляясь с домашними делами, она то и дело забавляла дочь.
Вдруг пришёл отец. Не стесняясь полной комнаты служанок, он, как сокровище, вынул из-за пазухи шпильку из червонного золота с вставленной в неё зелёной яшмой.
— Нравится? — заискивающе глядя на мать, спросил он. — Я нарочно заказывал в управе Чжэньдина.
Стержень шпильки так и горел золотом; навершие — зелёное-зелёное, как капля воды, — походило на слезинку на щеке красавицы.
— Красивая! — Мать долго вертела шпильку в руках, потом велела матушке Юй убрать её: — Будет Шоугу в приданое.
Отец смутился:
— Это же тебе… А Шоугу я потом отдельно куплю.
Мать улыбнулась, сжав губы:
— То, что ты ей купишь потом, — твоя забота. А это — моя.
— Что моё — то и твоё, — пробормотал отец, явно не решаясь что-то сказать.
Мать улыбнулась:
— Ты, верно, пришёл спросить о вступлении Ван Инсюэ? Я уже распорядилась… — И повторила отцу всё, что говорила матушке Юй.
Отец ответил «а», но особого любопытства не выказал; было похоже, что он хотел о многом сказать, да не знал как.
На некоторое время воцарилось молчание.
Потом отец неловко поднялся и пробормотал:
— Ты занята, я, пожалуй, пойду.
Мать с улыбкой встала:
— Провожать не буду. — И кликнула Ханьсяо: — Проводи Седьмого господина! — А сама села и, опустив голову, защёлкала счётами.
Отец постоял немного, но мать так и не подняла головы. Взгляд его потускнел, и он вышел.
Матушка Юй окликнула:
— Седьмая госпожа…
Мать и глазом не повела:
— Скоро Новый год, людей найти трудно. Поторопи внешних управляющих с убранством для новой жены.
— Слушаюсь, — бессильно вздохнула матушка Юй и вышла.
Мать отбросила счёты, со смехом взяла Доу Чжао на руки:
— Пойдём-ка любоваться сливами!
Доу Чжао заулыбалась.
Время — лучшее лекарство: как бы ни болела рана, со временем она затянется.
«Матушка, я всегда буду рядом.
Развею твоё одиночество, утолю твою боль».
Глядя на белое, как яшма, лицо матери, Доу Чжао давала себе клятву. Весело ухватив мать за руку, она вприпрыжку побежала с нею в задний сад.
※※※※※
Вечером Тонян доложила:
— Матушка Юй никуда не ходила. Виделась только с управляющими и их жёнами.
«Кто же тогда был тот мужчина?»
Доу Чжао грызла палец и размышляла.
А наутро в дом Доу приехала с новогодними подарками её тётка с дочерью — старшей двоюродной сестрой Чжао Бижу.
— В такую-то стужу! — Мать поспешно провела тётку и сестру во внутренние покои, сама усадила тётку на тёплую лежанку, взяла у служанки горячий чай и почтительно подала. — Могли бы прислать слугу! Зачем же сами-то!
Тётке было на вид чуть за тридцать. Одета в синюю, шитую золотом кофту с широкими рукавами; в волосах — пара золотых шпилек с нефритовыми тыквами. Среднего роста, чуть полновата, кожа белая; улыбается — глаза сходятся полумесяцами, очень приветливая.
Она поманила Доу Чжао с рук Тонян:
— Иди-ка к тёте, посиди со мной.
Мать посадила Доу Чжао на лежанку.
Чжао Бижу присела перед матерью в поклоне.
Мать обняла её:
— Наша старшая сестрица ещё подросла — вот-вот меня догонит.
Тётка с шутливой досадой сказала:
— Растёт, да ума не набирается. Что толку!
Чжао Бижу застенчиво улыбнулась.
Ей было одиннадцать, руки и ноги длинные, кожа — снега белее; уже угадывалось будущее пленительное изящество.
Мать усадила её на лежанку, и все, расположившись вокруг столика, принялись за угощение и разговоры.
— …Твой старший брат дважды провалился на весенних экзаменах. Теперь собрал все силы — мечтает, чтобы его имя занесли в золотой список. Со мной даже не разговаривает, — улыбалась тётка. — Мне дома скучно, вот и взяла Бижу — решила тебя навестить. — И спросила: — Как ты поживаешь?
Мать скрывала правду:
— Как всегда. С утра до ночи в хлопотах, а чем занята — и сама не поймёшь.
Тётка промолчала, отпила чаю и сказала Чжао Бижу:
— Раз уж приехали, иди поиграй с сестрицей.
Чжао Бижу тоненько ответила «слушаюсь» и послушно спустилась с лежанки.
Мать насторожилась.
— У меня к тебе разговор, — с серьёзным лицом прибавила тётка.
Мать ответила «да», и в глазах её уже блеснули слёзы.
Доу Чжао вспомнила матушку Юй и мужчину в зелёном халате у пруда.
Выйдя из внутренних покоев, она вырвалась от Чжао Бижу и со всех ног побежала к главным воротам.
За воротами тот самый мужчина в тёмно-зелёном халате разговаривал с одним из управляющих семьи Доу. Позади него стояла телега, доверху гружённая вещами; слуги без остановки перетаскивали их в дом.
«Так это управляющий семьи Чжао!»
Доу Чжао побежала обратно ко вторым воротам и столкнулась с запыхавшейся, взмокшей Чжао Бижу.
— Ты… ты куда? — тяжело дыша, спросила та, схватившись за живот. — Бегаешь быстрее зайца!
Доу Чжао припомнила их первую встречу.
Чжао Бижу, изящно держа чашку, глядела на неё с мягкой и в то же время исполненной достоинства улыбкой: «После смерти тётушки отец с матушкой хотели взять тебя к нам, чтобы ты росла с нами, сёстрами. Но ты не пожелала: при всех укусила матушку за руку и кричала: “Не поеду к вам!” Матушке пришлось ни с чем вернуться…»
Тогда от этих слов ей стало не по себе — будто осенним веером по лицу провели: вроде и правда, а всё невпопад.
Теперь же… она засомневалась.
---
Глава восемнадцатая. Весеннее тепло
Чжао Бижу взяла Доу Чжао за руку, и они неспешно пошли обратно.
Доу Чжао спросила:
— Что я больше всего люблю есть?
Чжао Бижу удивилась, но кротко ответила:
— Всё, что сладкое и хрустящее.
Доу Чжао снова спросила:
— А когда ты была у нас в прошлый раз?
Чжао Бижу посмотрела на неё ещё удивлённее:
— За день до начала зимы. Отец прислал нас с сестрой спросить, вернулся ли дядя. Ещё мы отвозили тётушке таблицу «девяти стуж». Тётушка подарила нам по цветку из жемчуга. А сестра полдня играла с тобой в верёвочку. Что-нибудь случилось?
Доу Чжао покачала головой.
«Семьи так близки! Почему же, когда тётка приехала забирать меня к ним, я её укусила?»
Вернувшись в главный двор, они увидели: все служанки стоят на галерее. Завидев Доу Чжао и Чжао Бижу, Ханьсяо почтительно поприветствовала гостью и с улыбкой сказала:
— Барышня, пройдите пока в боковую комнату. Госпожа Чжао беседует с нашей госпожой.
Чжао Бижу недоумённо глянула на окна главного дома, но послушно пошла за Ханьсяо. А Доу Чжао шмыгнула во внутренние покои и услышала возмущённый голос тётки:
— …Это неслыханно! Если из семьи Ван кто-нибудь явится — ты ни слова не говори, не роняй себя. Я сама поговорю с этой Гао-ши!
Мать отвечала со слезами в голосе:
— Не надо, невестка! Только поднимем шум — и дадим Ван повод говорить. Что ни говори, виноват сам Ваньюань.
Тётка тяжело вздохнула и после паузы проговорила:
— Слишком у тебя, сестрица, сердце мягкое!
Мать улыбнулась:
— Муж и жена — одно целое. Упадёт он лицом в грязь — и мне не будет чести. Спасибо тебе, невестка, только прошу: не рассказывай брату. Невелико дело — наложницу взял; не станем же мы тревожить моего брата, чтобы придать дому Доу блеска?
— Понимаю, — ответила тётка. — Я тогда приеду тайком, одна.
— Спасибо, — поблагодарила мать. — По-моему, чем тише всё пройдёт, тем лучше.
Тётка кивнула. И двадцать второго числа двенадцатой луны действительно приехала одна. Когда Первая тётушка спросила, тётка отвечала только, что дядя сидит дома над книгами. Первая тётушка не стала допытываться, взяла её под руку и повела в цветочную залу — знакомиться с Третьей, Четвёртой и Шестой тётушками и прочей роднёй. Составили два стола для игры в мадяо, начались ставки. Женщины дома Доу кто сел за игру, кто смотрел, смех и шутки не умолкали.
Из мужчин позвали лишь братьев отца: беседовали, пили чай.
Из семьи Ван не приехал никто.
Паланкин с Ван Инсюэ остановился прямо у цветочной залы. Ван Инсюэ, одетая в розовую кофту-бэйцзы с тканым узором «розы», вышла, поддерживаемая служанкой, и в зале поднесла матери чай — на том обряд и свершился.
Матушка Юй увела Ван Инсюэ во двор Сися. А в зале продолжали играть и беседовать, и только к третьей страже гости понемногу разошлись.
Ван Инсюэ облегчённо вздохнула.
Служанка, поддерживавшая её, надула губы:
— Зря вы, барышня, отговорили старшую госпожу приехать! Разве так встречают новую жену?
— Не болтай, — нахмурилась Ван Инсюэ. — Я иду в наложницы — разве это слава? Приехала бы старшая госпожа — только приняла бы унижение. Следи за языком. Ещё раз услышу подобные дерзости — тотчас отошлю тебя обратно в Наньва.
Служанка покраснела глазами и присела:
— Никогда больше не посмею.
Ван Инсюэ всё не успокаивалась и наказывала снова и снова:
— Под чужим карнизом приходится гнуть голову. Сиди смирно, не накликай беды.
Служанка покорно кивала.
Тут доложили:
— Пришёл Седьмой господин!
Глаза Ван Инсюэ вспыхнули.
Доу Шиин быстро вошёл.
Ван Инсюэ поспешила навстречу и, приседая, спросила:
— Седьмая госпожа… знает?
— Знает! — улыбнулся Доу Шиин. — Она меня сама к тебе отправила.
Ван Инсюэ взволнованно проговорила:
— Благодарю Седьмую госпожу: она сохранила мне лицо. Отныне я буду почитать её, как родную сестру.
— А разве раньше ты не считала Гуцю родной сестрой? — пошутил Доу Шиин. — Я же говорил: Гуцю очень добродетельна.
Улыбка Ван Инсюэ на миг застыла:
— В этом деле я сама была неправа. Я перед сестрой Гуцю в большом долгу; боялась, что она мною гнушается. Пусть в душе я и считаю её родной сестрой, но не знала, примет ли она меня как сестру… Теперь вижу: это были пустые страхи. Мне далеко до её великодушия.
Доу Шиин рассмеялся с гордым видом.
Ван Инсюэ помрачнела взглядом, но тут же вернула улыбку.
Проводили бога очага, вымели пыль — и настал канун Нового года.
Восточная и Западная Доу вместе поехали в деревню Бэйлоу — принести жертвы предкам.
Ван Инсюэ, опустив глаза, следовала за Чжао Гуцю. Когда чей-нибудь взгляд падал на Ван Инсюэ, Доу Чжао, державшаяся за материнскую юбку, звонко говорила: «Тётя Ван-наложница!» Люди понимающе переглядывались и принимались нахваливать наружность Ван Инсюэ. Матушка Юй тут же поясняла: «Это дочь семьи Ван из Наньва», — отчего лицо Ван Инсюэ заливалось багровым румянцем.
Мать раз-другой прикрикнула на матушку Юй, и та при посторонних больше о Ван Инсюэ не заговаривала.
Доу Чжао жалела лишь о том, что сама ещё мала.
Ван Инсюэ с благодарностью взглянула на мать.
Мать сделала вид, что не заметила, и продолжила весёлую беседу с роднёй.
Впрочем, происхождение Ван Инсюэ всё равно стало известно.
В праздники Ван Инсюэ пряталась дома и не хотела ездить к родне с новогодними визитами:
— Там всё почтенные госпожи; мне негоже ездить с ними.
Матушка Юй с улыбкой уговаривала:
— Что тут негожего? Госпоже с вами и веселее, и есть кому подать чай.
Ван Инсюэ совсем смутилась. Отец нахмурился и посмотрел на мать:
— Это твоё распоряжение?
Мать, потупившись, отхлебнула чаю и спокойно сказала:
— Раз так — пусть наложница Ван остаётся дома. Нечего ей и тревожить плод!
Отец хотел что-то сказать, но смолчал.
Мать взяла Доу Чжао и вышла.
Отец тотчас нагнал её и вполголоса проговорил:
— Родня только посмеётся над нами.
— Я поняла, — без выражения ответила мать. — Вот родится ребёнок — сказать родне, что он недоношенный?
— Ты! — Отец сверкнул глазами.
Мать уже села в экипаж.
Отец топнул ногой и только после долгого колебания нехотя забрался следом.
Доу Чжао зарылась в подушки в глубине экипажа и тяжело вздохнула.
Опасения матери не напрасны.
Такие мелочи досаждают пуще беды.
Словно блоха: не трогаешь — кусает до зуда; займёшься ею — и говорить стыдно.
Разве отец не обещал отослать Ван Инсюэ в усадьбу?
Надо будет после Нового года напомнить ему!
Пока Доу Чжао размышляла об этом, подошёл её третий день рождения.
Отец, мать, Ван Инсюэ, дед, бабушка, тётушка Дин, тётка и тётушки из дома Доу прислали ей подарки; мать отдарила «лапшой долголетия». Слуги во дворе кланялись ей и поздравляли, и мать каждому пожаловала по пять цяней серебра. Радовались все, как в большой праздник.
Отгремел праздник фонарей, и ветер уже не обжигал лицо.
Пришла пора весенней пахоты.
Доу Чжао подумала и стала проситься к бабушке.
Мать удивилась:
— Мы же виделись на Новый год!
— И поговорить не успели, — отвечала Доу Чжао. — На жертвоприношении бабушка стояла далеко. За новогодним ужином молчала. Отец велел мне не спать до полуночи вместе с дедом… А в первый день года, когда я пошла к бабушке с поклоном, она уже уехала в усадьбу.
— Она же оставила тебе красный конверт! — улыбнулась мать, взяла с хрустального блюда цветок персика и воткнула ей в пучок. — Что ты ещё задумала?
— Ничего я не задумала, — пробормотала Доу Чжао.
А про себя подумала: «Бабушка, умирая, оставила усадьбу мне. Я поставила туда надёжных людей и немало вложила сил, чтобы усадьба не боялась ни засухи, ни наводнений. Это одно из немногих дел, которыми я по-настоящему гордилась».
В этой жизни её не отправили в усадьбу, но к бабушке и к усадьбе она питала глубокую, нежную привязанность.
— Через несколько дней съездим, — видя, что дочь расстроилась, пообещала мать. — Вот закончится пахота, твой отец поедет с управляющими осматривать поля. Поедем с ним.
Дед не любил бабушку — в доме Доу это не было тайной. Чтобы не гневить деда, мать, как и все в семье, старалась не замечать её.
Вспомнив добрую старую женщину, Доу Чжао загрустила.
Мать улыбнулась:
— Давай съездим к твоему дяде? Мы давно не «возвращались» в Аньсян.
Доу Чжао заметила: о родном доме мать всегда говорит «возвращаюсь», будто дом Доу — чужой. Так, кажется, у большинства женщин. Но не у неё.
Выйдя замуж в семью Вэй, она только вздохнула с облегчением: будто расправила плечи, и даже взгляд стал яснее — словно после долгой неволи подняла голову.
Может, оттого, что и сама никогда не считала дом Доу родным?
Размышляя об этом, Доу Чжао отправилась с матерью в Аньсян.
В деревне не держались строгих церемоний.
Тётка, узнав о приезде, с двумя дочерьми вышла встречать их к воротам.
Со старшей, Чжао Бижу, Доу Чжао уже зналась. Вторую звали Чжао Сюжу, ей было девять; третью — Чжао Чжанжу, пять лет. Сёстры походили друг на друга; только Сюжу была застенчива, а Чжанжу — живая. Едва увидев Доу Чжао, она потащила её в дом:
— Тётушка Пэн нажарила каштанов в сахаре! Матушка сказала: будем есть, когда вы приедете!
Доу Чжао чуть не упала от резкого рывка и побежала следом.
Тонян поспешила за ними.
Все со смехом вошли в ворота.
Дом Чжао стоял на краю деревни. За чёрными воротами с медными кольцами слева была конюшня, справа — навес, под которым стояли телеги и утварь. В двух боковых флигелях жили работники. За вторыми воротами — пятикомнатный дом из синего кирпича, по сторонам два флигеля по три комнаты, окна затянуты белой корейской бумагой. У крыльца — старая софора в обхват. Чисто, просторно, добротно.
Мать с тёткой только вошли, как Чжао Чжанжу уже втащила в комнату тётушку Пэн с блюдом каштанов в сахаре и торопила Доу Чжао:
— Скорее! Остынут — невкусно!
Все опять рассмеялись.
Когда наконец уселись, Чжао Бижу и Чжао Сюжу, как и положено старшим сёстрам, чистили каштаны Доу Чжао и Чжао Чжанжу.
Мать с тёткой сидели на тёплой лежанке и беседовали:
— По срокам брат, должно быть, уже на экзамене?
— Да, — с тревогой отозвалась тётка. — Если и теперь не выдержит, опять ждать три года.
Мать помолчала и осторожно проговорила:
— Я слышала от Юй Дацина, ты на днях продала десять му хорошей земли…
Тётка покраснела и тихо сказала:
— Это я ещё до Нового года заняла. Не посмела сказать твоему брату. Он уехал в столицу — тогда и продала землю, покрыла долг… — И торопливо прибавила: — Ты не беспокойся. У меня есть и приданое, только оно в списках; боялась, что брат узнает и рассердится, потому и не трогала.
Следующая глава 👇