Пурпур девяти небес
Часть 8
Предыдущая глава 👇
Глава двадцать вторая. Дядя
О чём говорил дядя с дедом, Доу Чжао было неведомо, но вернулся он мрачнее тучи.
— Жуйфу, — встревоженно подошла к нему тётка, — что сказал старый господин?
— Что хорошего он мог сказать! — холодно усмехнулся дядя. Взгляд его скользнул по тёплой лежанке и упал на Доу Чжао: та сидела в углу с шерстяным мячиком в руках и смотрела на него большими, ясными, как утренние звёзды, глазами, полными любопытства. У него защемило сердце. Доу До — дед девочки, Доу Шиин — её отец; горькие слова уже подкатили к горлу, но он сдержался. Боясь напугать ребёнка своим видом, дядя через силу растянул губы в улыбку и ласково спросил жену:
— Дети обедали?
— Да, — ответила тётка и, проследив за взглядом мужа, оглянулась на Доу Чжао; в глазах у неё заблестело. — Девочка будто чувствует, что матери больше нет: не плачет, не капризничает; что ни дам — всё ест… А ведь раньше то не хочу, это не буду… Сколько же ей ещё предстоит натерпеться?
Дядя удручённо опустил голову:
— Я как раз хотел с тобой об этом поговорить…
— Говори, — тётка достала платок и отёрла уголки глаз. — Когда я вошла в ваш дом, Гуцю было пять… В нашу брачную ночь она ни в какую не хотела уходить — говорила, что я ей как сестра, и требовала спать со мной… Я растила её до шестнадцати и сама отдала в дом Доу. Она мне золовка, но ещё больше — дочь родная… О её деле можешь со мной не советоваться: как решишь — так и сделаю, ни слова против не скажу.
— Сяоэ! — Дядя благодарно сжал ей руку. — Тяжело тебе пришлось все эти годы!
— Мы муж и жена, — тётка покраснела до ушей, — не говори так. — Смутившись, она села на лежанку, взяла Доу Чжао к себе на колени и стала укачивать: — Сестрицы пошли вздремнуть. Поспи и ты, ладно? Поспишь — будут силы играть. Хочешь поиграть с сестрицами?
Доу Чжао всё это время ждала дядю.
Если она притворится спящей, дяде с тёткой будет легче говорить без оглядки.
Она кивнула и зевнула.
Тётка сняла с неё верхнюю кофточку, укутала одеялом и, держа на руках, легонько похлопывала по спинке. Потом велела своей доверенной служанке подать дяде горячего чаю и наказала:
— У нас с господином разговор. Постой снаружи, последи.
Служанка вышла.
Дядя и тётка сели рядом на лежанке.
— Я хочу взять Шоугу к нам надолго, — сказал дядя.
У Доу Чжао, лежавшей с закрытыми глазами, дрогнуло ухо.
Тётка ничуть не возразила:
— Приедет Шоугу — как раз будет подружка Чжанжу.
В глазах дяди мелькнуло облегчение.
— Ты говорила, что Шоугу помолвлена с сыном сестрицы Тянь. Есть ли какое-нибудь вещественное подтверждение? — негромко спросил он.
— Есть, — отвечала тётка, похлопывая Доу Чжао. — Браслет из белого «бараньего сала» нефрита, который был в приданом сестрицы Тянь.
— Гуцю только что не стало, и в доме Доу, скорее всего, ещё не разбирали её вещи, — тихо продолжал дядя. — Вещами Гуцю всегда заведовала матушка Юй. Пошли-ка ты сейчас верную служанку, пусть она потихоньку разыщет матушку Юй и заберёт залог помолвки Шоугу.
Тётка удивилась, но расспрашивать не стала: позвала служанку и всё наказала.
Дядя объяснил:
— Теперь Гуцю нет, а помолвка Шоугу с семьёй Вэй не была скреплена по всем обрядам. Боюсь, дальше будут трудности. Да и Доу Шиин — пустой человек: стоит женщине на него посмотреть лишний раз, он уж и не помнит, где небо, где земля… — При упоминании отца дядя распалился. — Он сам-то не знает, чего стоит! Ждать, что он устроит судьбу Шоугу, — всё равно что молиться о его скорейшей смерти! Умри он — мы хотя бы по праву могли вмешаться в её дела…
— Тише ты! — зашептала тётка. — Разбудишь ребёнка.
Дядя заглянул к Доу Чжао, увидел, что та лежит с закрытыми глазами, и с облегчением вздохнул; голос его смягчился:
— Если потом Шоугу найдётся хорошая партия, о помолвке можно и не вспоминать. А не найдётся — с этим браслетом не так-то просто будет семье Вэй отказаться.
Глаза Доу Чжао щипало.
Мать умерла — и она стала «старшей дочерью, потерявшей мать», то есть девицей без должного воспитания: в хорошие семьи таких невест не берут.
Дядя всё продумал за неё…
И тут она вспомнила.
Когда мать и свекровь обменялись залогами, она думала, что всё это во сне, и не придала значения. А ведь в прошлой жизни она до самой свадьбы никакого залога не видела; лишь в брачную ночь Вэй Тинъюй показал нефритовую подвеску и пару браслетов, сказав, что это — залоги помолвки двух семей. Она решила, будто их передал семье Вэй отец.
Неужели и в прошлой жизни браслет был у дяди?
Сердце её заколотилось.
Между тем дядя с виноватым видом проговорил:
— Сяоэ, я подумал… не продать ли нам всё родовое имущество, кроме тридцати му жертвенного поля?
— Ах! — ахнула тётка. — Зачем же продавать?!
Доу Чжао тоже испугалась и, приоткрыв веки, стала подглядывать за дядей.
Дядя опустил глаза и тихо сказал:
— Сяоэ, ты была барышней, которая и воды-то пальцем не трогала. А выйдя за меня — и за лежачей свекровью ухаживала, и малую золовку растила, и детей мне рожала, и дом вела, а в страду ещё и поля объезжала… Всё на тебе, и за всё я тебе благодарен… Думал: выучусь, получу степень, добуду тебе расшитый фениксом убор — чтобы и ты могла поднять голову… Но с Гуцю случилось такое, и я не могу ради собственной карьеры бросить единственную сестру… «Только цзиньши попадают в Ханьлинь, только через Ханьлинь входят в кабинет»… Прости меня…
— Да что ты! Что ты! — торопливо заговорила тётка, краснея глазами. — Ты ко мне очень добр. Я знаю. Когда я родила Чжанжу, матушка боялась, что ты мною тяготишься, и нарочно прикупила в Цзяннани хорошенькую девочку — тебе привезти. А ты сказал: «не прокормим» — и не взял…
Дядя смутился, будто его уличили во лжи, и упрямо сказал:
— И правда ведь не прокормить!
Тётка засмеялась, покорно поддакивая:
— Да-да, не прокормить, — а по щекам её катились слёзы.
И Доу Чжао едва не заплакала.
Изящный, красивый дядя рядом с располневшей к средним годам тёткой выглядел не мужем, а младшим братом — и то лет на пять моложе.
Но дядя не забыл, чем обязан жене, помнил её добро и не хотел её огорчать.
— Зачем об этом! — неловко проговорил дядя. — Бижу и другие — моя плоть и кровь, как-никак. — И бросил ей платок: — Вытри слёзы.
Тётка, смеясь, утиралась.
— Я хочу поехать в столицу, навести связи, — сказал дядя. — Попробую выхлопотать настоящую должность. Тогда и заберём Шоугу с собой к месту службы. — Голос его стал горьким. — Но я подсчитал: даже если продать родовую землю, всё равно не хватит… Не могла бы ты… — голос его упал, лицо залилось краской стыда, и он не смел поднять глаза на жену, — одолжить мне своё приданое… Как только появятся деньги — сразу верну…
— Что ты такое говоришь! — с ласковой укоризной отвечала тётка. — Что моё — то твоё! Родители потому и дали мне такое приданое, чтобы мы жили хорошо. Если нам хорошо — значит, и приданое при деле. Что же его не потратить? Если бы ты в таком деле не обратился ко мне, я бы, наоборот, решила, что ты держишь меня за чужую!
Доу Чжао заплакала.
— Шоугу, Шоугу, ты что? — испуганно подняла её тётка. — Что случилось?
Доу Чжао, припав к её плечу, разрыдалась — будто прорвало плотину.
В прошлой жизни, когда мать умерла, дядя не мог тягаться с семьёй Доу. Скрепя сердце он поехал на экзамены, потом на приданое жены выхлопотал должность и хотел взять её с собой. А она при всех укусила тётку и кричала, что не поедет… Дядя ради сестры и так уже подвёл жену; если бы он получил назначение и не поехал — его лишили бы должности, и тогда он ещё больше провинился бы перед тёткой, которая стольким для него пожертвовала… Да и продав всё имущество, не ехать они не могли.
Кто же?
Кто её тогда научил укусить тётку?
Она лишилась матери, но отец и дед были живы; если бы она открыто и бурно не захотела ехать к дяде, тот ничего не смог бы поделать.
И в тех обстоятельствах её сопротивление было для дяди и тётки пощёчиной!
Доу Чжао выпрямилась, перестала плакать; на мокром от слёз личике застыла решимость.
Она найдёт этого человека!
※※※※※
Дядя, как и следовало ожидать, раздобыл нефритовый браслет и отдал его тётке на хранение.
— …Как только пройдут сорок девять дней по Гуцю, я отправляюсь в путь, — говорил он. — Ты приготовь всё дома. Как от меня придёт весть, скажешь, что берёшь Шоугу погостить на несколько дней, — и уедешь с нею к месту моей службы. А когда она войдёт в возраст, вернём её в дом Доу — выдавать замуж. — И прибавил: — Тёще и шурину пока ничего не говори. Перед отъездом навести их, а как устроимся — напишем старикам, повинимся.
Тётка ни мгновения не колебалась:
— Я на днях начну собираться.
Стоявшая у дверей служанка громко кашлянула и возгласила:
— Третий господин! Шестой господин!
— Иди по делам, — тихо сказала тётка. — Я присмотрю за Шоугу.
Дядя кивнул и, откинув полог, вышел.
Тётка причёсывала Доу Чжао и с улыбкой говорила:
— Шоугу, будешь жить с нами, хорошо?
Лицо её было ясным, в голосе слышалась радость: видно было, что решение мужа ей не только не в тягость, но и по душе.
«Тётка — очень хороший человек!»
Доу Чжао сощурилась в улыбке, сладкой, как сахар.
Тётка поцеловала её.
Вприпрыжку вбежала Чжао Чжанжу:
— Шоугу! Шоугу! Под вашим османтусом — муравейник! Пойдём смотреть, как муравьи таскают еду!
Чжао Бижу степенно вошла следом и остановила сестру:
— Тётушки не стало, не бегай где попало. Шоугу ещё нужно пойти к поминальному алтарю — возжечь благовония.
Чжао Чжанжу этого не понимала и, хлопая глазами, спросила мать:
— А куда делась тётушка?
Тётка погладила дочь по голове и с грустью ответила:
— Тётушка ушла на Южное море.
— А! — понимающе протянула Чжао Чжанжу. — Значит, тётушка отправилась повидать Бодхисаттву.
Чжао Бижу отвернулась.
Тётка спустила Доу Чжао на пол и ласково напутствовала:
— Поиграй с сестрицами во дворе.
— Скорей, скорей! — Чжао Чжанжу схватила её за руку и потащила наружу.
---
Глава двадцать третья. Сестра
Крошечные муравьи ровной цепочкой деловито тащили еду в муравейник.
Чжао Чжанжу в полном восторге махала Доу Чжао:
— Скорей! Скорей! — И, присев, раскрошила на землю белую пампушку.
Муравьи тотчас облепили крошки и дружно поволокли их под старую софору.
Доу Чжао неспешно подошла, опустилась на корточки рядом с Чжао Чжанжу и засмотрелась на её простодушное личико.
Она вспомнила дочь Иньцзе.
После потери первого ребёнка и свекровь, и Вэй Тинъюй были ею недовольны; Вэй Яньчжэнь и вовсе без обиняков сказала: «Ваш род Доу из поколения в поколение служит при дворе — неужели некому научить тебя правилам?» — и собиралась прислать из усадьбы Цзинго-гуна опытную мамку-повитуху ходить за нею после выкидыша.
Это значило бы опозориться на весь дом Цзинго-гуна!
Но Доу Чжао пришлось проглотить обиду и с улыбкой сказать Вэй Яньчжэнь, что сама, мол, виновата; взглядом же она взывала к Вэй Тинъюю, надеясь, что он заступится. А этот бессердечный ещё и закивал: «Сестра о тебе же печётся!»
Тогда она от злости и слова не могла вымолвить.
Но то была пора медового месяца, и к тому же она сама понимала свою вину. Позлившись два дня, она остыла.
Чтобы утешить свекровь, она скоро снова понесла и в первый месяц следующего года родила старшего сына Вэйгэ, через тринадцать месяцев — второго сына Вэйгэ-младшего, а когда тому исполнилось три месяца, у неё опять случился выкидыш… С тех пор здоровье её пошатнулось; при виде Вэй Тинъюя ей становилось страшно, — тогда-то она и возвысила наложницу Ху.
Позже, когда она прочно встала на ноги в доме Вэй, оба сына по-прежнему были с нею будто через пелену: как ни старайся, не прильнуть. Ей было невыразимо одиноко — и она, рискуя, родила Иньцзе.
Помня урок с сыновьями, Иньцзе она кормила и растила сама, оттого дочь и льнула к ней всем сердцем: стоило ей на миг исчезнуть из виду, как девочка уже звонко звала «матушка». У Доу Чжао таяло в груди: увидит что-нибудь вкусное, занятное, красивое — и сразу думает, как бы порадовать Иньцзе.
Как-то теперь её девочка без её защиты?
При этой мысли у неё защипало в глазах.
А потом она опомнилась: она ведь вернулась в прошлое — нет больше ни Вэйгэ, ни Вэйгэ-младшего, ни Иньцзе!
В груди будто разверзлась пустота.
Она подняла голову и сквозь приоткрытые створки окна увидела, как дядя о чём-то ожесточённо спорит с Третьим дядюшкой; вид у него был крайне взволнованный.
Семья Доу сильна — что толку дяде спорить, даже если он и прав?
Взять хотя бы Сун Мо: он убил отца и брата, все придворные чины подавали на него жалобы, а государь его покрывал — и тот остался целехонек!
У Сун Мо был ещё двоюродный дядя и два троюродных, которые по закону могли наследовать титул Инго-гуна. Но Сун Мо подал бумагу — и государь упразднил самый титул. Родичи рвали и метали, грозились убить Сун Мо, а при встрече не смели и пикнуть.
Пусть дядя едет на северо-запад.
Юг богат, туда рвутся многие, и места там достаются тем, у кого есть покровители; служить там сложно, чуть оступился — и пропал. Северо-запад беден, зато нравы проще и люди прямее — это не худо.
Так размышляла Доу Чжао и тихонько вздохнула.
※※※※※
Через два дня дядя с тёткой и тремя дочерьми уехал в Аньсян. С тех пор они появлялись в доме Доу только каждые семь дней — возжечь благовония перед алтарём матери — и с роднёй Доу не общались. Когда отслужили тридцать пять дней, гроб матери отвезли на родовое кладбище.
Её поминальную табличку должны были на три года поставить в малой кумирне Западной усадьбы, а затем перенести в родовой храм Доу в Бэйлоу.
Внешне всё было тихо, никаких пересудов о матери не доносилось. Зато о том, что дядя распродаёт поля и набирает денег на поездку в столицу за должностью, узнала даже Доу Чжао.
Она горько усмехнулась.
Жить по соседству плохо именно этим: любое дуновение ветра тотчас становится известно.
Недаром в прошлой жизни дядю постигла неудача!
Семья Доу прислала две тысячи лянов серебра — дядя вернул всё до последней монеты.
Третий дядюшка тревожился:
— Жуйфу затаил на нас обиду. Дружба нескольких поколений вот так и кончилась, — сокрушался он.
Дед лишь отмахивался:
— Так устроен мир: долго вместе — непременно разойдутся, долго врозь — непременно сойдутся. Нечего вздыхать.
Но Третий дядюшка всё же хотел загладить вину и через людей предложил купить сто му леса из приданого тётки по цене на два ляна выше рыночной. Тётка отказала.
Доу Чжао делилась с Тонян:
— Дядя с тёткой уж слишком честные. Я бы на их месте и землю продала, и обиды не простила.
Тонян, штопавшая при лампе чулки для неё, изумлённо округлила глаза:
— Это было бы… бессовестно.
Доу Чжао опешила, потом рассмеялась:
— Выходит, в душе я всё-таки из рода Доу!
Тонян не поняла.
Доу Чжао не стала объяснять и спросила:
— Чем занимается наложница Ван?
Через Тонян она пользовалась людьми, оставшимися от матери, — очень удобно.
— Как обычно, — отвечала Тонян. — Сидит взаперти, рано ложится. Любую еду и питьё сначала пробует её служанка Цюнфан.
— Вот как, — протянула Доу Чжао.
Вбежала Сюаньцао:
— Сестрица Сусинь! Сестрица Сусинь! Во дворе Сися случилось!
Доу Чжао была ещё ребёнком, и служанки при ней не остерегались.
Тонян, равнодушная к чужим делам, нехотя спросила:
— Что случилось?
— Кто-то подложил в вазу во внутренних покоях наложницы Ван кусок мускуса! Если бы не мамка Ху — быть беде!
Тонян покосилась на Доу Чжао.
Та слушала, широко раскрыв глаза, с явным интересом.
Тонян пришлось поддержать разговор:
— Какая беда? Я слышала, мускус — лучшие духи.
— Мамка Ху говорит, от мускуса может случиться выкидыш, — понизила голос Сюаньцао. — Наложница Ван не велела болтать, да у мамки Ху голос — колокол, мы всё слышали.
— А, — отозвалась Тонян; она и вообще была неразговорчива, а тут и подавно.
Сюаньцао облокотилась о лежанку и не унималась:
— Сестрица Сусинь, как думаешь, и впрямь кто-то хочет навредить наложнице Ван? Недавно мамка Ху кричала, будто ей в еду яду подсыпали, а старшая госпожа с Третьей госпожой полдня разбирались — оказалось, просто порошок хуанциня. Теперь вот мускус… Кто и зачем мог бы ей вредить?
— Откуда мне знать! — без интереса ответила Тонян.
Сюаньцао, разочарованная, поболтала ещё немного и убежала шушукаться с Цюкуй и другими.
Тонян посмотрела на Доу Чжао.
— Вокруг наложницы Ван слишком много пересудов, — сказала та. — Скажи матери Динсян: Динсян уже не маленькая и просватана, пусть лучше пораньше заберут её из усадьбы.
Тонян кивнула, но во взгляде её, обращённом к Доу Чжао, мелькнуло лёгкое сомнение.
«Эх!» — вздохнула про себя Доу Чжао.
В малолетстве есть и выгоды, и невыгоды.
Хорошо ещё, что рядом Тонян. Будь кто другой — давно бы в ужасе разбежался!
А Ван Инсюэ, однако, крепкий орешек: такое выдержала.
Не припугнуть ли её ещё разок?
Доу Чжао раздумывала, а наутро пришла весть: Ван Инсюэ родила дочь.
Глядя на пышно цветущий за окном гранат, Доу Чжао удовлетворённо кивнула и спросила Тонян:
— Какое сегодня число?
— Двенадцатый день пятой луны.
В прошлой жизни день рождения Доу Мин был третьего числа седьмой луны.
Выходит, в этой жизни Доу Мин будет праздновать его в двенадцатый день пятой луны.
В прошлой жизни Доу Мин родилась недоношенной.
Что теперь скажет Ван Инсюэ о её рождении?
Доу Чжао было очень любопытно.
Она велела Тонян:
— Одень меня понаряднее. Пойду навещу сестрицу.
Тонян позвала Юйцзань, вместе они переодели её в летнее платье из серебристо-лунного газового шёлка и проводили к Ван Инсюэ.
Там уже были Третья тётушка и тётушка Дин, толпились служанки, ходившие за Ван Инсюэ.
Доу Шиин держал на руках ребёнка. Увидев Доу Чжао, он — что бывало редко на его помрачневшем лице — улыбнулся:
— Шоугу, это твоя сестрица! — И присел, чтобы ей было видно малютку.
«Сморщенная, как обезьянка, — чего тут смотреть!» — мысленно фыркнула Доу Чжао, но всё же с улыбкой приблизилась:
— Сестрица такая крошечная!
Она взглянула на Ван Инсюэ.
Та полулежала, откинувшись на большие подушки. После родов лицо её было бледно, но в этой бледности сквозила хрупкая, трогательная прелесть.
Поймав взгляд Доу Чжао, она судорожно вцепилась в край одеяла.
С того самого разговора она избегала девочку.
Доу Чжао слегка улыбнулась и спросила отца:
— Можно мне подержать сестрицу?
— Конечно! — улыбнулся Доу Шиин и погладил старшую дочь по голове.
— Нельзя! — испуганно привскочила Ван Инсюэ.
Все посмотрели на неё.
— Я хочу сказать… Шоугу ещё мала, — торопливо пояснила она, — вдруг не удержит…
— А можно мне каждый день приходить смотреть на сестрицу? — перебила её Доу Чжао и, склонив головку, захлопала большими глазами.
— А не пойдёшь играть с Сюаньцао и другими? — через силу улыбнулась Ван Инсюэ. — Пойдёшь к сестрице — нельзя будет играть!
— Сестрица лучше всяких игр! — не задумываясь, ответила Доу Чжао и, задрав голову, спросила отца: — Папа, можно мне смотреть на сестрицу?
— Можно! Отчего же нельзя! Будешь приходить, когда захочешь, — отвечал Доу Шиин; старшая дочь казалась ему такой послушной и доброй. Он отдал ребёнка кормилице и взял Доу Чжао на руки. — Ты теперь старшая сестра. Береги сестрицу, поняла?
— Поняла! — громко ответила Доу Чжао и сладко улыбнулась, сощурив глазки.
Доу Шиин не удержался от похвалы:
— Умница ты наша!
Доу Чжао с улыбкой перевела взгляд на Ван Инсюэ.
А у той сердце падало всё ниже.
Взгляд и лицо Доу Чжао в тот день были вовсе не детскими. И ведь она вправду родила дочь!
Всё это было до того странно, так пугало!
Будто под кожей Доу Чжао прячется… какое-то чудовище… сорвёшь кожу — а там нечто хищное… И никто ничего не замечает.
Пальцы Ван Инсюэ похолодели. А Доу Чжао тем временем сползла с рук отца, подбежала к кормилице и ухватила сестрёнку за мягкие младенческие волосики.
— Папа, гляди, у сестрицы волос меньше, чем у меня!
Кормилица растерялась и взмолилась шёпотом:
— Четвёртая госпожа, отпустите!
Доу Чжао не слушала её и улыбалась отцу.
Доу Шиин подошёл, внимательно посмотрел на младшую дочь, перевёл взгляд на старшую и серьёзно произнёс:
— Да, у тебя больше.
Доу Чжао радостно осклабилась.
Кормилица беспомощно взглянула на Ван Инсюэ.
Та уже оцепенела от ужаса и лишь спустя время, сдерживаясь, ласково проговорила:
— Сестрица ещё маленькая. Нельзя её за волосики.
Доу Чжао мысленно хмыкнула.
Она, конечно, знала: младенца за волосы не тягают.
Доу Мин ещё не способна к сопротивлению — побеждать её бесчестно, и она не причинит ей вреда.
Ей нужно было лишь попугать Ван Инсюэ.
Когда-то та заставляла её страдать молча; теперь пусть сама изведает это чувство.
---
Глава двадцать четвёртая. Помыслы
Доу Чжао с улыбкой выпустила волосики Доу Мин, но тут же потыкала её в щёчку.
У Ван Инсюэ сердце подкатило к горлу.
— Сестрица ещё маленькая! Нельзя в щёчку! — вырвалось у неё резче, чем следовало.
Тогда Доу Чжао принялась трогать ручки младенца.
«Она нарочно!»
Ван Инсюэ закипала.
Чем вредить ребёнку за спиной, заслужив у взрослых попрёки за озорство, — лучше делать это на глазах у всех: скажешь «она ещё несмышлёная» — и вся вина будто и не вина…
Не ребёнка родила Чжао Гуцю, а сущее наваждение!
От этой мысли Ван Инсюэ, как ни старалась держаться, не сумела скрыть напряжения в лице:
— Шоугу, и ручки сестрице трогать нельзя!
Доу Шиину это пришлось не по нраву.
Шоугу ведь просто хочет поласкать сестрёнку. Если бы она по неразумию сделала больно, ребёнок бы заплакал. А девочка преспокойно лежит на руках у кормилицы — значит, Шоугу очень осторожна.
Он решил, что Ван Инсюэ слишком трясётся над своим ребёнком и чересчур строга к Шоугу.
Третья тётушка и тётушка Дин думали так же. Обе, однако, молчали: первая лишь по поручению Доу До временно вела хозяйство Западной усадьбы и в семейные дрязги встревать не собиралась; второй по своему положению слова держать не полагалось. Но это не значило, что у них не было своего мнения. Особенно у Третьей тётушки: она ведь была законной женой. Перед семьёй Чжао она, разумеется, держала сторону Доу, но за закрытыми дверями глубоко презирала наложницу, пробравшуюся в дом нечистыми путями.
Хмыкнув про себя, она с улыбкой подняла Доу Чжао на руки и мягко увела от Доу Мин:
— Ах ты, глупышка! Не шали: не задень сестрицу!
Всему есть мера.
Ван Инсюэ и так уже на взводе.
Она ведь трёхлетний ребёнок. Если довести Ван Инсюэ до крайности, та, чего доброго, забудет об осторожности и применит силу — это было бы ни к чему!
Доу Чжао, улыбаясь, обняла Третью тётушку за шею.
Тётушка похвалила её: «Умница», — и сказала Доу Шиину:
— У наложницы Ван всё устроено. Я пойду. Если что — пришли ко мне человека.
Ван Инсюэ разродилась вчера за полночь, и Третья тётушка с тётушкой Дин провозились до сих пор.
Доу Шиин рассыпался в благодарностях и вместе с тётушкой Дин пошёл провожать Третью.
А Ван Инсюэ наказала своей доверенной мамке Ху:
— Впредь не подпускай Шоугу к малышке. И ни за что не оставляй их вдвоём.
Мамка Ху опешила:
— Не лучше ли иначе? Четвёртая госпожа — законная дочь из главного дома. Если она подружится с нашей барышней — что может быть лучше…
— Ты не понимаешь, — с содроганием проговорила Ван Инсюэ. — С этим ребёнком… что-то нечисто. И сама будь с ней настороже. — Видя, что мамка Ху отнеслась к её словам без должного внимания, она, поразмыслив — ведь все дела в её доме вела именно мамка Ху, — пересказала ей слова Доу Чжао. — …Ну скажи, откуда трёхлетнему ребёнку такое знать?
Мамка Ху задумалась:
— Может, кто-то её надоумил?
— Невозможно! — отрезала Ван Инсюэ. — Чжао Гуцю не стало. Кому ещё в доме заниматься такими пакостями?
А мысли её невольно потекли вспять.
Тогда её помолвку разорвали, а Чжао Гуцю как раз выходила замуж.
Семья уже не могла достойно ответить семье Чжао дарами, и мать, стыдясь, послала её с десятью лянами серебра в подарок. Ей это казалось жалким, и она выбрала из свадебных даров семьи Лэй два отреза доброго шёлка — алый и жёлтый — и спешно вышила два платочка.
У Чжао Гуцю в уголках глаз и бровей не пряталась радость — ни тени тревоги или грусти перед разлукой с домом.
Гости подшучивали над нею.
А она, ничуть не стесняясь, отвечала:
— Я каждый день мечтала выйти за него. Теперь мечта сбылась — ну никак не могу печалиться!
Все так и покатывались со смеху. А у неё к зависти примешалось любопытство.
Когда за невестой приехал свадебный поезд, она тайком ходила смотреть.
Высокий гнедой конь нёс жениха в алом; лицо — белое, как яшма, глаза — ясные, как утренние звёзды; радость его так и хлестала через край, и эта картина неизгладимо отпечаталась у неё в душе.
Потом дома становилось всё труднее; брат всё не мог устроить брак; сватались к ней то вдовцы, то бездельники без занятий, то убогие… Она вспоминала замужество Чжао Гуцю, и собственная участь казалась ей всё горше.
И вот однажды, когда посёлок навестил цзюйжэнь Хэ — сватать её за своего слабоумного сына, который и в двадцать лет мочился в постель, — она встретила Доу Шиина…
Он был таким, как она себе и представляла: мягким, обходительным, заботливым.
Сердце её забилось.
Чем идти за того, кого ей и видеть тошно, — лучше уж за Доу Шиина.
Он хотя бы собою хорош и сердцем добр; с ним не боишься, что поиграют и бросят. А Чжао Гуцю выросла на руках у брата с невесткой, жизни не знает, зла и хитрости в ней нет. В Западной усадьбе мало наследников, а во внутренних покоях нет властной свекрови. Если родить сына, хорошо его воспитать и вывести в чины, то с её-то происхождением и воспитанием можно будет тягаться с Чжао Гуцю на равных. Чем бы она тогда отличалась от законной госпожи?
Всё она продумала, всё рассчитала — и не ждала, что Чжао Гуцю окажется такой несгибаемой.
А ещё меньше ждала, что после её смерти вокруг неё самой начнут твориться странные дела и она станет изводиться день ото дня, так что ребёнок родится раньше срока, а её связь с Доу Шиином, как шило из мешка, выйдет наружу у всех на глазах…
Как жить дальше?
От этих мыслей виски Ван Инсюэ пронзала тысяча иголок.
Кто же это делает?
В памяти вдруг всплыли глаза Доу Чжао — ясные, но с холодной усмешкой.
«Неужели это Шоугу?
Нет, нет!»
Ван Инсюэ качала головой.
«Ей всего три года… Может, это Чжао Гуцю велела девочке?..
Нет, невозможно!»
Ван Инсюэ шептала, как в бреду.
Отец когда-то говорил: вера в духов и чудеса — от смятения сердца.
Мамка Ху видела, что госпожа сама не своя, и встревожилась:
— Госпожа, вы что-то вспомнили? Знаете, кто вам вредит?
Ван Инсюэ вздрогнула и взяла себя в руки.
Чжао Гуцю мертва. Нечего ей самой себя запугивать!
— Не болтай лишнего, — строго сказала она. — И запомни хорошенько: не подпускай Шоугу к малышке. Ни за что.
Мамка Ху в сомнении кивнула.
Вернулся Доу Шиин.
Ван Инсюэ надела приветливую улыбку:
— Третья госпожа и тётушка Дин ушли?
Доу Шиин буркнул «да» и сказал:
— Шоугу ещё мала. Она ведь просто хотела погладить, подержать. Не поднимай впредь такого шума.
— Я… — Ван Инсюэ хотела что-то сказать, но передумала.
Доу Шиин с детства не знал неудач — таких людей нужно гладить по шерсти.
— Я и вправду слишком разволновалась, — благодушно признала она и подозвала кормилицу с ребёнком. — Глядите, Седьмой господин: брови у малышки — не ваши ли?
Доу Шиин пригляделся и улыбнулся:
— Немного похожи.
Ван Инсюэ вздохнула, погладила редкие волосики дочери и покрасневшими глазами сказала:
— Вы не знаете, как было страшно… Малышка едва не погибла! Хорошо, что была Третья госпожа… Попросите старого господина дать девочке молочное имя: пусть и она причастится его счастья.
Доу Шиин кивнул и ласково ответил:
— Я понял. Ты об этом не думай, поправляйся. При малышке не только люди Третьей тётушки, но и тётушка Дин. Всё будет хорошо.
Ван Инсюэ покорно кивнула.
Доу Шиин поднялся:
— Ты устала, отдыхай. Я пойду в кабинет.
Ван Инсюэ растерялась:
— Вы… не побудете ещё немного?
— У меня не закончены занятия. Зайду попозже.
Ван Инсюэ оставалось лишь послать мамку Ху проводить его.
Доу Шиин стоял у ворот двора Сися и не знал, куда идти.
При виде Ван Инсюэ он всякий раз вспоминал, как умерла Гуцю.
И не мог беззаботно болтать и смеяться с нею.
«Схожу-ка к отцу — попрошу для младшей дочери молочное имя!»
Доу Шиин отправился в Хэшоутан.
Доу До лежал в кабинете на кресле-чжаоуэнъи со свитком в руке, но взгляд его был отсутствующим.
Узнав, зачем пришёл сын, он обмакнул кисть и вывел два знака:
— Шоугу назовём «Чжао», а младшую — «Мин»! — И тяжело вздохнул.
Доу Шиин ничего не сказал; лист с иероглифом «Мин» он отправил во двор Сися, а лист с «Чжао» понёс в главные покои.
Доу Чжао не было.
Юйцзань доложила:
— Четвёртая госпожа в малой кумирне. — Боясь, что господин упрекнёт её в нерадивости, поспешила прибавить: — С нею Тонян.
Доу Шиин пошёл к кумирне.
Доу Чжао сидела на высоком пороге, подперев щёку ладошкой, и смотрела на табличку матери.
Закатное солнце отбрасывало в кумирню её длинную тень.
У Доу Шиина заломило в груди, будто ударили кулаком, — больно и тесно.
— Шоугу! — Он сел рядом с дочерью. — Что ты здесь сидишь?
Голос его был мягок, как мартовский ветер.
Доу Чжао обернулась и пристально посмотрела на него:
— Я скучаю по матушке.
Раньше она не понимала, почему мать наложила на себя руки.
Теперь, должно быть, поняла: то, что чувствовала мать, глядя на отца с Ван Инсюэ, похоже на то, что чувствовала она сама, слыша хвалы Вэй Тинъюя Доу Мин.
В прозрачных детских глазах отражалась его фигура.
Доу Шиину вдруг стало стыдно, и он не смел прямо смотреть на дочь.
Раз отец молчал, Доу Чжао не видела нужды развлекать его.
На душе у неё было тоскливо.
Глядя на новорождённую Доу Мин, она думала о Доу Сяо, которому предстояло родиться через два года.
Она так старалась, а мать всё равно ушла из жизни. Неужто всё в этом мире предопределено и ничего нельзя изменить?
В прошлой жизни после смерти матери отец тотчас женился и народил с Ван Инсюэ детей. Чем же была для него смерть матери?
Ветер тихо дул; под карнизом кумирни позванивал медный колокольчик — протяжно и умиротворённо.
Вспомнив, что сделал сидевший рядом человек, Доу Чжао не могла больше оставаться на месте.
Она раздражённо поднялась.
И тут услышала тихий голос отца:
— Шоугу, я тоже скучаю по твоей матери. Очень… очень…
Она увидела, как он уткнулся лицом в колени и беззвучно заплакал.
---
Следующая глава 👇